Наверное, никогда нельзя быть готовым к тому, что чей-то массивный кулак прилетит тебе прямо в лицо. Вот и Ёнбок, который за свои почти двадцать лет видел многое — к кулаку в мордельник оказался не готов.

«Ну вот и конец» — пронеслось у него в голове. Он зажмурился и хорошо отработанным движением (жизнь научила!) попытался закрыть лицо руками, но красномордый оказался быстрее. Ёнбок увернулся в последний момент, а удар хоть и прошёл по касательной, но успел обжечь щёку и скулу.

На горизонте заблестел второй кулак. Свет отразился от обручального кольца на руке у громилы. Второй направлялся туда же, куда и первый — на защиту чести «шонельки». Конечный пункт — наглая морда Ёнбока.

Ёнбок зажмурился, готовясь к ещё одной порции боли. Но её не случилось.

Его ангел-хранитель с позывным «классный член» подоспел тут как тут.

— Да ты охренел! — раздалось над Ёнбоком голосом «классного члена». Следом последовал характерный звук ещё одного удара, звонкий «ах» и «ох» (и даже тихое «ах сука!»). И когда Ёнбок открыл глаза, то пред его взором возникла такая картина: Чанбин, который был на голову ниже защитника «шонельки», скрутил последнего в захват, вывернув руку ему за спину. Красномордый был теперь ещё и с разбитым носом, что его лицо даже на удивление сделало краше! С изюминкой! Мадам в красном же пребывала в безмолвном ужасе. Губы её растянулись в беззвучном крике, а лицо побледнело.

— Уважаемый, прошу не нападать на наших работников и не вытаскивать их с рабочего места, — сказал Чанбин обманчиво спокойным голосом. Он сильно сжимал чужое запястье, выворачивая руку в другую сторону и выбивая из рта, нападавшего позорный скулёж.

— Да эта тварь!… Ай, бля, отпусти, кому говорю!

— Рот закрыл, урод! И не матерись тут, — добавил Чанбин. В его голосе не осталось ни намёка даже на наигранное спокойствие. Он говорил сквозь стиснутые зубы вкрадчиво и с угрожающими нотками.

Ёнбоку даже в какой-то момент показалось, что этот добрый и с виду глуповатый парень прямо сейчас сломает красномордому руку, и его самого в придачу. И самое приятное было то, что Ёнбок, вроде как, был очень даже «за». Он прижал ладонь к своей щеке и тихо зашипел. Чёртова ссадина заныла, а на пальцах остались капли крови.

— Да отпустите вы его! Отпустите, кому говорю! — заверещала «шонелька». — Пошли, не очень-то мне и нужна сдача… Идём-идём! — стала подталкивать своего подбитого мужчину дама в красном, уводя его от греха подальше. — У вас тут дурдом какой-то, я в ваш гадюшник ни ногой больше! — добавила она уже уверенным тоном в самых дверях. — Нанимаете на кассу всяких хабалок!

— Я твою фотку на входе повешу, урод! Тебя никто не пустит! — крикнул им вдогонку Чанбин, а потом уже, смягчившись, спросил у Ёнбока:

— Ты как?

— Сама она хабалка, — ответил Ёнбок скорее на автомате, выпуская аварийные иголочки из слов аки рыба-ёж, но с первого взгляда было понятно — что пребывал он в полнейшем шоке и выглядел перепуганным до усрачки.

Его руки дрожали. Смотря на свои ладошки пустым взглядом, он осел на кресло. На пальцах правой руки виднелись небольшие кровавые разводы. Красномордый хоть и задел его не в полную силу, но след оставил такой, что наутро точно будет синяк.

У Чанбина же после одного взгляда на такого растерянного и беззащитного Ёнбока от злости стало слегка подрагивать всё тело. Ему хотелось догнать того красномордого, и добавить ещё немного красок его лицу. За то, что посмел тронуть и пытался навредить «хрупкому и нежному».

