Yariil 

Меня  отправили на летнюю практику до 31 мая. Продолжений в ближайший месяц не будет, и дело даже не во времени, а в том, что с нормальным мобильным интернетом тут полная беда. Писать и выкладывать что-то адекватное в таких условиях просто нереально.
В качестве извинения всем подписчикам подписка будет продлена на 60 дней. Надеюсь на ваше понимание.

Сначала думал просто добавить подписчикам дни напрямую, но на бусти так нельзя. И максимальный бесплатный период ограничен 30 днями, поэтому в конце мая будет ещё одна ссылка на продление

https://boosty.to/yariil/subscription-level/3913204/promo/159124?linkId=49cb1a5f7e982eeebb09d99f85f20e4d

Ссылку переделал, должна работать

 Давно хотел написать по этому фильму. Я очень люблю ужасы, но нравятся мне немногие. «Jester» — как раз из таких, на твердые 7 из 10. Второй фильм, правда, подкачал, и это было обидно. Поэтому я решил чуть-чуть всё исправить.

P. S. Оказалось, что исправлять в уже дописанных главах нужно довольно много.

А ещё меня закинули на месяц на практику в другой город, что там будет по свободному времени пока не знаю. 

 
 
Первый раз Макс достала швейную машинку шестого сентября, через десять минут после того как за мамой закрылась дверь. 
Ткань лежала под кроватью с августа. Макс в тот день вытащила коробку из-под пыльных штор и маминого свадебного платья, откинула крышку — и пальцы сами потянулись к чёрным складкам на дне. Ткань была плотной, жёсткой и чем-то старым. Макс провела ладонью по ней — и в груди что-то дёрнулось, горячо, как когда находишь потерянную вещь которую даже не искал. Она вытащила отрез целиком, расправила на полу — и смотрела на него долго, минут пять, не двигаясь. Ножницы лежали рядом.  
Перед глазами уже была не ткань. Макс видела чужое крыльцо — свет из приоткрытой двери, силуэт в проёме. Она звонит. Дверь открывается шире. Человек смотрит на неё — не мельком, не из вежливости — смотрит и ждёт что она сделает. Она достаёт карты. Раскрывает веер. Показывает. И на лице того человека — незнакомого, который видит её в первый раз и не знает что она «та самая фокусница из школы» — происходит то самое. Брови ползут вверх. Дыхание останавливается на полувдохе. Он не может отвести взгляд, потому что только что на его глазах случилось невозможное и он не понимает как. 
Макс шила по вечерам. Из соседней комнаты бормотал телевизор — мама смотрела новости, и пока она смотрела, никто не заходил, никто не спрашивал что ты тут делаешь. Макс раскладывала выкройку на полу, прижимала коленом, вела иглой — медленно, строчка за строчкой. Линия уходила вбок — она останавливалась, смотрела, распарывала. Снова. Воротник она переделывала три раза: первый лёг криво, второй — слишком узко, третий наконец сел как надо, она провела по нему пальцами и только тогда выдохнула. 
Солнце за окном начало уходить всё раньше — и она не заметила, когда по вечерам стало совсем темно. Макс включала настольную лампу и шила дальше, пока пальцы не начинали соскальзывать с иглы сами. Она никуда не торопилась. Плащ рос под руками каждый вечер — рукав, полы, подкладка — и этого было достаточно 
Когда она, наконец, сшила последний шов, Макс встала, размяла затёкшие плечи и понесла плащ в ванную — там было большое зеркало. Надела. Застегнула воротник. Расправила полы. Посмотрела. 
Левый рукав был короче. Не сильно — сантиметра два, может три — но заметно. Запястье торчало, манжета не доходила до косточки. Макс подняла обе руки, свела их вместе — правый рукав накрывал кисть полностью, левый обрывался на полпути. Она так и стояла, глядя на своё отражение. Потом опустила руки, стянула плащ через голову и повесила на спинку стула. 
Завтра переделаю, сказала она себе. 
Завтра она его не достала. Прошёл день, другой. Потом неделя. Каждый раз, проходя мимо, она видела чёрную ткань на спинке — и что-то в груди сжималось коротко, неприятно. Она отводила взгляд. Начался октябрь. Плащ висел. Макс больше не говорила себе «завтра». Она просто смотрела на него иногда — и думала: издалека не будет видно. 
Карты Макс положила в карман ещё утром. Достала, проверила — колода легла ровно, без перекоса, веер раскрылся с первого движения, карта к карте. Убрала обратно. Через десять минут достала снова и проверила ещё раз — на всякий случай, просто чтобы знать наверняка. 
Маршрут она продумала заранее: Кленовая от начала до конца, потом свернуть туда где всегда много народу — к площади, к магазинам. Фокусы выбрала лучшие — те которые никогда не сбоят, которые она делала сотни раз и знала каждое движение не думая. 
В половине седьмого Макс вышла в коридор. Плащ на ней, карты в кармане, цилиндр надет — она была готова.  
Мама была у зеркала в прихожей. Красное платье, тушь в руке — она вела кисточкой по ресницам медленно, сосредоточенно, от корня к кончику, глядя только на своё отражение. Макс сделала шаг — половица скрипнула. Мама скользнула взглядом по её отражению в зеркале — на секунду, не больше, как проверяют время на часах которые уже смотрели минуту назад. Глаза вернулись к ресницам. 
— Куда собралась? 
Голос был ровный, взгляд не отвлекался от отражения. 
— Колядовать, — сказала Макс. В груди что-то дёрнулось — лёгкое, почти радостное — она же стоит прямо здесь, в плаще, в колпаке, мама сейчас посмотрит нормально и увидит. — Я же говорила на прошлой неделе, помнишь? Я хотела…  
— Нет. Ты слишком взрослая для этого, Макс.  
Макс стояла. Смотрела на мамину спину, на её отражение в зеркале — на то как кисточка идёт по ресницам, медленно, никуда не спеша. 
Она шила этот плащ два месяца. Она переделывала воротник три раза. Она стоит прямо здесь, в трёх шагах, мама посмотрела на неё — посмотрела прямо на плащ — и взгляд прошёл насквозь. Как будто ткань прозрачная. Как будто Макс сама прозрачная. 
Что-то в горле стало твёрдым и горячим. 
У неё было что сказать — ты же видишь, и это сшила сама, просто посмотри — слова были там, в горле, наготове. Макс открыла рот. 
Мама убрала тушь в косметичку. Крышка щёлкнула. Тихо, коротко — и окончательно, как захлопывается дверь в которую ты не успел войти. 
Из детской выбежала Зои. Оранжевый комбинезон, ведёрко-тыква в руках, усики нарисованы чёрным фломастером — один выше другого, правый размазался. Она кружилась в дверях, прижимая ведёрко к груди, улыбалась, и пока ещё не видела лица сестры.  
— Макс тебя отведёт за сладостями. 
Мама взяла сумку с тумбочки, проверила телефон — экран подсветил её лицо снизу на секунду — опустила в сумку. 
— Вернитесь до девяти.  
Каблуки застучали по коридору — быстро, похоже мама опаздывала — дверь открылась и закрылась. Плотно. Обычно. Так же как закрывалась вчера и позавчера и каждый день до этого. 
Макс смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на Зои. Потом снова на дверь. Слова которые она не сказала стояли в горле комом — твёрдым, неудобным, мешали дышать. 
Она пойдёт по Кленовой — по тому маршруту который придумала для себя, через парк. Только теперь она не будет показывать фокусы. Стучать в двери будет Зои. Зои будет говорить «сладость или гадость», а люди откроют и улыбнутся маленькой тыкве с кривыми усиками. Ей дадут конфету, может даже не одну, а Макс будет прсто стоять на несколько ступенек ниже и ждать пока Зои закончит. В плаще который она шила не для этого. 
Зои перестала кружиться. 
Она посмотрела на Макс — просто остановилась и посмотрела — и ведёрко в её руках медленно опускалось, пока не повисло сбоку в одной руке. Небрежно. Как держат вещь которая вдруг перестала быть нужной. Зои молчала. Она ждала — спокойно, ровно, без вопросов — и что-то в этом её ожидании кольнуло Макс под рёбрами, коротко и остро. В семь лет. Она умеет ждать любого ответа и не показывать что чувствует.  
— Мы можем не идти, — сказала Зои. Тихо. — Если ты не хочешь. 
Макс смотрела на неё. На усики — чёрные, кривые, один выше другого, правый размазан. На оранжевый комбинезон который Зои надела ещё в обед и потом весь день ходила и спрашивала «а  сейчас который час, уже пора?» На ведёрко в руке. 
Часть её хотела сказать — ладно, не идём. Снять плащ, лечь на кровать, и просто смотреть в потолок, не думая ни о чём. Эта часть была громкая, настойчивая, тянула вниз, как усталость после долгого дня. 
Но Зои стояла и ждала. Не торопила. Просто ждала. 
— Хочу, — сказала Макс. 
Голос вышел ровнее чем она думала. Ком в горле никуда не делся, но слово прошло мимо него — пролезло, протиснулось. 
Она сняла куртку с крючка. Надела поверх плаща — один рукав сразу выбрался наружу, торчал из-под манжета. Макс одёрнула его вниз, застегнула молнию до конца 
Зои говорила всю дорогу. Про скелет у соседей который от ветра дёргает рукой, про Алекса из параллельного класса у которого каждый год получается самый страшный костюм, про дом где в прошлом году дали сразу три большие шоколадки. Макс кивала иногда, сжимала тёплые пальцы в своей руке — слова доходили вполовину, остальное тонуло в собственных мыслях. 
Кленовая была такой какой Макс её помнила — дом с большой резной тыквой на крыльце, дальше три дома подряд с гирляндами, потом поворот к парку. Она знала где дают много хороших конфет. Она шла по своему маршруту. 
Только звонила не она. 
Зои подбегала к воротам, нажимала кнопку, и стоило двери открыться, как она говорила «сладость или гадость», высоким, радостным голосом. Человек в проёме улыбался, смотрел на маленькую тыкву с кривыми усиками, давал несколько конфет. Макс стояла на пару метров дальше. Ждала. Смотрела.  
Люди улыбались Зои. На Макс не смотрел никто. 
Она стояла в плаще который шила два месяца — в шаге от порога — и была невидимой. 
Левый рукав выбрался из-под куртки. Макс одёрнула его, не глядя. 
Когда они повернули на другую улицу, и Зои пошла к очередному дому, их нагнала группа. 
Макс услышала голос раньше чем увидела — громкий, развязный, знакомый. Что-то под горлом сжалось сразу — быстро, привычно, как сжимается когда знаешь что сейчас будет больно но ещё не больно. Она развернулась. 
Дилан шёл впереди, попивая из стакана — держал его расслабленно, как держат когда никуда не спешишь и знаешь что тебя ждут. Маска зомби была сдвинута на лоб открывая самодовольное лицо. Дилан уже смотрел на Макс — нашёл её взглядом. Макс видела его в школе каждый день последние три года — в коридоре, в столовой, на переменах — и каждый раз когда он замечал её с картами, на лице появлялось это выражение. Не злость. Хуже. Интерес человека которому скучно и который нашёл чем развлечься на минуту. 
Кейн, ещё один одноклассник шел рядом с ним и тыкал в телефон, показывая экран девушке в костюме ведьмы, та смотрела не отрываясь. 
— О, фокусница, — сказал он. — Ну давай, удиви меня. Посмотрим что ты ещё придумала. 
Голос был ленивый. Как у человека который знает фокус заранее — просто хочет посмотреть как ты будешь стараться. 
Макс стояла, и рука ушла в карман сама — она не заметила когда. Пальцы уже держали колоду, чувствовали знакомые углы картона. Можно было уйти, пройти дальше. Он не загораживал дорогу. 
Но что-то внутри — быстрее мысли, быстрее логики — шепнуло: «а вдруг».  
Маленькое слово. Знакомое. Три года оно приходило каждый раз когда Дилан смотрел на неё вот так, и каждый раз она доставала карты, и каждый раз он унижал её, и каждый раз это слово приходило снова. А вдруг именно сейчас. А вдруг именно этот фокус ему понравится. А вдруг он раньше просто невнимательно смотрел.  
Она достала колоду и раскрыла веер — ровно, карта к карте, без зазоров. 
Кейн опустил телефон на секунду — посмотрел на её руки — и поднял обратно к лицу. Не дождался даже пока она начнёт. Просто переместил взгляд в экран, как будто уже видел этот фокус.  
— Выбери карту, — сказала Макс. — Любую. 
Дилан сунул пальцы в веер, не глядя, вытащил карту и посмотрел на неё — быстро, вполглаза — потом сунул обратно, небрежно, как возвращают вещь которую взяли из вежливости. 
Макс стасовала — один прогон, второй — пальцы нашли нужную карту на четвёртой позиции снизу. Она всегда там после этого тасования, если делать правильно. Макс вытащила её. Протянула. 
Валет пик. 
Дилан смотрел на карту. Секунда — всего секунда — пока он смотрит и ещё не сказал ничего. Макс стояла не дышала. В этой секунде он ещё мог поднять взгляд и улыбнуться — удивлённо, по-настоящему — мог спросить как ты это сделала. Макс ждала этого каждый раз — потому что пока он молчит, фокус ещё не закончился.  
— Не та, — сказал Дилан. 
— Твоя карта. — Макс протянула валета ближе. — Валет пик. 
— Не-а. — Он уже отворачивался. — Там другая была, по-моему. 
— Ты вытащил валета пик. 
Рука пошла назад, через плечо, пальцы разжались. 
— Да какая разница. Не помню уже. 
Карта упала. 
Макс поймала её на уровне колена — рука дёрнулась сама, схватила картон прежде чем он коснулся асфальта. Она выпрямилась. Валет пик был в её пальцах. 
Компания уже шла дальше. Дилан сказал что-то Кейну, тот засмеялся. Девочка в костюме ведьмы так ни разу и не оторвалась от телефона. Ни разу — пока Макс раскрывала веер, пока тасовала, пока протягивала карту. Ни разу. 
Макс стояла с валетом пик в руке. Компания уже шла дальше — голоса, смех, шаги — удалялись, растворялись в общем шуме улицы. 