А если бы Бин хотя бы одну лишнюю минуту парковал машину… Думать об этом «если бы» не хотелось. Рот Ёнбока справился бы лучше всяких красных тряпок для быка. И промедли Чанбин хоть минуту, лицо этого «хрупкого и беззащитного» нельзя было бы отличить от той самой красной тряпки.

— Слушай, а тебе обязательно быть такой сукой? — не сдержался Чанбин. У него в голове никак не укладывался тот факт, что у Ёнбока инстинкт самосохранения был буквально на нуле.  — Ты вообще в курсе, что быковать на тех, кто больше тебя реально хуёв…

— Да, — ответил ему неожиданно быстро пришедший в себя Ёнбок. Он, взяв себя в руки, принял свой привычный надменно-расслабленный вид и добавил. — Да, мне обязательно быть, как ты выразился, сукой.

Бывает ситуации, когда слов не остаётся. Это и была та самая ситуация. Чанбин открыл рот, ничего умного не придумал, да и закрыл его нахуй.

— И зачем я вообще спросил, — пробубнил себе под нос «классный член». — Вот кнопка для сдачи, — добавил он, тыкнув на кругленькую на автомате.

Касса издала протяжный скрип, но успешно открылась, чуть не заехав Ёнбоку по голове.

Чанбин кивнул сам себе (мол, да, я лох, но жить можно!) и решил дождаться этого «хрупкого и нежного» (припизднутого) в машине. Там подремать можно полчасика, да и мысли в порядок попытаться привести. Как всегда безуспешно, но попытаться можно! Так вот, Чанбин уже развернулся, чтобы выйти и проветриться, как ему в спину прилетело совсем тихое:

— Спасибо.

В первые секунды доверие к ушам было ниже нуля. Показалось! Галлюцинации на фоне недосыпа, не иначе. Но когда Бин обернулся через плечо и увидел лицо Ёнбока, то понял, что не ослышался. У того была маска надменности на лице, но глаза! Там точно было что-то такое, с оттенком благодарности, даже пусть совсем чуть-чуть.

Чанбин вон вообще не знал, что Ёнбок так умеет! Что тот пользовался таким словом! И даже сказал его Чанбину!

Сердечко «классного члена» ёкнуло. Он моментально растаял. В такого хрупкого, беззащитного и благодарного ему захотелось влюбиться.

Но всего на мгновения. Рыба-ёж вновь надулась, выпустив иголки, которые на этот раз воткнулись Чанбину прямо в грудь. 

— Что смотришь? Хочешь, чтобы я отсосал тебе за помощь или что-то ещё? — вылетело из того хрупкого, беззащитного и благодарного. У которого да, там какие-то нотки в глазах были, помните? Забудьте!

— Слава господи, показалось, — ответил сам себе Чанбин. Влюбляться ему резко перехотелось. — Я в машине подожду до конца твоей смены, постарайся больше ни с кем не драться. — бросил уже Ёнбоку Чанбин, а потом смягчился и добавил, — но если страшно станет, то звони, я приду и вообще…

Он хотел было сказать что-то ещё, но просто махнул рукой и поплёлся в машину. Ему нужно было привести чувства в порядок. Опять да. А Вы что думали? Он ещё с прошлых разов не прибрался, бардак там — жуть!

И как только за его спиной закрылись автоматические двери, Ёнбок позволил себе расслабиться. Из него в момент словно вытащили стержень, которой держал его тело в положении «неебически ровно». Он осел на пол и обнял свои колени руками. Пальцы на его руках продолжали мелко дрожать. Ему малодушно хотелось разрыдаться, но он делал это так давно, что уже и не помнил, какого это и с чего вообще начинать. Несколько быстрых слезинок скатились по его щекам, но Ёнбок тут же стёр их. Он сильно закусил щеку изнутри, отвлекая себя от жжения в щеке.

Телефон повторно пикнул, напоминая о пришедших ранее сообщениях. Ёнбоку не нужно было открывать их, чтобы угадать, что там написано. Он знал Цезаря слишком хорошо. Он сам частично и сделал его таким.

Где-то в груди неприятно кольнуло. Жжение в щеке отошло на второй план. 

— Я же говорил ему не связываться с ним. Говорил же, — сказал себе под нос Ёнбок, от злости сжав телефон в пальцах. 

Говорил, но было уже поздно. 

Мотылёк подлетел к огню так близко, что его крылышки уже начали опаляться.

***

Клуб брошенных и страдающих за обедом занял чей-то чужой стол, прямо по центру столовой. В выходные, как сказал Шут, «можн когда хош и скока хош». Это он про походы в столовую и о страданиях по безответной любви. И да, на второе тоже нужно своё время.

Феликсу ни первого, ни второго не хотелось. Кусок в горло, как назло, не лез, а от мыслей о Цезаре уже тошнило. Но Шут сказал, мол, так надо! Выйти в свет, себя показать! Говорил так убедительно, что Фел на всё согласился, а теперь жалел и хотел поскорее свалить к себе в комнату и не выходить от туда до конца своих дней.

Во-первых, с Цезарем пересекаться не хотелось. А во-вторых, пересекаться не хотелось ещё и с Ангелом. И если первый товарищ вызывал в Феле ненависть и другие разные чувства, то при мыслях о втором становилось стыдно. Феликс в душе не знал, как он будет оправдываться перед единственным хорошим человеком в радиусе десяти километров.

И только Феликс стал разрабатывать в своей голове план избегания Ангела, как тот зашёл в столовую через главный вход. Он сегодня был одет как простой смертный: в белую футболку на пару размеров больше и спортивные шорты до колен. Волосы его находились в творческом беспорядке, а в таких шмотках он походил на ещё одного застрявшего на выходные в клоповнике ученика, но никак не на учителя. 

— Та не ссы, малой, он к тебе не подойдёт, пока я рядом, — заверил его Шут, провожая вошедшего взглядом.

И правда. Ангел, только заприметив Шута, моментально потерял к Феликсу всякий интерес и пошёл в другую сторону, направляясь к столикам с едой.

— А это… А это почему так? — спросил его Феликс, удивлённым взглядом провожая чуть сгорбленную спину Ангела.

— А это, Мотылёк, уметь надо, — со знанием дела ответил ему Шут, не ответив на вопрос ровно нихуя. — Куришь, кстати? — он ловко перевёл тему, достав из кармана джинс начатую помятую пачку. 

— Курю, — кивнул Фел.

— Это плохо, — выдохнул Шут и осуждающе покачал головой. — На вот, — добавил он, протянув ему одну сигаретку марки «да ну нахуй даже в чёрный день такое в рот брать». — Ты морду-то не криви, когда от души дают. Тут до ближайшего магазина километров пятьдесят, если не больше. Бери что дают и не пизди, когда с тобой от чистого сердца делятся.

Феликс сигаретку от чистого сердца принял без лишнего пиздежа и спрятал её в карман. День автоматически становился лучше.

— А бра… — начал было Феликс, но осёкся. Называть того парня «братом» после целой недели в интернате, язык не поворачивался.  — Этот, ну, Ёнбок. Он говорил, что Питон может достать что угодно.

— Может, — кивнул ему Шут, — кроме алкоголя и сигарет. Их кто-то из деревенских по договорённости к забору приносит под выходные. Если с таким поймают на территории — считай смерть!

Он наклонился ближе к Феликсу и, понизив голос, добавил:

— Питона с Цезарем как-то поймали с рюкзаками на территории, но ты у них лучше не спрашивай о том случае. Так о чём это я! Курить хотят все, а сигарет на неделю у нас ограниченное количество, смекаешь, о чём я? На всех не хватит. Но с членом клуба разбитых сердец делиться — это святое. Так что со следующего похода мне пачку отдашь.

Феликс прикол из разряда «я тебе одну, а ты мне потом пачку» не оценил, но возмущаться не стал. В этот их следующий поход он, может, уже дома будет на кроватке у себя валяться и норм сиги дымить. Или вообще курить бросит, шут его знает.