«Не помню уже» 
Четыре слова. 
Она смотрела на карту. На заломанный угол, на потёртую рубашку. Два месяца она шила плащ. Три года назад увлеклась фокусами.  
Что-то в груди сжалось — не больно, тупо, как сжимается когда понимаешь что спорить бесполезно. 
Макс убрала валета в колоду. Он лёг криво — краем вверх, зацепился за соседнюю карту — она почувствовала это пальцами и не стала поправлять. Сунула в карман как есть. 
Она знала. Ещё до того как достала карты — она уже знала как закончится. И всё равно достала. 
Зои подошла незаметно. Она встала рядом, взяла руку Макс, и посмотрела на неё — серьёзно, тихо, как смотрят когда не знают что сказать но хотят чтобы человек знал что ты рядом. 
— Ты сделала правильно, — сказала Зои. Тихо. — Правда. 
Макс посмотрела на неё. Зои не знала что случилось — она не видела как Дилан бросил карту, не слышала что он сказал. Но она видела лицо Макс. И сказала то что нужно сказать когда человеку плохо и ты не знаешь почему. 
Они пошли дальше. Зои молчала — крепко держала руку Макс, иногда поглядывала на неё снизу вверх, но ничего не спрашивала. 
Частные дома кончились. Начались обычные улицы — тротуары, витрины, фонари над перекрёстками. Народу стало больше: компании с масками, родители с детьми, кто-то тащил надувную тыкву размером с себя. Макс шла сквозь это — мимо голосов, мимо смеха, мимо огней — и всё это было как будто за стеклом. Доходило, но не касалось. 
Внутри ощущалась странная тяжесть — не горячая, не острая, просто тяжёлая, как камень на дне озера.  
Макс думала о том как легко её не заметить. Как мама смотрела в зеркало и видела только тушь на ресницах. Как Дилан обронил карту. Как люди в дверях улыбались Зои и взгляд проходил сквозь неё.  
Завтра она придет в школу. И Дилан скажет что-нибудь вроде: «А, фокусница. Попробуй ещё раз меня удивить». И она опять достанет карты. Так будет завтра. Послезавтра. И послепослезавтра. Ничего не изменится.  
Левый рукав плаща торчал из-под куртки. Макс посмотрела на него и не стала одёргивать. Какая разница. 
Они вышли на Мейн-стрит. Здесь горели все витрины, играла музыка из открытых дверей кафе, кто-то запускал фейерверк над крышами. Макс приподняла голову — и увидела. 
Через дорогу, между двумя закрытыми магазинами, светилось одно большое окно. Жёлтый свет за старым стеклом, вывеска которую она знала с восьми лет: «Чудеса Вилли». Он горел всегда — в любой вечер, в любую погоду — тёплый, ровный.  
Макс остановилась. 
Зои посмотрела на неё, потом на витрину, потом на своё ведёрко — доверху набитое конфетами — и кивнула. Серьёзно, по-взрослому. 
— Я уже много насобирала, Макс, — сказала она. — Если хочешь — можем зайти.  
Они перешли дорогу, и Макс толкнула дверь. 
Колокольчик звякнул над дверью. Запах накрыл сразу — бумага, дерево, что-то старое и тёплое, тот запах, который Макс знала с восьми лет. Она вдохнула, и плечи медленно опустились сами по себе — Макс даже не замечала, насколько они были напряжены.  
Зои сразу побежала к дальней полке — там стояли маленькие зеркала в резных рамках, шкатулки с секретами, стеклянные шары. Она брала их по одному, крутила в руках, подносила к свету, серьёзно разглядывала — как изучают что-то важное. Фокусы её не интересовали. Ей нравились всякие красивые безделушки. 
Вилли стоял за прилавком — высокий, сутулый мужчина, в жилетке которая устарела ещё когда Макс пришла сюда в первый раз. Он посмотрел на неё, коротко кивнул  и достал из-под стойки два леденца в форме летучих мышей. Положил на прилавок: один ближе к ней, второй — к Зои. 
Макс раскрыла свой леденец, достала колоду и начала тасовать — стоя у стойки, просто чтобы руки что-то делали. Один прогон, второй, карты шелестели тихо, ровно. Вилли облокотился на стойку и смотрел на её руки. Не торопил. Ждал. 
Обычно Макс приходила сюда показать новый фокус, спросить про технику, посмотреть на старые афиши которые висели на стенах.  
— Я показала фокус Дилану. 
Вилли ждал. 
— У него был валет пик. Я легко его нашла. — Руки шли сами — прогон за прогоном, машинально. — Протянула. Он сказал что это не та карта. Я переспросила. Он сказал что не помнит.  
Пауза. Карты шелестели. 
— А потом бросил её. — Макс остановила руки. — Просто бросил и пошёл дальше. 
Она посмотрела на колоду в своих пальцах. 
— Он помнил. Я знаю что помнил. Он просто… не стал признавать. 
Вилли молчал. Он умел молчать так, чтобы молчание казалось не пустым, а будто пока он молчит, можно говорить всё что угодно и Вилли тебя услышат. 
Он взял у неё колоду — она не заметила как протянула, просто в один момент в его руках появились карты. Пролистал пару раз медленно, без спешки, вытащил одну и положил перед ней на стойку. 
Семёрка червей. Угол заломан.  
Макс не помнила когда это случилось.  
— Со мной всё нормально, — сказала Макс. 
Вилли посмотрел на неё поверх семёрки — долго, серьёзно — и ничего не ответил. Не поверил. 
Она сказала это раньше чем он успел спросить — привычно, как застёгивают пуговицу которую застёгивают каждый день. Вилли посмотрел на семёрку. Потом на неё.  
И сказал — не про карту, не про Дилана, а про что-то отстранённое: 
— Знаешь в чём разница между хорошим фокусом и плохим? 
Макс знала что он скажет. Слышала раньше, не один раз. Но каждый раз это звучало иначе. 
— В плохом зритель ищет подвох. — Вилли тронул заломанный угол семёрки пальцем. — В хорошем — не хочет искать. Он хочет чтобы это было правдой. 
Макс смотрела на карту. 
«Он хочет чтобы это было правдой.» 
Дилан стоял, смотрел на валета и говорил «не та» — он не хотел чтобы это было правдой. Заранее решил что не хочет, ещё до того как вытащил карту.  
— Он всё равно не захочет, — сказала Макс. 
— Значит это не тот человек, что тебе нужен, — сказал Вилли. 
Он вернул семёрку в колоду и протянул Макс. Она взяла — убрала в карман.  
За стеллажом заиграла музыка — тихая, как из старой карусели. Зои нашла музыкальную шкатулку и крутила её в руках, завороженно слушая. 
— Зои, пошли поедим? — позвала Макс. 
Зои оглянулась, посмотрела на Вилли, на шкатулку, снова на Макс. 
— Я тут посижу, — сказала она. — Но ты мне картошку принеси. И что-нибудь попить. 
Вилли поднял взгляд на Макс и кивнул. Всё в порядке. 
Она застегнула куртку, одёрнула рукав и вышла на улицу. 
Макс толкнула дверь ближайшего кафе  — и её накрыло теплом, запахом корицы и чего-то жареного, гулом голосов. Народу было много: почти все столы заняты, официанты умело лавировали между стульями, кто-то громко смеялся у барной стойки. Она прошла вдоль стены, нашла последнее свободное место у окна — маленький пустой столик на двоих, и села. 
Взяла меню. Не открыла — просто держала в руках, смотрела в него не читая. Пальцы сами нащупали карман, проверили колоду.  
— О, смотрите кто пришёл. 
Голос она узнала раньше чем подняла взгляд. Даррен. Старшеклассник, работал здесь официантом по вечерам — Макс видела его в школе в коридорах, он видел её. Сейчас он стоял над столиком с блокнотом в руке и смотрел на её плащ с усмешкой которая ничего хорошего не обещала. 
— Фокусница пришла поужинать. — Он сделал паузу, оглядел стол — один стул, одно меню — и добавил: — Одна, значит. 
Пауза. Макс смотрела в меню. 
— Тебе не сказали что взрослые уже не колядуют? 
За соседним столом три девочки засмеялись. 
— Бургер с картошкой, пожалуйста. И картошку фри с соком — на вынос. 
— Сейчас принесу, фокусница. — Даррен протянул последнее слово, усмехнулся и ушёл к кухне. 
Макс положила меню на стол. Достала колоду. Начала тасовать — стоя, машинально, один прогон, второй — смотрела в окно на улицу где шли компании с фонариками и горели тыквы на крыльцах, и всё это продолжалось без неё. 
Она не слышала шагов. Просто в какой-то момент подняла взгляд от карт — и напротив, на пустом стуле, кто-то сидел. 
Оранжевый костюм был первым, что она увидела. Яркий, режущий глаз, но не дешёвая синтетика как у остальных в кафе — ткань плотная, дорогая, с глубоким матовым блеском. Костюм сидел идеально: без единой складки на плечах, без заломов на рукавах. Цилиндр — высокий, чёрный, шелковый, поля ровные. Руки в белых перчатках сложены на столе перед ним — спокойно, неподвижно, пальцы к пальцам. 
Макс подняла взгляд выше — на лицо — и на секунду не поняла: маска или нет. 
Широкая ухмылка, растянутая от уха до уха — нарисованная или вырезанная, непонятно. Лицо белое, фарфоровое. Ромбы — красные, острые — один на лбу, по одному под каждым глазом, один на подбородке. Всё это не двигалось — ни на миллиметр — пока он смотрел на неё. 
Глаза были тёмные. Макс всматривалась, искала зрачки — не находила. Только темноту. Но ощущение что он смотрит — прямо на неё, не мимо — было абсолютным. 
Макс замерла. Карты застыли в руках на полупрогоне. 
Первая мысль — встать. Взять меню, сказать что ошиблась столом, уйти. Нормальные люди не садятся к незнакомым без слова. Но руки не двинулись. Она смотрела на него — на оранжевый костюм, на белое лицо, на неподвижную ухмылку — и не могла отвести взгляд. 
Что-то в нём было не так. Не страшно — не так. Как когда видишь во сне что-то знакомое, но чуть неправильное, и просыпаешься от того что не можешь понять что именно. 
Макс сглотнула. Положила карты на стол — медленно, не отрывая глаз. 
За соседним столом одна из девочек подняла стакан к губам — и замерла на полпути. Она смотрела в экран телефона, но рука не двигалась. 
Стало тише. Не в кафе — там всё так же гудело, смеялись, звенела посуда — тише вокруг их столика, как будто воздух стал плотнее. Макс чувствовала это кожей — что-то изменилось, что-то давит по краям зрения. Люди за соседними столами отводили взгляд, не поднимая головы.  
Макс смотрела на него — прямо, не отводя глаз — и сказала: 
— Привет. 
Он не ответил. Не кивнул. Просто достал из внутреннего кармана колоду — старую, потрёпанную, рубашка немного пожелтела от времени — и положил на стол между ними. 
Макс посмотрела на колоду. Потом на него. 
Он молчал. Не объяснял. Не спрашивал разрешения. Просто положил карты между ними — как делают предложение которое не требует ответа. 
Она могла встать. Могла сказать что-то. Но карты лежали на столе, старые, потёртые, и пальцы Макс сами потянулись — не к его колоде, к своей, хоть они и лежали перед ней. Рефлекс. Когда видишь карты — проверяешь свои. 
Он начал медленно. 
Снял верхнюю карту, показал ей лицом — семёрка треф. Потом вложил обратно в середину колоды — так чтобы Макс видела: вот она, между других карт, никуда не делась. Выровнял колоду одним движением. Накрыл ладонью. 
Открыл. 
Семёрка треф лежала сверху. 
Макс смотрела на его руки в белых перчатках. Первые несколько секунд она просто смотрела — не думала, не анализировала — потому что движение было красивым само по себе. Плавным. Ленивым. Как у человека который знает что делает и которому не нужно спешить. 
Потом включился другой взгляд. Тот который она не умела выключать, даже если хотела. 
Правая рука поднимает карту, держит лицом к ней — «смотри на карту, смотри» — а левая в это время лежит на колоде спокойно, почти скучно, и что-то происходит под ней. В ту долю секунды когда взгляд сконцентрирован на правой руке. 
Двойной подъём. Контроль. Мисдирекция. 
Она поняла механику. 
Но когда именно? 
Макс прокрутила в голове то что видела — и не могла поймать момент. Пальцы в перчатках слишком длинные, слишком плавные, угол посадки другой. Левая рука делала своё дело раньше чем Макс успевала заметить. 
Она знала что происходит. Не видела когда. 
Это было нечестно. В хорошем смысле.  
Он убрал семёрку обратно в колоду. Во второй раз протянул колоду Макс — жест приглашающий, без слов. Она взяла даму черви, вложила в середину сама, придержала пальцем — чувствовала картон под ногтем, твёрдый, на месте. Он выровнял колоду. Накрыл ладонью. Подождал 
Он не открывал ладонь. Секунда. Две. Три. 
Макс смотрела на непожвижную белую перчатку на колоде и ждала. Сердце стучало чуть быстрее чем нужно. Она знала что карта там, в середине, она её положила сама. Знала. 
Но в тишине это знание начинало расползаться. Карта не могла вернуться наверх.  
Но он так долго держит ладонь на колоде. Слишком долго. И чем дольше он держит — тем больше кажется что когда откроет, там будет что-то другое.  
Макс выдохнула — не заметила что задержала дыхание. 
Вот в чём фокус. Не в руках. В паузе. Он не убеждает её что карта переместилась. Он даёт ей время убедить себя самой. 
Что-то в груди сжалось — не от страха, от восхищения. Это так просто. И так изящно.  
Он открыл ладонь.  
Дама черви лежала сверху.  
В его руках из ниоткуда возникла резинка. Он надел её на колоду — медленно, прямо на столе, не торопясь — один оборот, второй. И пока завязывал, смотрел на Макс. Ровно. Неотрывно. Тёмные глаза без зрачков смотрели прямо в её, и Макс чувствовала этот взгляд как вопрос.  
«Что ты сделаешь?» 
— Я знаю этот трюк, — сказала Макс. 