— Кстати, а чем мы занимаемся в клубе разбитых сердец? — для поддержания диалога решил спросить Феликс.

— А всем понемногу! Курим, улыбаемся через силу, делаем вид, что всё нормально, держим всё в себе, иногда плачем под душем, но обязательно, чтобы вода была холодной, не перепутай! В общем, забот полон рот, не соскучишься! — перечислил Шут, поочерёдно загибая пальцы. Потом он осмотрел свои ладони и задумался, не упустил ли он что-то важное. Он говорил обо всех этих вещах своим будничным несерьёзным тоном, но от пункта про «плакать под душем» Феликс как-то сразу погрустнел.

— И часто ты всё это делаешь?

— По настроению. Время от времени, — с широкой улыбкой на губах ответил ему Шут. — Но с душем не увлекайся. Я так в прошлом году воспаление лёгких подхватил. Чуть не помер.

И только Феликс хотел спросить, по кому так сильно убивался Шут, как на горизонте появился «он». «Он» вошёл в столовую в гордом одиночестве и, окинув помещение взглядом, остановился на столике, который занимал клуб безнадёжно влюблённых дурачков.

— Бля, — выдохнул Феликс и опустил взгляд в тарелку.

Дурацкое сердце забилось в разы быстрее. Феликс буквально чувствовал на себе взгляд Цезаря. Идея пойти в столовую и показать себя миру ещё никогда не казалась такой охуительно тупой. Нужно было сидеть себе в комнате и не отсвечивать, пока всякая хуйня в голове не перемрёт и не прекратит устраивать саботажи в сердечном отделе, переворачивая всё с ног на голову.

— Да не дёргайся ты так, — абсолютно спокойным тоном сказал Шут. — Сиди себе спокойно. Пусть Цезарь смотрит, если ему так хочется. А ты в ответ не смотри, пусть помучается. — добавил он и, улыбнувшись, помахал предмету разговора. Феликс от такого ловкого приёма побледнел. В голове крутилось только «не дай боже он позовёт собакосутулого сюда!».

И Вселенная в тот день была явно на его стороне. Цезарь, даже не помахав Шуту в ответ, подошёл к столу с едой и завернул что-то в салфетку, забрав с собой. И Феликс вдруг вспомнил, что тот так делал и раньше. Вот и теперь, пришёл только для того, чтобы обзавестись едой для своего личного Феликса (в народе Злыдень).

Феликс же (в народе Король Задохликов), следуя совету Шута, отвернулся в сторону, делая вид, что ему эти макаронины в тарелке ой как не до пизды. А Цезарь же — наоборот. До пизды и точка.

И только Феликс облегчённо выдохнул, проводив удаляющегося Цезаря взглядом, как с другой стороны столика к ним подкрался (на цыпочках, не иначе!) Ангел.

— Вот же блять! — испуганно воскликнул Феликс, хватаясь за сердце и от страха подпрыгивая на стуле.

— Я тебе дам «блядь»! — вяло замахнулся в его сторону Ангел, но тут же опустил ладонь, так и не дав Феликсу подзатыльник. — Пошли, подкидыш, будешь мне исповедоваться.

— Святой отец, кажется, я нагрешил! — моментально вмешался Шут, подскакивая с кресла и закрывая Феликса собой, — оставьте подкидыша и исповедуйте меня, у меня так много тайн и грехов! Ай!

— Угомонись, Джисон, — бросил ему Ангел после того, как влепил тому подзатыльник. — Я с тобой ещё за выходку с охранной не разобрался. Тебе повезёт, если это не дойдёт до директора, а то…

— Директор в этом танце страсти меня волнует меньше всего, мой дорогой Ангел. Танго — только для двоих, вы ведь знаете это?

— А как называется тот танец, где моё колено встречается с твоим лицом, если ты прямо сейчас не заткнёшься? — вопросом на вопрос ответил ему Ангел.

— Не знаю такого танца, — с абсолютно честным лицом ответил ему Шут и послушно сел на свой стул, открывая Ангелу (Демону! настоящему Демону!) доступ к Феликсу.