Слова вышли сами — раньше чем она подумала стоит ли. Но молчать было бы неправильно. Как притворяться что не понимаешь языка который знаешь. 
Он не двигался. Ждал. 
— Ambitious Card, — сказала Макс. — Карта всегда возвращается наверх. Двойной подъём, контроль, мисдирекция через правую руку. 
Она посмотрела на его руки в белых перчатках — длинные пальцы, лежат спокойно на столе. 
— Я не вижу когда вы это делаете. Вы очень ловкий, — Макс посмотрела на свои руки, потом снова на его. — Это хороший трюк. Но у меня пальцы короче. Мне не взять карты так же. 
Он смотрел на неё. Неподвижная ухмылка, тёмные глаза без зрачков — и в этом взгляде было что-то что Макс чувствовала всем телом: её слышат. 
Не ждут вежливо пока она закончит. Не кивают из вежливости. Слышат. Понимают что она говорит. 
Горло сжалось — коротко, неожиданно. 
Её сегодня, как назло, никто не замечал, а этот молчащий незнакомец в маске сидел и слушал как она разбирает его фокус. Не перебивал. Не уходил. 
Что-то внутри дёрнулось, как когда находишь то что искал долго и почти перестал верить что найдёшь. 
В голове пронеслось: а если сделать наоборот. Он работал правой рукой — давал смотреть туда — пока левая работала. А если взять всю колоду. Если сделать так чтобы он сам не понял когда и как она это сделает. 
Его колода была в её руках раньше чем она осознала что взяла. 
Азарт ударил в виски. Она хотела показать. Хотела чтобы он увидел что она может. Не как с Диланом, а по-настоящему. Как мастер показывает мастеру. 
Макс сняла резинку. Пальцы дрожали — чуть, почти незаметно — она сжала карты сильнее, чтобы не выдать. Пролистнула веером, быстро, оценивая баланс красных и чёрных. 
Старые карты. Чужие. Скользили между пальцами иначе чем её — углы стёрты, картон тоньше. Она не знала эту колоду. Ни разу не держала. 
Именно поэтому она хотела показать ему.  
Если получится с чужими картами, с первого раза, при нём — это докажет что она может. Не просто повторяет заученное со своей колодой. Может повторить на любой.  
Макс начала тасовать. Медленно. Ровно. Смотрела на него — прямо в тёмные глаза без зрачков — и держала лицо спокойным. 
Снаружи тасование выглядело обычным. Внутри же, под пальцами, красные масти уходили вниз к красным, чёрные скользили к чёрным, прогон за прогоном. Колода расслаивалась на две половины — ровно, незаметно. 
Пульс стучал в висках. Она не давала себе проверить насколько хорошо получается, просто продолжала, прогон за прогоном, пока руки не подсказали: скоро. 
Она говорила, не останавливая рук — негромко, как думают вслух: 
— Вы работаете правой рукой. Даёте смотреть туда. — Ещё один прогон, карты шелестят. — И все смотрят куда вы захотите.  
Его взгляд без зрачков шёл за её словами — она чувствовала это, чувствовала как он слушает, как внимание держится на том что она говорит, а не на том что делают руки. 
Работает. 
Азарт ударил горячей волной — она делала с ним то же что он делал с ней, мисдирекция, только наоборот. Руки заканчивали своё дело, пока он слушал слова. 
Макс положила его колоду на стол. Выдохнула — медленно, беззвучно. 
Пролистнула свою колоду, взяла две карты наугад, даму бубен и туза пик. Положила перед собой лицом вверх: красная слева, чёрная справа. Два ориентира. 
Потом взяла его колоду и начала раскладывать. Не по одной карте — стопками. Отсчитала четверть колоды, положила перед ним. Вторую четверть — рядом. Третью. Четвёртую. Четыре ровных стопки в ряд. 
Она посмотрела на Джестера. 
— Выберите одну, — сказала Макс. 
Он не двинулся сразу. 
Сидел неподвижно, руки сложены на столе, белая ухмылка застыла на месте. Но в его позе было что-то новое — Макс это чувствовала, хоть и не могла назвать. Воздух вокруг него стал плотнее. Тяжелее. 
Секунда тишины. 
Потом он медленно, артистично, поднял правую руку. Взялся за край перчатки левой у запястья. Подтянул, расправляя складки — неторопливо, демонстративно, как делают перед тем как начать что-то серьёзное. 
Опустил руку на стол. 
Указательный палец вытянулся — и ткнул в третью стопку слева. 
Макс кивнула. 
— Значит её сюда, — сказала она. 
Взяла третью стопку и положила рядом с семёркой червей. Слева. К красному маркеру. 
Посмотрела на оставшиеся три стопки. 
— Ещё одну, — сказала она. 
Его палец замер над столом — на мгновение, как будто он прикидывал, считал что-то — потом ткнул во вторую. 
— Значит её сюда. 
Макс переложила вторую стопку к тузу пик. Вправо. К чёрному. 
Две стопки остались. 
— Ещё, — сказала Макс. 
Он не стал медлить. Ткнул в первую. 
— Сюда. 
Первая стопка легла к семёрке. Последняя осталась одна. 
Макс взяла её, не спрашивая, и положила к тузу. 
Четыре стопки теперь лежали в два ряда: две над дамой бубен, две над тузом пик.  
Макс вдохнула и объединила соответствующие стопки. Сейчас узнает — получилось или нет. Сейчас перевернёт и либо увидит то что должна, либо… 
Она не дала себе закончить мысль. 
Перевернула стопку над дамой. Веером, быстро. 
Только червы и бубны. Красные. Все. 
Выдох. Руки перевернули первую стопку под тузом. 
Только пики и трефы. Чёрные. 
Его колода. Его карты. Чужие, незнакомые. Он сам выбирал каждую стопку.  
Появилось новое чувство в груди — лёгкое, ликующее. Она смогла. Не просто показала фокус. Провела его. Мастера. Заставила думать что он выбирает — пока она вела его за собой. 
Незнакомец сидел неподвижно. Смотрел на разложенные карты — красные под семёркой, чёрные под тузом — не двигаясь, не моргая. 
Секунда тишины. 
Две. 
Макс ждала. Внутри всё сжалось в тугой узел — предвкушение, надежда, страх одновременно. Сейчас он скажет что-то. Кивнёт. Поклонится может быть. Признает что она… 
Он дёрнулся. 
Резко — как будто его ударило током — весь разом. Руки сорвались со стола, стул с грохотом откинулся назад. Незнакомец встал рывком, неуклюже, совсем не так как двигался до этого. 
Макс отшатнулась. Сердце ухнуло вниз. 
Он стоял над столом, руки сжаты в кулаки, белая ухмылка всё так же неподвижна на лице, но в позе было что-то неправильное. Плечи поднялись. Дыхания не было слышно — маска не двигалась — но воздух вокруг него вибрировал, как вибрирует над раскалённым асфальтом летом. 
Макс открыла рот, но слов не нашлось. 
Джестер развернулся — одним движением, плащ взметнулся за ним — и пошёл к выходу. Быстро. Не оглядываясь. Люди отшатывались с его пути — инстинктивно, не понимая почему, просто чувствуя что нужно убраться. 
Дверь распахнулась и хлопнула за ним — громко, окончательно. Потом наступила тишина. 
Макс сидела и смотрела на пустое место напротив, на разложенные карты — красные и чёрные, идеально рассортированные — и на опрокинутый стул, который он не поднял. 
Что-то в груди сжалось — не от страха, от непонимания, от ощущения что она сделала что-то не так но не знает что именно. Что произошло? Фокус был хороший, она всё сделала правильно, он сам выбирал стопки — разве не этого он хотел, разве не поэтому сел напротив и достал карты первым? 
Макс посмотрела на свои руки, лежащие на столе — чужие, холодные, как будто не её. Ответа не было. 
Даррен появился откуда-то сбоку и поставил тарелку с бургером перед ней, пакет с картошкой и соком — для Зои — рядом. 
— Приятного, — сказал он обычным голосом, без издёвки, просто как официант который принёс заказ. 
Макс подняла на него взгляд, но он уже разворачивался и уходил к другому столику. 
Она посмотрела на бургер, взяла его и откусила, не чувствуя вкуса — просто жевала машинально, глядя на карты перед собой. 
Красные слева, чёрные справа — всё идеально, всё так как должно быть. Она прокручивала момент за моментом: он ткнул в стопку, она сказала «значит её сюда», перевернула карты — где именно что-то пошло не так? Может взяла колоду без спроса, может фокус был слишком хорош, может что-то ещё, то чего она не знала и не понимала. 
Не находила. 
Бургер кончился раньше чем она заметила — Макс посмотрела на пустую тарелку и не вспомнила вкуса ни одного куска. 
Макс взяла пакет с едой для Зои — тяжёлый, тёплый, пахнущий жареным — и посмотрела на карты, всё ещё разложенные на столе. Его колода. Он ушёл и не взял её с собой. 
Она медленно собрала карты — красные, потом чёрные, сложила стопкой — старые, потёртые, скользкие иначе чем её. Убрала в карман рядом со своей колодой. 
Потом вернет. Если увидит. 
Макс встала, взяла пакет и застегнула куртку до конца. Левый рукав плаща снова вылез из-под манжета.  
Прошла к выходу мимо столиков, где люди ели и разговаривали, не глядя на неё. Девочка которая смотрела раньше — широко раскрытыми глазами, как смотрят на невозможное — сидела уткнувшись в телефон, как будто ничего и не было 
Дверь закрылась за ней с тихим звоном колокольчика, и Макс вышла на улицу, где холодный воздух сразу ударил в лицо — резкий, пахнущий дождём который ещё не начался. Она остановилась на крыльце и оглядела улицу: людей было много, компании с фонариками, дети в костюмах, смех откуда-то справа — но оранжевого костюма нигде не было видно. 
Незнакомец исчез. 
Макс постояла ещё секунду, держа пакет с едой для Зои, потом развернулась и пошла обратно к магазину Вилли. 
Пакет приятно оттягивал пальцы — тяжёлый, тёплый. До Магазина было три квартала прямо, потом направо — не так далеко, она дойдёт быстро. Макс хотела туда, обратно в тёплый жёлтый свет, где пахнет бумагой и деревом, где можно было просто сесть и молчать, и никто не будет допытываться что случилось. 
Она услышала голос — громкий, развязный, знакомый до боли. 
— О, Макс. Ты всё ещё в этом? 
Голос громкий, развязный. Макс узнала его раньше чем обернулась. 
Что-то внутри упало — тяжело, как камень на дно колодца. Легло там и не двигалось. 
Дилан шёл ей навстречу. Бутылка пива в руке, маска зомби потерялась где-то по пути. С ним две девушки — та что в красном смотрела на него и улыбалась, вторая оглядывала улицу скучающим взглядом. 
Пока не увидела Макс. 
Дилан усмехнулся — оглядел её с ног до головы, неторопливо. 
— Ты всё ещё колядуешь? — Пауза, глоток пива. — Смотрю, с конфетами не густо. Похоже, твои фокусы для других так же скучны, как и для меня. 
Девушки посмотрели на Макс. 
— Она у нас знаменитость, — Дилан кивнул в её сторону. — Знаете этих парней, с листовками на улице? Он тебе суёт одну, две, ты говоришь не надо, он всё равно впихивает. Вот, это она. Только с фокусами. 
Девушка в красном засмеялась — негромко, глядя на Дилана. 
— И настойчивая так же как они? 
— Хуже. Те хоть не каждый день пристают.  
Макс слышала смех — лёгкий, беззлобный, как смеются над удачной шуткой. 
Вторая девушка окинула её взглядом — плащ, цилиндр, швы. 
— Самодельный, — сказала она без злости, просто констатируя. — Сразу видно. 
Горло сжалось. 
Макс знала. Конечно знала. Сама шила, сама кроила — два месяца, каждый вечер. Но услышать это вот так, вслух, сказанное ровным голосом — было как удар в солнечное сплетение. 
Выбило воздух. 
Макс крепче сжала пакет — ногти врезались в ладонь, пластик хрустнул. Вторая рука дёрнулась к карману на автомате. 
Замерла на полпути. 
Макс посмотрела на свою руку — зависшую в воздухе, в сантиметре от кармана с колодой. 
Карты. 
Час назад Дилан бросил карту не глядя. Сейчас смеётся над ней. Если достанет — что изменится? 
Ничего. 
Он снова не посмотрит. 
Фокусы ему не нужны. Она ему не нужна. 
Рука опустилась. 
Дилан поставил бутылку на ближайший парапет. Шагнул к ней — не угрожающе, а расслабленно, пользуясь тем, что она стоит и молчит. Протянул руку и снял колпак с её головы. Просто взял, как берут ничейную вещь. 
Повертел в руках, разглядывая кривоватый шов, который Макс переделывала трижды. 
— Тебе лет восемь, что ли? — Он покачал головой, словно искренне не понимал.  
Посмотрел на урну в двух шагах. Потом на Макс — прямо в глаза, проверяя. 
Смотрит ли она. 
Размахнулся. 
Макс видела как рука идёт назад, как пальцы разжимаются, как цилиндр отрывается и летит — по дуге, медленно, как в замедленной съёмке. 
Колпак упал в урну с тихим шуршанием картона о пластик — поверх стаканчиков, салфеток, чьих-то огрызков. 
Два месяца. В мусоре. 
Дилан вытер пальцы о джинсы, забрал бутылку с парапета. 
— Неудачница, — бросил через плечо, не оборачиваясь. 
Одно слово. Буднично. Как называют что-то очевидное. 
Оно вошло в Макс тихо — не больно, не горячо — просто легло внутри, на дно, где уже лежали остальные моменты сегодняшнего дня. 
Дилан пошёл дальше — уже возвращаясь к разговору с девушками, смеялся над чем-то. Как будто ничего не произошло. Девушка с кошачьими ушами пожала плечами, мазнула по Макс безразличным взглядом и пошла следом. 
Макс сделала шаг к урне. 
Один. Ноги двигались сами, до того как голова успела подумать. Ещё шаг — и она будет у урны, протянет руку, достанет, отряхнёт, наденет обратно. Два шага. Всего два. 
Она остановилась. 
Компания Дилана шла по улице — метров десять, может двадцать. Голоса доносились приглушённо, но были слышны. Они ещё не ушли. 
Если она сейчас подойдёт к урне, нагнётся и начнёт рыться. 
Они обернутся. Обязательно обернутся. 
И засмеются. 
Макс стояла в шаге от урны и не могла сделать этот шаг. Тело не слушалось — ноги вросли в асфальт, руки сжимали пакет до боли в пальцах, но двинуться вперёд было невозможно. 
Она не могла. 
Пакет оттягивал руку вниз, напоминал что Зои ждёт, что нужно идти. В горле встал ком — тяжёлый, мешающий сглотнуть, мешающий дышать. 
Макс зажмурилась — сильно, до искр в глазах. Разжала. Вдох. Выдох. Ещё один. 
Не плакать. Нельзя плакать. Если начнёт — не остановится, и тогда совсем всё…  
Она готовилась сказать себе то что говорила каждый раз когда было плохо.  
Всё нормально. 
Слова не пришли. 
Макс открыла глаза и посмотрела на колпак в урне в последний раз. Чёрный картон, мятый с края, торчит из мусора как что-то ненужное. 
«Прости», — подумала она и не знала кому говорит. Цилиндру. Себе. Тому вечеру который она придумывала два месяца и который не случился. 
Она развернулась — и замерла. 
Незнакомец стоял прямо перед ней. 
Тот самый. Из ресторана. Оранжевый костюм, высокий цилиндр, белая маска с неподвижной ухмылкой. Он стоял в трёх шагах — Макс не слышала как он подошёл, не слышала шагов, шороха ткани, ничего. Просто в одну секунду его не было, в следующую — появился. 
Сердце ухнуло вниз. 
Он вернулся. 
Но смотрел не на неё. Смотрел на урну — на чёрный картонный цилиндр, торчащий из мусора — и в его неподвижной позе было что-то такое, отчего Макс не могла пошевелиться. Не от страха — она не боялась его. Но что-то в том как он стоял, неподвижно, молча, заставляло замереть. Как будто любое движение было бы слишком резким, слишком громким. 
Потом он медленно повернул голову к Макс. 
Развёл руками — широко, театрально, как разводят когда видят что-то абсурдное — и чуть склонил голову набок, цилиндр накренился. Жест был настолько выразительным что Макс поняла без слов: «Это что вообще такое? Почему такая хорошая вещь в мусорке?» 
Макс молчала. Не знала что сказать. Горло всё ещё было сжато, и слова не шли. 
Он шагнул к урне. Наклонился — плавно, не торопясь — и достал колпак двумя пальцами в белой перчатке, как достают что-то ценное из грязи. Отряхнул короткими движениями. Потом повернул колпак в руках, поднёс ближе к маске, разглядывая швы. Провёл пальцем по неровному краю, там где Макс сшивала второй раз. 
Кивнул. Коротко, одобрительно.  
Макс стояла и непонимающе смотрела на это. Он достал цилиндр из мусора. Осматривает. Кивает. 
Зачем? 
Незнакомец посмотрел на картонку с тканью в своих руках ещё секунду, потом положил её на ближайший парапет и поднял взгляд на Макс. 
Медленно, церемониально медленно, снял с головы свой цилиндр. Высокий, чёрный, с потёртыми полями. Держал его обеими руками, как держат что-то ценное. 
Шагнул к Макс. 
Она инстинктивно отшатнулась на полшага, но спиной уткнулась в стену дома. Дальше отступать было некуда. Незнакомец остановился в шаге от неё — оранжевый костюм заполнил всё поле зрения. 
Поднял цилиндр над её головой. 
Макс замерла. Чужие руки в белых перчатках, с длинными пальцами, опускали цилиндр ей на голову, и она не могла пошевелиться, только смотрела вверх на белую маску с застывшей ухмылкой. Тяжёлый, прохладный цилиндр коснулся волос и сел глубоко, почти до бровей. Поля закрыли половину обзора, мир сузился до полоски. 
Он опустил руки и отступил на шаг. 
Взял её помятый картонный цилиндр и надел себе на голову. Прямо поверх маски. Белая резинка натянулась под подбородком, картон сел набок, нелепо, как сидит детская шляпа на взрослом. 
Он отступил ещё на шаг. Наклонил голову набок — сначала вправо, потом влево — оценивая. Потом выпрямился и кивнул. Коротко. Удовлетворённо. 
Макс стояла с чужим цилиндром на голове — тяжёлым, пахнущим чем-то старым — и смотрела на незнакомца в её самодельном головном уборе. 
Он поменялся с ней шляпами. Взял её цилиндр — тот который Дилан только что бросил в мусор — достал, отряхнул и надел на себя. Как будто это было правильно и имело смысл. 
Макс не понимала зачем, но что-то в груди потеплело — неожиданно, как теплеет когда кто-то делает что-то доброе и ты этого не ожидаешь. Горло всё ещё было сжато, ком там остался, но под ним, глубже, шевельнулось что-то живое, непривычное. 
Макс не понимала почему он это делает, но горло сжалось ещё сильнее — не от боли, от чего-то другого, тёплого и острого одновременно. 
Весь вечер на неё смотрели и не видели.  
А он увидел.  
Увидел её. 
Впереди раздался смех — громкий, развязный. 
Компания Дилана ещё не ушла. 
Тепло в груди дрогнуло и погасло. Макс вспомнила где она — на улице, в костюме фокусника, который цинично назвали самодельным, в чужом цилиндре который ей велик. А там, в двадцати метрах, Дилан смеётся, и ей всё ещё больно слышать этот смех. 
Незнакомец медленно повернул голову на звук. Потом посмотрел на Макс. 
Молча. Неподвижно. Только наклонил голову чуть набок — вопросительно. 
Макс поняла без слов. 
«Это те? Кто бросил твой цилиндр?» 
Она посмотрела туда, где шла компания Дилана — силуэты под фонарями, голоса, смех — и кивнула. Один раз.  
Незнакомец сделал шаг к компании Дилана. Медленно, сложив руки за спиной.  
Макс смотрела ему вслед и не понимала что он собирается делать, но что-то внутри сжалось — коротко, предчувствующе. 
Он шёл к Дилану.  
Зачем? 
Она не могла оторвать взгляд. 
Девушка в красном заметила его первой — толкнула подругу локтем, обе замолчали на полуслове и уставились. Незнакомец остановился перед ними, приложил руку к сердцу и поклонился — глубоко, театрально, как кланяются актёры на сцене. 
Девушка в красном засмеялась — негромко, растерянно. Не так как смеялась минуту назад, когда Дилан шутил. По-другому. 
Макс услышала этот смех — и что-то в груди странно дёрнулось. 
Девушка смеялась для него. Для незнакомца. Не над ним. 
Он показал ей пустую открытую ладонь, потом перевернул, показал с другой стороны. Медленно потянулся к воздуху рядом с её ухом — пальцы скользнули в пустоте — и достал розу. Тёмно-красную, живую, с каплей воды на лепестке. Подал с поклоном. 
Девушка осторожно взяла розу обеими руками и уставилась на неё. На секунду подняла взгляд на Дилана, потом снова опустила на розу, как будто не могла поверить что она настоящая. 
Макс смотрела на это и не дышала. 
Она знала такие моменты. Добивалась именно их три года — ждала когда человек перед ней перестанет видеть что-то кроме фокуса, когда весь мир для него сузится до одной колоды в руках. 
Сейчас она видела один из таких моментов со стороны. 
Девушка смотрела на розу — только на неё, больше ни на что — и для неё в этот момент не существовало ничего: ни улицы, ни Дилана рядом, ни подруги. Только роза в руках и незнакомец, который её подарил. 
Что-то в груди у Макс сжалось — горячо, остро. Как сжимается когда видишь то что хотел сам, но не смог. 
Дилан стоял в шаге от девушки, но теперь она его не видела. Не замечала. 
Он перестал для неё существовать. 
Макс не могла отвести взгляд.  
— Эй. — Голос Дилана был громким, резким. — Ты вообще кто такой? Откуда взялся? 
Незнакомец медленно повернул к нему голову. Молчал. Белая маска с застывшей ухмылкой смотрела на Дилана ровно, без движения. 
— Я тебя спрашиваю, — Дилан расправил плечи и шагнул вперёд — тяжело, уверенно, нависая. 
Макс сжала пакет сильнее. Пластик хрустнул в пальцах. Дилан шёл на незнакомца, и она не знала что произойдёт сейчас, но не могла пошевелиться, только смотрела, затаив дыхание. 
Дилан сделал шаг. 
Нога пошла вперёд — и не пришла. Просто не коснулась земли, зависла в воздухе. Тело качнулось, потеряло равновесие и полетело вперёд. Он успел выставить руки — ладони ударились о тротуар с глухим хлопком и неловким вскриком, а следом громко стукнули колени. 
Макс ахнула — коротко, беззвучно, прикрыла рот ладонью. 
Дилан встал на четвереньки — и штаны одним рывком сами по себе сползли вниз, до щиколоток, пока он пытался понять что произошло. 
Секунда тишины. 
Девушка в красном прижала ладонь ко рту — и фыркнула, не удержалась. Вторая отвернулась, но плечи у неё ходили ходуном. Кто-то из прохожих остановился. 
Дилан начал вставать — дёрнулся, попытался встать на ноги — и Макс увидела. 
Шнурки. Оба кроссовка связаны между собой. Аккуратно, бантиком, белые шнурки перекрещены и затянуты. 
Дилан дёрнул ногой — шнурки натянулись, он едва не упал снова, выругался, схватился за парапет. 
Макс смотрела на Дилана на четвереньках — на связанные шнурки, на спущенные штаны, на девушку с розой которая даже не обернулась на его падение. 
Выдохнула. 
Не заметила что задерживала дыхание — пока воздух не вышел разом, долгий и полный. Плечи опустились — что-то тяжёлое, что сидело там три года, к чему она так привыкла что перестала замечать. 
Дилан поднимался, ругался, дёргал ногами пытаясь развязать шнурки. Девушки смеялись — уже не прикрывая рот, открыто. Прохожие останавливались, показывали пальцем. 
плохо А Макс стояла и наблюдала — и не оправдывала его.  
Обычно она искала причины: он просто пьяный, не в настроении, расстроен, всё нормально, не обращай внимания. Сейчас не искала. Просто смотрела и видела его таким какой он есть. 
Час назад он бросил её карту через плечо. Минуту назад назвал неудачницей. Смеялся. Девушки смеялись вместе с ним. 
Сейчас девушка смотрела на розу, а Дилан стоял на коленях и пытался дотянуться до шнурков. 
В груди разлилось тепло — странное, с острым краем. Не радость. Похоже на облегчение, но сильнее. Как когда долго давит что-то тяжёлое, а потом вдруг отпускает — и первые секунды не веришь что отпустило, боишься пошевелиться. 
Макс не пошевелилась. Стояла и смотрела, и тепло в груди росло, поднималось выше, к горлу, заполняло собой то место где три года был ком. 
Его унизили. Как он унижал меня. 
И я смотрю. 
И мне не стыдно. 
Это была правда. Ей не было стыдно. Не было жалко его. Было только это тепло — острое, живое, похожее на справедливость. 
Макс вдохнула — глубоко, полной грудью — и почувствовала что дышать стало легче. 
Дилан поднялся наконец — дёрнул штаны вверх, застегнул ремень резкими злыми движениями. Посмотрел на незнакомца, потом на девушку с розой и сказал что-то короткое и грубое. Развернулся и пошёл прочь, быстро, не оглядываясь. 
Девушка в красном помедлила. Посмотрела на розу, потом на спину Дилана и снова на розу. Глубоко вздохнула и пошла следом. Медленно. Вторая оглянулась разок на незнакомца и побежала догонять подругу. 
Макс смотрела как они уходят — все трое, Дилан впереди, девушки сзади — и тепло в груди медленно остывало, оседало, превращалось в усталость. 
Всё кончилось. Дилан ушёл. Незнакомец возвращался. А она всё ещё здесь, на холодной улице, с пакетом остывшей еды в руках. 
Фокусник повернулся к Макс и развёл руками — широко, медленно.  
Потом показал рукой в сторону улицы — туда где огни становились реже и дома выше, в темноту за последними фонарями. 
Макс посмотрела туда, потом на него — на белую маску с застывшей ухмылкой, на её картонный колпак на его голове, нелепый и детский, с белой резинкой под подбородком. 
Они поменялись шляпами. Она не понимала зачем, но чувствовала что это важно — что-то в этом обмене было правильным, даже если она не могла объяснить почему. 
Что-то внутри дёрнулось — короткий импульс, желание пойти за ним. И сразу за ним страх: нельзя. 
— Нет, — сказала Макс твёрдо. 
Зои ждёт у Вилли, еда остывает, уже поздно — и нельзя идти с незнакомцем в темноту, это знают даже дети. 
Незнакомец посмотрел на неё — секунду, не больше — и пожал плечами. Потом медленно протянул руку. 
Макс поняла без слов. 
Он хочет обратно. 
Что-то в груди сжалось — коротко, остро. Она не хотела снимать цилиндр. Тяжесть на голове была правильной. Как будто он накрыл её, спрятал. 
Но он ждал. 
Макс сняла цилиндр — медленно, чувствуя как холодный воздух касается волос. Протянула. 
Он взял. Надел обратно. Снял с себя её картонный колпак и протянул ей. 
Макс взяла. Картон был тёплым от его головы. Надела — белая резинка впилась в подбородок, знакомо, как было весь вечер до этого. 
Всё вернулось как было. 
Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, не ожидая, просто пошёл в ту темноту на которую показывал — между домов, туда где фонари кончались. 
Макс стояла и смотрела ему вслед — на силуэт который уходил между фонарями, с каждым шагом всё дальше. Он не обернулся, не помахал, не позвал ещё раз — просто шёл, держа руки за спиной, как будто её ответ ничего не изменил. 
Через несколько секунд его почти не было видно, и что-то в груди сжалось — быстро, остро. 
Он уходит. 
Он сделал то что она три года хотела сделать сама — унизил Дилана настолько красиво и изящно, что девушки не могли не смеяться. А сейчас он уйдёт, и она больше его не увидит, не узнает кто он, останется с одними вопросами без ответов. 