— За мной, мой дорогой Мотылёк, будем с тобой знакомиться, — сказал Демон тоном, не предвещающим ничего хорошего. Тон этот сопровождала полуулыбка, которая хуй знает, что значила. Либо прибьют, либо приголубят — третьего не надо! Казалось, Ангел и сам ещё не решил, что с этим самым подкидышем (в народе — Мотылёк) делать.

Феликс на чистых инстинктах (отдел самосохранения наконец-то вернулся с обеденного перерыва) вцепился в руку Шуту. Он сказал ему одними губами:

— Помоги.

В надежде, что товарищ по клубу разбитых сердец и тут ему поможет. Вновь закроет, сморозит что-то нелепое и даст Феликсу хотя бы маленький шансик на свалить.

Но хуй там был!

— А я его как раз к Вам, мой милый Ангел, и вёл! — в воздухе переобулся Шут, отцепляя  пальцы Феликса от своей руки. — Но если Вы вдруг передумаете, я всегда к Вашим услугам, и готов вместо Мотылька на всё ответить.

— Свободен, — сквозь стиснутые зубы бросил ему Ангел. Улыбка его всё сильнее из доброй становилась скорее не очень.

Шут, блядь! Ну помог, так помог!

***

Цезарь вертел телефон в руках и всё никак не мог нажать на вызов. На экране был открыт контакт «Брут» с бабочкой на аватаре.

Один оборот, другой. Цезарь раздражённо цокнул и нажал на вызов. На той стороне послышались долгие гудки. Бабочка имел привычку долго не брать трубку. Особенно если звонил кто-то, кого он слышать не хотел.

— Твоя настойчивость начинает утомлять, — раздалось на том конце провода скучающим тоном с надменными нотками. — Выглядит довольно пошло, не находишь? Не в твоём стиле.

— Если бы ты не хотел говорить, то добавил бы меня в чёрный список уже как месяца три назад, дорогой Брут, — ответил ему Цезарь, прижимая телефон к уху.

Ёнбок в его трубке, услышав обращение, заливисто рассмеялся.

— Я забыл о тебе, мой дорогой Цезарь, в первый же день летних каникул. Собственно, какого чёрта?

— Одна ебаная крыса натворила дел и сбежала, отправив вместо себя свою дешёвую копию. Не посоветуешь, что нам с ней делать?

Ёнбок недовольно цокнул на той стороне трубки и тяжело вздохнул.

— Слышу в твоём тоне раздражённые нотки. Неужели твоя «игра» обернулась против тебя же?

— Не неси хуйни, а, — расслабленным тоном ответил ему Цезарь. — Когда он уедет?

— А что, Феликс тебя обижает? — в нахальной манере усмехнулся Бабочка. Тут пришла очередь Цезаря раздражённо цокнуть. Карандаш, которым он водил по бумаге, вырисовывая линии, порвал листочек, сделав в нём дырку.

— Вот же блядь, — тихо выругался Цезарь, со злости смяв его и запустив в противоположную стену. Скомкыш отскочил от стенки и упал в кучку таких же скомканных и пробитых карандашом.

— Всё та-а-ак серьёзно? — заинтересованно протянул в трубке Бабочка. — Если бы сказал, что мараешь бумагу его портретами, я бы и вовсе решил, что ты и правда влюбился, — в шутку добавил он, даже не догадываясь, что угодил в самую точку.

Рука Цезаря, сжимающая карандаш, замерла над бумагой. Он добавлял последние штришки на быстрый набросок. Маленький шрамик на щеке и ещё один едва заметный на подбородке.

— Не неси хуйни, — в очередной раз повторил Цезарь. — Когда он уедет?

Бабочка на том конце провода тихо рассмеялся.

— Ох, Цезарь-Цезарь.

Цезарь раздражённо цокнул, разломав карандаш пополам.

Один быстрый набросок ещё ничего не значил.

Но что ему делать со всей этой кипой листков, вырванных из блокнота, на каждом из которых был изображён Мотылёк?