Макс шагнула вперёд — не осознанно решив, а просто шагнув, потому что ноги пошли сами, одна за другой, и пакет качнулся в руке от резких движений. 
Зои ждёт, Вилли ждёт, нельзя идти за незнакомцем, — говорила голова, но ноги не слушались и шли всё быстрее. 
Макс ускорилась — сначала быстрым шагом, потом почти бегом — и догнала его в конце квартала, там где свет фонарей становился тусклым и дома смыкались теснее. 
Он услышал шаги, обернулся и остановился, ожидая. 
Макс остановилась в трёх шагах от него, тяжело дыша — пакет оттягивал руку, цилиндр сполз на брови и она поправила его, не отрывая взгляда от белой маски. 
— Я… — начала Макс и осеклась. 
Зачем побежала? Что хочет сказать? 
Слов не было — только ощущение что не может стоять и смотреть как он уходит, не может остаться с вопросами, не может отпустить единственного кто увидел. 
Незнакомец наклонил голову набок — вопросительно, терпеливо — и Макс сглотнула, собираясь с духом. 
— Я пойду с тобой, — сказала она. — Только ненадолго. Мне нужно вернуться, сестра ждёт. 
Он коротко кивнул, развернулся и пошёл дальше, а Макс пошла следом, сжимая пакет в руке и чувствуя как цилиндр покачивается на голове с каждым шагом. 
Они шли по Третьей авеню. Ветер забирался под полы плаща, толкал в спину, трепал края ткани. Пакет с едой мерно оттягивал руку — Макс переложила его в другую, но уже через несколько шагов вернула обратно, потому что так было привычнее. 
На перекрёстке незнакомец остановился. Макс увидела как его рука поднимается — медленно, церемониально — белая перчатка на фоне ночного неба. Кончики пальцев коснулись её лба — там где упирался край колпака. 
Макс не отстранилась. В прошлый раз он просто поднял цилиндр над её головой и опустил. Всё произошло быстро, резко. Она не успела почувствовать — только вес и шок. 
А потом он забрал обратно. Когда она сказала «нет». 
Сейчас было по-другому. 
Касание лба — лёгкое, бережное. Не так как Дилан, когда снимал колпак грубо, как снимают чужую вещь. По-другому. Пальцы в перчатках были лёгкими, бережными. 
Дыхание застряло в горле. Внутри, под рёбрами, всё сжалось в узел — не от страха, от ожидания чего-то важного. 
Лёгкий шершавый вес картона исчез с головы — и на его место опустилась тяжесть настоящего шёлка, давящая, прохладная, чужая. 
Макс глубоко вдохнула. Цилиндр пах подвалом и старыми духами — густо, въедливо, как пахнут вещи которые долго лежали в темноте. Макс поправила его дрожащими пальцами, чувствуя под подушечками ворс дорогой ткани — мягкий, плотный, совсем не как картон. 
Свой колпак она увидела уже на нём — чёрный конус сидел всё так же нелепо, чуть набок.  
Макс пошла за ним дальше молча, глядя на свои ботинки — они казались чужими в тени огромных полей цилиндра, как будто принадлежали кому-то другому. Его цилиндр был тяжёлым, давил на макушку — но что-то в этой тяжести было правильным. Как будто он накрыл её собой, спрятал. Как будто теперь она была под защитой. 
Он остановился у дома с высокой кирпичной трубой. От крыльца тянуло дымом и тыквой. Незнакомец указал на дверь. 
Макс шагнула к крыльцу раньше чем подумала. 
Видишь дверь — звонишь. Это было проще чем думать почему она здесь, а не дома. 
Ступеньки скрипнули под кедами — старые, слегка прогнившие. Макс нажала на кнопку звонка — пластик был холодный и липкий под пальцем. Глухое динь-дон ударило по ушам, она втянула голову в плечи. 
Дверь открылась, и тёплый воздух пахнул в лицо — яблочный пирог и что-то горькое, аптечное. Женщина в кардигане улыбнулась. Свет от лампы над дверью отразился в очках — глаза превратились в два блестящих белых круга. 
— О, ещё одна фокусница, — голос женщины был мягким, как вата. — Какой серьёзный цилиндр. Настоящий? 
Женщина смотрела прямо на Макс — улыбалась, ждала ответа — и ни разу не посмотрела на незнакомца за её спиной. Совсем. Как будто его там не было. 
Опять. 
В ресторане девушка тоже не видела его — смотрела на Макс, на карты, но не на него. Макс не понимала как это работает.  
Рука сама нырнула в карман. Колода скользнула в пальцы — привычная, надёжная тяжесть. 
— Запомните карту, — голос Макс прозвучал глухо из-под полей цилиндра. 
Она развернула веер, и женщина взяла карту, а затем положила в колоду — Макс сделала вольт, чувствуя как карты послушно перетекают под ладонью, секунда — и дама пик оказалась в её руке.  
Женщина негромко захлопала. Макс увидела её ладони — сухие, в мелких морщинках. 
— Ловко, милая. Подожди, я принесу тебе конфет. 
В груди стало тесно — не от страха, от чего-то тёплого. 
Фокус, хлопки, обещание конфет — всё как всегда, всё правильно, всё нормально. Плечи начали опускаться, дыхание выравниваться. Макс почти расслабилась. 
Незнакомец шагнул из темноты — и внутренности сжались.  
Он прошёл так близко что Макс почувствовала холод — исходящий от костюма, от самого его присутствия, как холод рядом с открытым морозильником. Женщина замерла. Улыбка на её лице не исчезла — просто застыла, стала неподвижной, как маска. 
Макс увидела как его рука поднимается к лицу женщины — медленно, плавно — и ложится на подбородок. Бережно.  
Раздался звук. Тихий, влажный — как будто кто-то медленно разрывает намокшую бумагу. 
Макс не могла отвести взгляд. 
Кожа на лице женщины натягивалась — белая, тонкая — и плавно отходила вслед за рукой незнакомца, как отходит резиновая маска когда её тянут медленно. Лицо снималось целиком. 
Этого не может быть. Это не может происходить в реальности.  
Под ним не было крови — только ровный гладкий овал нежно-розовой кожи, без единой детали. Без глаз. Без носа. Без рта. 
Но происходит. 
Что-то в животе Макс перевернулось — холодно, мерзко. Ноги подкосились. Она хотела закрыть глаза — не могла, веки не слушались, взгляд прилип к розовому овалу. Хотела закричать — горло сжато, воздуха нет. Схватилась за дверной косяк, ощущая как пальцы скользят по гладкой краске, не держат. 
Женщина не закричала — ей было нечем. Только судорожно взмахнула руками и начала ощупывать своё лицо — быстро, панически, пальцы скользили по гладкой розовой коже, искали глаза, нос, рот, не находили ничего. Она начала оседать, колени подгибались, и из горла вырывался жуткий приглушённый свист — воздух искал выход и не находил. 
Незнакомец аккуратно положил лицо — с застывшей улыбкой и очками — на коврик у двери, рядом с вырезанной тыквой. 
Макс смотрела на это лицо — на очки, на улыбку, на коврик под ним. 
В голове было пусто и звонко, как в пустом колоколе. Руки не чувствовались. Ноги не чувствовались. Был только этот звон и лицо на коврике. 
Мир накренился — и Макс побежала. 
Она не помнила как развернулась. Первое что осознала — удар подошв об асфальт, свист воздуха в ушах.  
Пакет больно бил по колену, пластиковая ручка едва не резала пальцы, но она не разжимала кулак. 
Огромный шелковый цилиндр слетел на первом же повороте. Макс даже не обернулась — ветер трепал непокрытые волосы, холодил вспотевший лоб. Она видела перед собой только тёмный асфальт и белые пятна уличных фонарей. 
В груди жгло. Каждое дыхание давалось с трудом, лёгкие словно наполнились битым стеклом. 
Я позвонила. 
Я показала фокус. 
Слова пульсировали в такт шагам. 
Она свернула в переулок, задыхаясь от запаха прелой листвы и собственного страха. Бежала не от него — от той секунды на крыльце, когда стояла и ждала хлопков, а за спиной поднималась рука. 
Если бы я не достала карты — она бы просто дала конфет и закрыла дверь. 
Макс зажмурилась — розовый овал всё равно стоял перед глазами, ровный, без единой черты. Без глаз. Без рта. Правильный, как пустая тарелка. 
Лёгкие горели. Каждый вдох царапал горло — вкус меди, вкус холода. Она прислонилась спиной к кирпичу в переулке, чувствуя как шершавая стена впивается в лопатки через тонкую ткань плаща. 
Пакет дрожал в руке. Пальцы побелели, но разжать кулак она не могла. Если бросит — останется только бег. Только розовый овал. Только она одна. 
Фары вспыхнули в конце переулка — белый свет ударил в глаза, превратил её в мишень на фоне стены. Макс зажмурилась, выставила руку.  
Машина подкатила ближе, мотор низко зарокотал.  
— Эй, — голос был будничным, спокойным. Мужчина за рулём выглядел обычно: куртка-ветровка, кепка, лицо которое забываешь через секунду. — Ты плачешь? С тобой всё нормально? 
Макс не знала что плачет — пока он не сказал. Провела рукавом по лицу — мокрый. Слёзы. Когда успела? 
Она стояла в шаге от машины. Свет из салона тёплый, жёлтый. Человек говорит нормальным голосом. Без маски на лице. Без белых перчаток. 
Нельзя садиться к незнакомым. 
Знала. Мама говорила. Учителя говорили. Все говорили. 
Но там, в темноте переулка за спиной — мог быть он. С белой маской. С руками которые снимают лица как резиновые перчатки. 
А здесь — просто мужчина. Обычный. Понятный. 
— Пожалуйста, — голос сорвался. — Вы знаете магазин Вилли? Старый магазин на углу… мне нужно к Вилли. 
Вилли. 
Слово было якорем. Тёплым. Знакомым. Магазин пах бумагой и деревом. Там было безопасно. 
Мужчина улыбнулся — мягко, как улыбаются взрослые детям. 
— Конечно знаю. Старый добрый Вилли. 
Он повторил имя — легко, уверенно, как повторяют что-то знакомое. 
Макс не заметила что он не назвал улицу. Не сказал «магазин на углу». Просто — Вилли. 
— Садись, девочка, я мимо еду. Тут опасно ходить одной. Видела какие психи сегодня повылезали? 
Психи. 
Макс обернулась — посмотрела в темноту за спиной. Пустота. Тишина. Но это ничего не значило. Он мог быть там. 
Сердце колотилось. В голове два голоса — один кричит, другой шепчет, оба одновременно. 
Там — он. Сверхъестественное. То от чего нельзя убежать. 
Здесь — человек. Который знает Вилли. 
Руки дрожали. Пакет качнулся — пластик хрустнул. 
Макс открыла дверь. Села. Закрыла — металл щёлкнул, стекло между ней и переулком. Выдохнула. 
Она просто доедет до Вилли. Пять минут. Это близко. 
В салоне пахло дешёвым освежителем и застарелым табаком. Мужчина дождался пока она пристегнётся. 
Клик. 
Замки щёлкнули — все четыре разом, сухо, окончательно. 
Машина тронулась — не к авеню где горели фонари, а дальше, в темноту промзоны. 
— Магазин в другой стороне, — тихо сказала Макс. Горло сжалось. — Нам направо нужно. 
Мужчина не ответил. Улыбка осталась на лице — но застыла, как маска из воска. Рука легла на её колено — тяжёлая, горячая. Пальцы сжали — не больно, но крепко, по-хозяйски. 
— Слушай меня, — голос стал другим, низким, вязким. — Будешь хорошей девочкой — больно не будет. Ты ведь хочешь чтоб было не больно? Правда? 
Макс дёрнула ручку. Заперто. 
Розовый овал, снятое лицо, машина — всё слилось в один ком под рёбрами, давящий, не дающий вдохнуть. Но это был другой страх. Не холодный — горячий, грязный, человеческий. Тот от которого её учили бежать с детства. 
— Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста… 
Мужчина усмехнулся и начал сворачивать к заброшенным гаражам. 
Макс подняла глаза — в зеркале заднего вида сидел Он. 
На заднем сиденье. Неподвижно, грациозно, как в ложе театра. Её бумажный цилиндр всё ещё был на его голове.  
Водитель увидел его на секунду позже. Глаза расширились — он ударил по тормозам, машина дёрнулась. Макс бросило на ремень. 
— Какого… — мужчина начал разворачиваться, рука потянулась к бардачку. 
Джестер поднял руку — театрально, призывая к вниманию. Коснулся виска водителя двумя пальцами — бережно, как касаются хрупкой вещи. 
Потянул. 
Макс вжалась в дверцу. Она видела как из-за уха выходит что-то блестящее — монета, золотая, старая — и за ней тянется длинная красная нить, мокрая, пульсирующая. Он тянул медленно, плавно, как фокусник вытягивает бесконечный платок из пустой ладони. 
Мужчина не мог кричать. Лицо перекосилось, глаза вылезли из орбит, изо рта пошла густая тёмная пена. 
Джестер сделал финальный рывок. В руке — золотая монета, от которой вглубь виска водителя уходил длинный пульсирующий жгут. 
Водитель рухнул на руль. Машина ткнулась бампером в мусорный бак и заглохла. В тишине тикал остывающий двигатель. 
Он перегнулся через сиденье — плавно, почти нежно. В руках шелковый цилиндр — тот что она потеряла когда бежала. Смахнул с него пылинку которой не было. Посмотрел на Макс. Наклонил голову набок. 
Протянул. 
Макс смотрела на цилиндр. Потом на мертвеца — из уха всё ещё свисала красная нить. Потом на него. 
Он спас её. Убил человека который хотел… она не договорила мысль даже про себя. 
Он спас её. Второй раз за вечер. 
И теперь протягивает шляпу.  
Что-то в груди зашевелилось — тёплое, благодарное, неправильное. 
Губы дрогнули — хотели сказать «спасибо». 
Макс прикусила нижнюю губу. 
Он убил человека. Вытащил у него нервы, мозги. 
И я хочу сказать спасибо. 
Что со мной не так? 
Макс толкнула дверь и вывалилась наружу. 
Гравий впился в ладони, но боли не было — только дрожь от самого позвоночника. Воздух пах жжёной резиной и чем-то сладковатым, тошнотворным. Пакет с едой всё ещё в руке. Зои. Вилли. Надо вернуться. 
Она рванулась в темноту — он уже был там. 
Свернула за контейнер — незнакомец сидел на нём, свесив ноги.  
— Хватит! 
Крик сорвался — перешёл в кашель, царапающий горло. 
— Оставь меня! Что тебе нужно?! 
Он наклонил голову. Маска застыла в вечном оскале. Молчал. 
Что-то внутри Макс сломалось. Не от страха — от ярости. Она видела снятое лицо. Видела сердце в руке. А он молчит. Сидит и молчит, как будто это нормально, как будто она должна понимать без слов. 
— Скажи хоть что-нибудь! — голос сорвался на крик. — Ты вообще… ты можешь говорить?!  
Она задыхалась. Слёзы жгли глаза — от злости, не от страха. 
— Я не понимаю! Я не понимаю что происходит! Почему ты… почему я?! Что ты от меня хочешь?! 
Тишина. 
Он медленно, очень медленно поднял руку. Приставил палец к подбородку — задумчиво, преувеличенно. Посмотрел на луну. Почесал маску над ухом. 
Потом — вдруг — всплеснул руками, как будто его осенило. Ткнул пальцем в сторону машины. 
Ловко спрыгнул с контейнера и пошёл туда. 
Макс стояла. Ноги не слушались. Одна половина кричала «беги», другая шептала «он не враг». 
Он услышал её. Услышал что она сказала. 
Макс шагнула следом. 
Просто посмотрю что он делает. Просто на секунду. 
Ноги двигались сами — она не решала идти, просто шла, и с каждым шагом понимала что обманывает себя. Не на секунду. Она хочет услышать. 
Он подошёл к машине — плавно, без спешки. Постучал костяшками по воздуху там, где было стекло. 
Звук чистый, звонкий — как по настоящему стеклу. 
Стекло в раме растворилось серой пылью. 
Макс зажмурилась. Открыла. Ни следа стекла.  
Это было невозможно 
Но прямо сейчас происходило перед ней.  
Он просунул руку в проём. Обхватил затылок водителя — бережно, двумя руками, как держат что-то хрупкое. 
Хруст. 
Сухой, громкий. Макс вздрогнула — всем телом. 
Он повернул голову мертвеца — медленно, на сто восемьдесят градусов, пока лицо не  начало смотреть назад и вытащил из окна. Шея перекрутилась как мокрая тряпка. Кожа натянулась, побелела. 
Стеклянные глаза были пустыми. 
Потом — дрогнули. 
Зрачки сузились. Сфокусировались на нём. 
Макс шагнула назад — спина ударилась о контейнер. Не почувствовала. 
Мертвец медленно кивнул ему. Он кивнул в ответ — артистично, с лёгким поклоном. Потом оба повернули головы к Макс. 
Синхронно. 
Рот мертвеца разжался. Челюсть отвисла — низко, неестественно. Из горла вышел влажный хрип, потом слова — медленные, с усилием, каждое с пузырьками тёмной пены: 
— Ты… спросила. 
Голос был его. Не водителя. Чужой, украденный, продавленный через мёртвое горло. 
— Теперь… слушай. 
Ноги не держали. Макс сползла спиной по контейнеру — присела на корточки, обхватила колени. Пакет зажался между грудью и ногами, смялся.  
Это всё ненастоящее. Розыгрыш. Трупы не могут разговаривать 
Но губы шевелились. Голос был. 
 Незнакомец же стоял рядом с машиной, сложив руки за спиной,э 
«Я могу уйти. Прямо сейчас».  
Сказала она сама себе.  
Ноги не слушались. 
Если уйду — не узнаю. Никогда. 
Что-то в груди сжалось — не страх. Желание знать. 
Макс подняла взгляд. Кивнула — еле заметно. 
Слушаю. 
— Что ты сделала… в ресторане? 
Каждое слово выходило отдельно, с паузами. Губы двигались механически, глаза не моргали. 
— Показала фокус, — Макс ответила тихо. Голос дрожал. Рука в кармане сама нашла колоду — пальцы сжали, заломанный угол семёрки впился в большой палец. 
— Зачем? 
Макс открыла рот. Закрыла. Зачем? Не знала. Просто… увидела что он делает, поняла механику, и руки сами… 
— Не знаю. — Голос окреп чуть. — Просто умею их делать. Я… должна была показать тебе что я могу. Это было правильно. 
Слова вышли сбивчиво. Она сама не понимала что говорит. 
Мертвец молчал. Секунда. Две. Пена на губах медленно стекала. 
— Так бывает. 
Голос стал мягче. 
Он сделал шаг к машине — медленно, плавно — и положил руку на крышу. Пальцы в чёрной перчатке барабанили по металлу — тихо, задумчиво. Макс видела этот жест. Вспоминает. 
— Ты это сделала… потому что ты это ты. — Голос из мёртвого рта, но движение — живое. — То, без чего не можешь жить. Даже если никто не просит. 
Пауза. 
— Я тоже так делал. 
Что-то в груди дёрнулось. 
Я тоже. 
Не «хороший фокус». Не «ты справилась». «Я тоже».  
Макс разжала пальцы — колода выскользнула обратно в карман. Она посмотрела на него. Он стоял у машины, рука на крыше, голова чуть склонена. Поза ожидающая. Как будто не приказывает слушать. Предлагает. 
— Что ты показывал? — спросила Макс. Тише чем хотела. 
Он выпрямился. Отошёл от машины — несколько шагов в сторону, руки за спиной, как актёр на сцене. 
— То же что и ты. — Голос стал легче, почти артистичным. — Фокусы. Карты. Монеты. Платки. Мне не было равных 
Пауза. Он остановился, повернулся к ней боком. 
— Но я их делал идеально. 
Макс нахмурилась. 
— Идеально? 
Он медленно поднял руку — пальцы сложились в щепоть, как держат невидимую монету. Повернул кисть — плавно, демонстративно. Разжал.  
— Без единой ошибки. — Голос из трупа, жест — от него. — Без колебаний. Без пауз. Без разгадок.  
Рука опустилась. 
— Карта появлялась так, что казалось — она всегда там была. Монета исчезала так чисто, что люди проверяли… не ослепли ли. 
Он замер. Макс видела как его пальцы медленно сжимаются, разжимаются. Не нервно. 
— Я делал так хорошо… что люди боялись. 
— Боялись? — Макс не поняла. — Почему? 
Он повернулся к ней — полностью, лицом. Белая маска с застывшей ухмылкой, но поза серьёзная. 
— Потому что если фокус слишком хорош… — Голос стал тише. — Он перестаёт быть фокусом. Становится новой реальностью.  
Пауза. Долгая. 
— И тогда нужно признать. Что мир не такой, как ты думал. Что возможно то, что не должно быть возможным. 
Он чуть склонил голову набок. 
— А люди не любят признавать. — Почти мягко. — Проще уйти. Игнорировать. Забыть.  
Макс вспомнила ресторан. Его руки. 
Он был слишком хорош.  
Мысль пришла холодная, чёткая. Не восхищение. Страх. Что если онв станет настолько хороша… что люди начнут бояться? 
Макс сжала колени. Ногти впились в джинсы. 
— Нет. — Помотала головой. — Ты же просто показывал фокусы. Они должны были… 
— Аплодировать? — Голос жёсткий, отрывистый. — Благодарить? 
Он сделал резкий взмах рукой — отсекающий, как режут воздух. 
— Когда видишь невозможное… — Рука замерла в воздухе. — Первая реакция не восторг. Отрицание. 
Пауза. 
— Сказать самому себе что это просто глупый трюк — Рука опустилась. — И уйти.  
Макс смотрела на него. Он стоял неподвижно, руки снова за спиной. 
— Они смеялись? — спросила она. Зачем — не знала.  
— Нет. 
Облегчение кольнуло в груди. 
— Хуже. 
Облегчение исчезло. 
— Они не замечали. 
Макс увидела Дилана. Как он бросил карту через плечо. «Не помню уже.» Четыре слова. Она перестала существовать в ту же секунду. 
Когда смеются — ты хоть есть. Когда не замечают… 
— Это хуже, — признала она. Тихо. Не ему — себе. 
Мертвец замолчал. Долго. Макс поняла: он не ответил, потому что согласен. Молчание было подтверждением. 
Она посмотрела на свои руки. На пакет который всё ещё держала. Зои ждёт. Надо идти. 
Но не могу не спросить. 
Подняла голову. 
— Ты продолжал. — Не вопрос. Утверждение. — Даже когда уходили. Ты всё равно показывал фокусы.  
Он замер. Пальцы медленно сжались в кулаки.  
— Да. 
— Почему? 
Долгая пауза. Ветер шуршал бумагой где-то за контейнерами. Макс ждала. 
— Потому что выбора не было. — Голос жёсткий. — Остановиться — значит исчезнуть. А я не мог исчезнуть. Не после стольких лет. Не после того как… 
Он осёкся. 
Губы мертвеца замерли. 
Макс подалась вперёд. 
— После чего? 
Тишина. Он стоял неподвижно. Потом медленно разжал кулаки. 
— После того как понял. — Тише. — Что никто не увидит. Никогда. Как бы я ни старался. 
Слова ударили в грудь. Макс знала это чувство. Точно. Когда понимаешь что можешь стараться сколько угодно… 
— И тогда я нашёл того, кто показал мне… — Он помолчал, подбирая слова. — Другой путь. 
Макс проматывала в голове: «никто не увидит, никогда».  
— Что он показал? — спросила она. Тихо. 
Он сделал шаг ближе. Не к ней — к машине. Положил руку на дверцу, рядом с окном. 
— Ты спрашивала себя: почему они уходят? — Голос стал мягче, почти нежным. — Я спрашивал то же самое. Годами. 
Пауза. 
— Пока Он не переформулировал мой вопрос.  
Макс нахмурилась. 
— Как? 
Он повернул голову к ней — медленно, артистично. 
— Не «почему они уходят». — Пальцы барабанили по металлу. — А «как сделать так, чтобы не ушли». 
Макс замерла. 
«Как сделать так, чтобы не ушли».  
Не пассивный, активный вопрос. 
— И он показал тебе как? — голос дрогнул. 
— Да. Показал цену. Показал путь. Показал что нужно отдать… чтобы получить то чего хочешь. 
Он отошёл от машины. Медленно сделал несколько шагов.  
— Отдать что? — прошептала Макс. 
Он остановился. Долго не отвечал. Потом: 
— Право остановиться. 
Слова повисли в воздухе. 
Макс не поняла сразу. Потом — поняла. 
Право остановиться. 
Если согласишься — будешь продолжать. Всегда. Не сможешь сказать «хватит». Не сможешь уйти. 
— Ты… — запнулась. — Ты не пожалел? 
Он замер. Голова мертвеца медленно наклонилась набок — как у любопытной птицы. 
— Пожалел? — голос стал мягким. — Интересный вопрос. 
Долгая пауза. Макс слышала как ветер шуршит бумагой. 
Он развернулся к ней. 
— Ты жалеешь… — начал он, — что шила плащ? 
Макс вздрогнула. 
— Два месяца. — Голос знающий, почти интимный. — Переделывала воротник три раза. Левый рукав короче правого. 
Откуда он… 
— Ты знала, что не идеален. — Он сделал шаг ближе. — Но надела. 
Пауза. 
— Жалеешь? 
— Нет, — ответила Макс. Автоматически. Потом осеклась. — Но это другое. Плащ — это просто… 
— Просто то, чем ты являешься, — закончил он. — То, без чего не могла пойти сегодня на улицу. Даже если он не идеален. Даже если мама запретила. 
Горло сжалось. 
— Это… не то же самое. 
— Правда? 
Губы мертвеца растянулись шире — жуткая пародия на улыбку. 
— Тогда правильный вопрос не «жалею ли я». — Он сделал ещё шаг. — А «мог ли я поступить иначе». 
Макс замолчала. 
«Могла ли я поступить иначе?» 
Она вспомнила Дилана на улице. Заломанную карту. Своё «всё нормально», которое говорила себе каждый день. Каждый раз когда её игнорировали — доставала карты снова перед теми же самыми людьми. Могла ли не доставать? Могла ли остановиться? 
Нет. 
Потому что остановиться — значит признать. Что они правы. Что она — никто. 
— У тебя был выбор? — спросил он. Тихо. Почти нежно. — Настоящий выбор. Не «продолжать или остановиться». А «быть или не быть». 
Макс посмотрела на свои руки. 
— Нет, — прошептала. 
Тишина. Долгая. Макс слышала своё дыхание — быстрое, неровное. 
«Между мной и им… нет пропасти».  
Мысль пришла холодная, ясная. 
«Есть тонкая линия. И я не знаю с какой стороны стою». 
Он повернулся к машине. Достал из воздуха толстую книгу. Старую, в морщинистой коже. Положил на багажник. 
— Что это? — спросила Макс. 
— Цена. — Он указал на книгу. — То что я отдал. То что получил взамен. 
Макс медленно поднялась. Ноги дрожали. Подошла к машине. Посмотрела на книгу. 
— Можно? 
Он кивнул. 
Макс протянула руку. Коснулась обложки — кожа была тёплой, почти горячей. Приоткрыла. 
Жар. 
Не огонь. Не пламя. Голод. 
Макс увидела — не глазами, изнутри — бесконечную пасть. Она жрала. Всё. Любовь, ненависть, гордость, страх — всё что делает человека человеком. Пасть превращала чувства в топливо. В энергию. Которая питала контракт. 
И она увидела его. Не в маске. До маски. Молодого. Талантливого. Отчаявшегося. Стоящего на краю этой пасти — и шагающего внутрь. Осознанно. Потому что альтернатива — исчезнуть. 
Ад забвения. 
Самый страшный финал для того, кто всю жизнь боролся за то чтобы быть увиденным. 
Макс захлопнула книгу. Руки дрожали. Кожа горела от призрачного жара. 
Она тяжело дышала, не могла отдышаться. 
— Ты видела. — Не вопрос. Утверждение. 
Макс кивнула. Не могла говорить. 
— Теперь ты знаешь цену. — Он забрал книгу с капота. Она исчезла в его руках — растворилась, как дым. — И знаешь почему я согласился. 
Макс посмотрела на него. 
— А я? — голос дрогнул. — Я здесь при чём? 
Он замер. Долго не отвечал. 
— В ресторане ты перехватила мой фокус. — Голос стал жёстче. — Ты закончила его. Вместо меня. 
Макс вспомнила. Его колоду. Свои руки которые сами… 
— Контракт с Великим Обманщиком не признаёт имён. — Он сделал шаг ближе. — Но признаёт факты.  
Пауза. 
— Ты обманула меня честно, Макс. Такого не было никогда. 
Макс. 
Он знал её имя.  
Он повернулся к машине. Достал из внутреннего кармана уже горящую свечу — толстую, красную, воск которой был покрыт резными фигурками Поставил на багажник. 
Свеча вспыхнула сама — без спичек, без зажигалки. Пламя ровное, яркое, неправильное. Оно не дрожало на ветру. 
Макс смотрела на огонь. Свеча была короткой. Догорала.  
— Четыре фокуса. — Голос из мёртвого рта стал деловым, почти скучным. — Каждый Хэллоуин. От заката до рассвета. 
Он обошёл машину, встал напротив Макс — свеча  стояла между ними, пламя освещало его маску снизу, превращая белый оскал в живой. 
— После каждого фокуса… — Пауза. — Душа зрителя уходит к Великому Обманщику. 
Великий Обманщик. 
Имя легло на слух тяжело, неправильно. Как слово на языке которого не существует. Макс почувствовала как по спине ползут мурашки. 
— Кто это? — прошептала она. 
Он не ответил сразу. Смотрел на свечу. Пламя отражалось в прорезях маски. 
— Тот кто видит всё. — Тихо. — Тот кто знает цену каждой лжи. Каждого обмана. Каждого фокуса. 
Пауза. 
— Тот с кем я заключил контракт. 
Макс посмотрела на свечу. Пламя горело ровно, слишком ровно. 
— И если… — Голос дрогнул. — Если не выполнить? 
Он поднял руку — медленно, артистично — и провёл ладонью над пламенем. Яркое пламя превратилось в едва тлеющий огонёк.  
— Тогда свеча гаснет навсегда. — Голос стал жёстче. — И я вместе с ней. 
Он щёлкнул пальцами. Свеча снова вспыхнула. 
— Фокусы которые показывал. Годы которые потратил. Сам факт существования. — Он посмотрел прямо на неё. — Всё исчезнет. 
Макс смотрела на пламя. Оно дышало — медленно, в такт её собственному дыханию. 
— Я не знала… — Голос сорвался. — Я не подписывала ничего. Это нечестно! 
— Я знаю. — Просто. Без извинений. 
Пауза. 
— Но ты взяла карту. Закончила фокус. Великий Обманщик не признает намерений. — Он чуть наклонил голову. — Он признает только действия. 
Макс вспомнила ресторан. Его колоду в её руках. Карты которые сами легли как надо. Её пальцы которые сами закончили движение. 
«Я сама это сделала». 
Макс посмотрела на пламя. Свеча короткая. Догорает. 
— Сколько? — спросила она тихо. — Сколько лет ты так живёшь? 
Он не ответил сразу. Смотрел на свечу. Пламя отражалось в прорезях маски. 
— Много. 
Одно слово. Тяжёлое. 
Макс представила: каждый год, каждый Хэллоуин, четыре фокуса, четыре души. Снова и снова. Много лет. 
Навсегда. 
— Почему ты мне это говоришь? — голос дрогнул, слёзы жгли глаза. — Мог просто водить по домам, пока я не пойму. 
Он наклонил голову набок. 
— Потому что ты — Мастер. — Голос стал мягче. — А Мастер должен видеть сцену целиком. Должен знать что делает. Должен выбирать. 
Пауза. 
— Даже если выбор только один. 
Макс закрыла глаза. 
Выбор только один. 
Открыла. 
— Сколько? — спросила снова. — Сколько ещё? 
Он молчал. 
— Женщина у двери… — Сказала Макс. — Это первый фокус.  
Он не ответил.  
Она могла уйти. Прямо сейчас. Развернуться, дойти до Вилли, забрать Зои, вернуться домой. К маме. К Дилану. К миру где она — прозрачное пятно на фоне стен. 
Всё нормально, — подумала она и сразу поняла что не может этого сказать. Больше не может. Потому что ничего не было нормально.  
 Он смотрел на неё не как на пустоту. Как на Мастера. Единственный кто смотрел так за весь вечер. 
Возможно, за всю жизнь. 
Она не могла потерять это. Даже если это неправильно. Даже если страшно. 
Хоть кто-то. 
Макс подняла голову. Посмотрела на него. 
— Ещё три, — сказала она. 
Голос вышел ровным — сухим, профессиональным.  
Он смотрел на неё долго. Потом медленно, очень медленно склонился в глубоком поклоне. 
Когда выпрямился — протянул ей колоду карт. Старую, потёртую. 
Макс взяла.  
Свеча на капоте горела ровно, неумолимо. Воск таял. Время шло. 
Три фокуса до рассвета. 
Шоу продолжалось. И теперь они были в нём вместе. 
 
Макс шла и смотрела на свои ноги. 
Левая. Правая. Левая. Правая. 
Асфальт под подошвами был неровным — она чувствовала каждую трещину, каждый камешек. Волосы немного трепало на ветру.  
Он шёл чуть позади — она слышала его шаги, ровные, неторопливые. Не догонял. Не отставал. Просто шёл. 
Три фокуса до рассвета. 
Мысль пришла сама — Макс оттолкнула её, быстро, как отдёргивают руку от горячего. 
Не думать. 
Левая. Правая. Левая. 
Воздух был холодным — она вдыхала его полной грудью, чувствуя как он царапает горло. Руки висели вдоль тела — тяжёлые, чужие. Левый рукав плаща вылез из-под куртки.  
Макс не поправила. 
Какая разница. 
Они вышли из промзоны. Впереди темнели деревья парка — старые, корявые, ветви чёрные на фоне неба. Фонари горели редко, желтыми пятнами в темноте. 
Он остановился. Макс остановилась следом — автоматически, не подумав. 
Он медленно протянул ей свой цилиндр. Тот, который уже протягивал ей в машине, тот, который перед этим сам надевал ей на головы.  
Макс смотрела на цилиндр в его руках. Чёрный, с потёртыми полями. Тяжёлый. 
Если возьму — значит покажу согласие. Окончательно. 
Но она уже согласилась. Минуту назад. У машины. Сказала «ещё три» сама. 
Макс взяла цилиндр. Ткань была холодной под пальцами — гладкой, скользкой. Надела. 
Тяжесть легла на макушку. Поля опустились.  
Он пошёл первым — в парк, под чёрные ветви. Макс пошла следом. 
Левая. Правая. Левая. 
Внутри было тихо. Не спокойно — пусто. Как в комнате после того как все ушли. Тот «дребезжащий страх» которым она жила три года — исчез. Не заглох. Выгорел. 
Осталась пустота. 
Макс шла по ней.  
И это было легче чем ждать когда страх вернётся. 
Парк был тихим. Фонари горели редко — желтыми пятнами в темноте. Макс шла по главной аллее, слыша за спиной ровные шаги. 
Впереди — старая ротонда. Деревянная, облупившаяся, с резными столбами. Под ней — скамейка, на скамейке — силуэт. 
Макс остановилась. 
Дилан сидел один. Телефон светился в руке синим, лицо освещено снизу — щёки красные от пива. Рядом на земле валялось несколько пустых бутылок.  
Без компании он выглядел маленьким. Не угрожающим. Просто пьяный подросток который не знает чем занять остаток ночи. 
Что-то в груди дёрнулось — жалость. 
Он просто идиот. Пьяный идиот. Можно пройти мимо. 
Макс сделала шаг назад. 
Дилан поднял голову. 
Увидел её — в цилиндре, в плаще, под фонарём. Нахмурился. В глазах мелькнуло раздражение. Брезгливое. Как смотрят на муху которая опять прилетела. 
— Опять ты? — голос тягучий, надтреснутый. 
Жалость исчезла. 
Дилан швырнул телефон в карман, потёр лицо ладонями. Выдохнул. 
— Слушай, Макс… — Он посмотрел на неё — не в глаза, мимо, куда-то в сторону. — Насчёт того что произошло. С цилиндром. Ну это… извини, что ли. 
Макс замерла. 
Извини. 
Слово повисло в воздухе между ними — неожиданное, невозможное. Дилан извиняется. 
Что-то в груди дрогнуло.  
Может… 
— Ты просто реально жуткая. — Дилан сплюнул на траву. — Вечно этот взгляд, эти фокусы твои… 
Тепло замёрзло. Превратилось в лёд. 
— Ты бы пошла домой, а? — Он потёр лицо снова, не глядя на неё. — На тебя смотреть тошно. Честное слово, извини, но ты просто ненормальная. 
Тишина. 
Макс стояла и слышала своё дыхание. Быстрое. Горячее. 
Извини, но ты ненормальная. 
Он извинился. За то что она существует. За то что он видит её. 
Не за то что бросил карту. Не за то что смеялся. За то что ей пришлось стоять рядом с ним и быть жуткой. 
Для него она насекомое. Которое он случайно придавил. И теперь извиняется — перед собой. Что пришлось прикоснуться. 
Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. 
Ничего не изменилось. 
Ничего не изменится. 
Дилан уже отворачивался — поднимал телефон, возвращался в свой мир, где её нет. 
И вдруг — ярость. 
Не холодная. Горячая. Жгучая. Поднялась откуда-то из-под рёбер, ударила в виски, залила глаза красным. 
Нет. 
Рука дёрнулась к карману. 
Не рефлекс. Выбор. 
«Хорошие девочки так не делают».  
Голос в голове — тихий, знакомый, правильный. 
«Я устала быть хорошей девочкой».  
Другой голос. Громче. Честнее. 
Пальцы нашли колоду. 
«Если достану карты — он умрёт».  
Мысль пришла ясная, холодная. 
«Я знаю это. Я видела что происходит после фокуса».  
Рука замерла в кармане. 
Макс стояла и слышала своё дыхание. Чувствовала картон под пальцами.  
«Три года он делал меня невидимкой. Три года. 
И сейчас сидит тут, пьёт пиво, извиняется что я «жуткая». 
И уйдёт. И завтра в школе пройдёт мимо. 
И ничего не изменится. Никогда. 
Если только…» 
Макс вдохнула. Медленно. Полной грудью. 
«Если только я не сделаю так, чтобы что-то изменилось».  
Она достала карты. 
Руки дрожали — чуть, почти незаметно. Она сжала колоду сильнее. 
— Выбери карту ещё раз, Дилан. 
Голос вышел тихим. Ровным. Чужим. 
— Это мой последний фокус. 
Дилан закатил глаз — открывал рот для очередной ленивой фразы. 
Макс не дала ему договорить. 
Она раскрыла веер — ровно, карта к карте, без зазоров. 
Дилан вздохнул, вытащил карту, мазнув по ней взглядом и сунул обратно. 
Макс сделала вольт — быстро, плавно, пальцы двигались сами. Идеально. Не для него. Для себя. 
Шестёрка пик скользнула наверх. 
Макс протянула её вперёд — не к Дилану, просто вперёд, в воздух между ними. 
— Твоя карта, — сказала она тихо. 
Не вопрос. Утверждение. 
Дилан посмотрел на карту — скользнул взглядом, небрежно. Открыл рот… 
Слова не вышли. 
Мир дрогнул. 
Макс почувствовала это — не увидела, почувствовала. Как будто воздух стал плотнее. Звуки города — музыка, смех, сирены вдалеке — исчезли. Разом. Как выключили звук. 
Остался только свет фонаря над скамейкой. Жёлтый круг в темноте. И они внутри него — она, Дилан, незнакомец. 
Сцена. 
Дилан поперхнулся. Стакан выпал из руки, пиво брызнуло на кроссовки. Глаза расширились — испуг, животный, внезапный. 
Макс не понимала что происходит. 
Потом увидела. 
Незнакомец сделал резкий, артистичный взмах рукой. В руках появилась деревянная крестовина, старая, потёртая, с четырьмя тонкими нитями. Они свисали вниз — невидимые, но Макс чувствовала их. Как чувствуют паутину на лице в темноте. 
Рука Дилана дёрнулась вверх — рывком, против воли. Он попытался опустить — не смог. Рука поднималась выше, выше, плечо выворачивалось, сухожилия натягивались. 
Из горла вырвалось мычание — глухое, паническое. 
Макс смотрела. 
«Это из-за меня. Я показала фокус» 
«Я могу остановить. Могу сказать «хватит»» 
Не сказала. 
Пальцы на ваге дёрнулись — правое колено Дилана ударило его в подбородок. Хруст прикушенного языка. Кровь потекла из угла рта — тёмная, почти чёрная в жёлтом свете фонаря. 
Макс не могла оторвать взгляд. 
Дилан дёргался на скамейке — руки выворачивались за спину, ноги подгибались, спина выгибалась дугой. Невозможно. Неправильно. Кости трещали — тихо, как ломается сухая ветка. 
Он не мог кричать. Челюсти сжаты — невидимая нить держит их как тисками. Только хрип — влажный, захлёбывающийся. 
И глаза. 
Он смотрел на неё. Прямо на неё. Не сквозь. Не мимо. На. 
Умоляюще. 
Что-то в груди дрогнуло. 
Он видит меня. 
Впервые за три года Дилан видел её. Не фокусницу. Не жуткую девочку с картами. Её. Макс. Человека который стоит в трёх шагах и может остановить это. 
Тепло разлилось под рёбрами — медленное, густое, сладкое. 
«Он боится меня. 
Не насмехается. Не игнорирует. Боится».  
Тепло росло, поднималось выше, к горлу, заполняло грудь. Приятное. Правильное. Как когда находишь вещь которую искал долго и почти перестал надеяться. 
Макс вздрогнула. 
«Что я…» 
Она смотрела на Дилана — на перекошенное лицо, на кровь на подбородке, на глаза полные ужаса. 
И чувствовала тепло. 
Приятное. Облегчающее. Правильное. 
Испуг ударил холодом — резко, как ледяная вода в лицо. 
«Я не должна это чувствовать».  
Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони до боли. 
Хорошие девочки так не чувствуют. Я хороший человек. Я не… 
Но тепло не уходило. Росло. Заполняло всю грудь, вытесняя воздух. 
«Я способна на это».  
Мысль пришла тихо — не испуганно, удивлённо. 
«Я способна смотреть как он умирает и чувствовать облегчение». 
Макс ждала. 
Ждала когда придёт стыд. Когда захочется закричать, отвернуться, убежать. 
Не пришло. 
Только это тепло. Густое. Сладкое. И ещё что-то под ним — лёгкое, как когда снимаешь тяжёлую одежду после долгого дня. 
Освобождение. 
Три года она говорила себе «всё нормально». Прятала злость под улыбками. Искала Дилану оправдания.  
А могла просто… не прятать. 
Могла признать что ненавидит его. По-настоящему.  
И это нормально. 
Незнакомец замер. 
Вага застыла в руках — Дилан дёргался на невидимых нитях, хрипел, умирал — а он просто стоял. Смотрел на свою работу. 
Потом театрально вздохнул. 
Плечи поникли — устало, как у актёра после долгого спектакля. Он поднёс руку ко рту, прикрывая зевок — широкий, медленный, демонстративный. 
Шоу наскучило. 
Макс увидела этот жест — и что-то внутри дёрнулось. Не от ужаса. От узнавания. 
Он играл. Для неё. Убийство было представлением. Фокусом. С паузами, с кульминацией, с финалом. 
Он повернулся к ней — плавно, артистично. Снял с головы её картонный цилиндр — медленно, двумя руками, бережно — и склонился в поклоне. 
Глубоком. Уважительном. Как кланяются партнёру после совместного номера. 
Что-то в груди сжалось — горячо, остро. 
Он признаёт меня. 
Как равную. 
Он выпрямился. Надел её цилиндр обратно.  
И взял вагу обеими руками. 
Треск. 
Дерево переломилось пополам — чисто, как ломают карандаш. Он не остановился. Пальцы начали сминать обломки, перекручивать их друг с другом, перемалывать в бесформенный комок. 
На скамейке Дилан последовал за деревом. 
Кости ломались — глухо, мокро, окончательно. Руки сплетались с ногами, рёбра с позвоночником, всё сжималось в узел, в ком, в ничто. 
Макс смотрела. 
Не отвернулась. 
Ком плоти свалился со скамейки — тяжело, с влажным шлепком — в лужу пива.  
Тишина. 
Фонарь гудел тихо над головой. Где-то далеко играла музыка — весёлая, праздничная, чужая. 
Макс стояла и не могла пошевелиться. 
«Он мёртв».  
Мысль пришла ясная, простая. Дилан мёртв. Там, в луже пива, в трёх шагах — то что от него осталось. 
«Из-за меня. 
Я показала фокус. Я не остановила. Я смотрела». 
Макс ждала. 
Ждала когда накроет паника — холодная, слепая, та которая заставляет бежать. Ждала когда ноги подкосятся. Когда желудок вывернется. Когда совесть закричит что она чудовище. 
Тишина. 
Внутри было тихо. 
Не пусто. Тихо. Как после того как закончил работу которую долго откладывал. 
Облегчение. Удовлетворение. Завершённость. 
Макс подняла руки перед собой — развернула ладонями вверх, посмотрела на пальцы. 
Не дрожат. 
Должны. У нормальных людей — дрожат. 
Она сжала кулаки. Разжала. Снова посмотрела. 
Спокойные. Тяжёлые, холодные — но спокойные. 
Макс опустила руки. 
Подняла взгляд на кучу плоти в луже. Потом на Негл. Он стоял рядом, смотрел на неё — ждал. 
«Ждёт что я сломаюсь?» 
Макс вдохнула — медленно, полной грудью. Выдохнула. 
Не сломалась. 
Что-то в груди сдвинулось.  
«Хорошие девочки не смотрят как людей ломают на части. 
Не чувствуют облегчение от чужой смерти. 
Не стоят спокойно и проверяют — дрожат ли руки. 
Я больше не хорошая девочка».  
Мысль не испугала. Не обрадовала. Просто — так было. Факт. 
Макс убрала карты в карман — медленно, не глядя.  
«Я способна на это».  
Ощущение было странным — не торжеством, не ужасом. Чем-то средним. Как когда узнаёшь о себе что-то новое и не знаешь что с этим делать. Но уже не можешь забыть. 
Незнакомец небрежно смахнул пылинку с лацкана. Указал жестом на аллею ведущую из парка. 
Макс развернулась и пошла первой. 
Они шли по тёмным улицам. Фонари редкие, окна в домах тёмные — поздно, все спят или ушли на вечеринки. 
Макс шла первой — уверенно, не оглядываясь.  
Два. Осталось два. 
Мысль пришла сама — чёткая, деловая. Как считают задачи в списке. 
Макс ждала что это испугает. Что мысль «осталось два убийства» заставит остановиться, осознать, ужаснуться. 
Не испугало. 
Просто фокуса до рассвета. 
Они свернули в жилой двор. Старый, с облупившейся штукатуркой, с мусорными баками у подъезда. Фонарь светил один — над входом, жёлтый, тусклый. 
Под ним стоял мужчина. 
Лет тридцати, в куртке. Банка энергетика в руке, телефон в другой — смотрит в экран, скроллит что-то, не отрываясь. 
Макс его знала. 
Сосед. Виделась с ним сотни раз — на улице, на остановке. Он никогда не здоровался. Не смотрел в её сторону. Не замечал. 
Не из злости. Просто она была частью фона. Как урна. Как столб. 
Макс остановилась. 
Смотрела на соседа. Он стоял под фонарём, пил энергетик, смотрел в телефон. Не поднимал глаз. Не знал что она в трёх шагах. 
«Он не видит меня. 
Как всегда. 
Прозрачная».  
Рука ушла в карман — сама, без решения, без борьбы. Пальцы нашли колоду. 
«Я могу исправить». 
Не ярость. Не месть. Любопытство. Холодное, отстранённое. 
«Интересно. Он тоже будет смотреть так же как Дилан? Умоляюще?» 
Макс вздрогнула. 
Что я… 
Испуг кольнул — коротко, слабо. Как укол иглой. 
«Я думаю об этом как о… эксперименте?» 
Рука в кармане сжала карты сильнее. 
«Надо уйти. Прямо сейчас. Пока не…» 
Сосед поднял банку ко рту, не отрывая глаз от экрана. Сделал глоток. Опустил. Вернулся к телефону. 
Макс смотрела на него. 
«Он даже не знает что я здесь. 
Даже сейчас. Когда я стою в трёх шагах. Не знает.» 
Что-то в груди сжалось. Обида. Злость. Усталость. 
Сколько можно. 
Макс шагнула вперёд. 
— Хотите, покажу вам фокус?  
Голос вышел ровным. Спокойным.  
Мужчина поднял взгляд от телефона — не сразу, с задержкой, как поднимают когда отвлекают от важного. Посмотрел на неё — скользнул взглядом по цилиндру, по плащу, по лицу. 
Пожал плечами. 
— Давай. 
Не «да». Просто не «нет». Всё равно.  
Макс достала карты. Раскрыла веер — ровно, автоматически. Сделала фокус — быстро, чисто, профессионально. 
Лучше чем Дилану. Лучше чем женщине у двери. Идеально. 
Мужчина посмотрел. Кивнул — вежливо, как кивают когда не хотят обидеть. 
— Неплохо, — сказал он. 
И опустил глаза в телефон. 
Неплохо. 
Два слова. Вежливых. Пустых. 
Макс стояла с картами в руках и смотрела на макушку соседа. На свет телефона на его лице. 
«Я показала идеально. 
Чисто. Без единой ошибки. 
Он сказал «неплохо» — как говорят официанту. Два слова. Чтобы не обидеть. 
И вернулся к телефону. 
Фокус был идеальным. 
Её же не существовало». 
Что-то внутри сломалось. 
Не от злости. От понимания. 
Недостаточно делать хорошо. 
Недостаточно делать идеально. 
Нужно сделать так чтобы он не смог не заметить. 
Макс стояла с картами в руках. 
Пальцы сжали колоду — сильно, до боли. 
Руки задрожали — не от страха, от ярости. 
Не на него. На себя. 
Сколько можно стараться для тех кто не видит? 
Макс убрала карты в карман. 
Развернулась — медленно, спокойно — и пошла к арке, где ждал Он. 
Не оглянулась. 
Не нужно было. Она знала что будет. 
За спиной — хрип. 
Короткий, влажный. Потом стук — тело упало на ступени, банка покатилась по асфальту, пиво разлилось. 
Тишина. 
Макс шла дальше. 
Не остановилась. Не обернулась. Не проверила. 
«Он мёртв. Я знаю». 
Ждала что сейчас придёт ужас. Что ноги подкосятся. Что руки задрожат. 
Ничего. 
Только пустота. Ровная, спокойная. 
Макс посмотрела на свои ладони — шла не останавливаясь. 
Руки не дрожали. 
«Второй раз… легче».  
Макс остановилась посреди улицы. 
Замерла. 
«Второй легче чем первый. 
Значит третий будет ещё легче. 
Когда я перестану замечать?» 
Руки сжались в кулаки. 
«Я не хочу привыкать к этому. 
Но уже привыкаю». 
Она стояла в темноте и слушала тишину. За спиной — мёртвый сосед. Впереди — незнакомец, уже ждущий в тени арки. 
Один. Остался один. 
Макс разжала кулаки. Вдохнула. Выдохнула. 
Пошла дальше. 
Она дошла до арки. Он стоял в тени — неподвижно, руки сложены на груди. 
Не аплодировал. Не показывал одобрения жестами. 
Просто кивнул — коротко, весомо. 
Макс остановилась рядом. 
— Один, — сказала она. 
Макс убрала колоду в карман. Поправила поля цилиндра — автоматически, как поправляют костюм перед выходом на сцену. 
Шоу близилось к финалу. 
Они шли дальше — молча, по пустым улицам. Дрожь в руках Макс постепенно стихала — превращалась в тяжесть, в онемение. 
Она считала. 
Женщина у двери. Дилан. Сосед. 
Три. 
Остался один. 
Небо на востоке начинало бледнеть — едва заметно, серая полоска у горизонта. До рассвета может час. Может меньше. 
Макс посмотрела на свои руки. Они перестали дрожать. 
«Первый раз — я боролась. 
Второй — было легче. 
Третий…» 
Она не закончила мысль. 
Кто будет четвёртым? 
Кто-то случайный? Кто-то кто просто окажется рядом? 
Или она выберет? 
Макс не знала какой ответ хуже. 
Они свернули за угол. 
Где-то вдалеке завыла сирена. 
Макс остановилась — резко, не успев подумать. 
Сирена нарастала — приближалась, отражалась от стен, становилась громче, ближе, ближе… 
Сердце ухнуло вниз. 
Полиция. 
Из-за угла вынырнула машина — патрульная, синие и красные огни крутились на крыше, раскрашивали кирпич в уродливые цвета. Фары ползли по тротуару — медленно, целенаправленно. 
Макс не дышала. 
Они ищут. 
Фары зацепили край её плаща — скользнули вверх, к лицу… 
Ноги дёрнулись назад — сами, инстинкт сильнее мысли. 
Беги. 
Тело кричало одно слово — беги беги беги. 
Сердце колотилось — быстро, больно, под рёбрами, в горле, в висках. Ладони вспотели. Дыхание сбилось. 
Они найдут тела. Найдут меня. Посадят. Навсегда. 
Ноги готовы были сорваться — мышцы напряглись, вес перенёсся на носки. 
БЕГИ. 
Макс сжала кулаки — сильно, ногти впились в ладони до боли. 
Нет. 
«Если побегу — всё вернётся».  
Она станет той, кем была три года. Снова. 
Навсегда. 
Макс разжала кулаки. 
«Хуже чем тюрьма». 
Машина проехала мимо — медленно, огни скользнули по её лицу и поплыли дальше. Мотор урчал, удалялся, стихал… 
Тишина. 
Макс стояла и тряслась. 
Всем телом — мелко, неконтролируемо. Ноги ватные. Руки дрожат. Дыхание рваное, хриплое. 
Почти побежала. 
Она почти сдалась. Ещё секунда — и ноги сорвались бы сами. 
Но не побежала. 
Макс медленно разжала кулаки. Ладони были мокрыми. На левой — четыре красных полумесяца от ногтей. 
Она посмотрела на незнакомца. Он стоял в тени — неподвижно, терпеливо. Не торопил. 
Он знал что я не побегу. 
Откуда? Откуда он знал? 
Потому что я уже выбрала. У машины. Когда сказала «ещё три». 
Макс вдохнула — медленно, с усилием. Выдохнула. Ещё раз. 
Дрожь не уходила — но слабела, отпускала по миллиметру. 
Один фокус. Один. До рассвета. 
Она не могла остановиться сейчас. Не после Дилана. Не после соседа. 
Дойти до конца. 
Макс шагнула вперёд — ноги слушались плохо, но слушались. 
Ещё шаг. Ещё. 
Дрожь осталась в пальцах, в коленях — но она шла. 
Незнакомец пошёл следом. 
Они шли дальше — молча, по пустым улицам. Дрожь в руках Макс постепенно стихала — превращалась в тяжесть, в онемение. 
Небо на востоке бледнело — серая полоска становилась шире, светлее. До рассвета может полчаса. Может меньше. 
Макс посмотрела на свои руки. 
Они не дрожали.  
 
Макс увидела свет. 
Впереди, за облупленными гаражами — маленькое оранжевое пламя. Одинокое. Неподвижное. 
Свеча. 
Ноги замедлились сами — как замедляются когда видишь финишную черту и понимаешь что осталось несколько шагов. 
Почти конец. 
Мысль пришла тихо — не облегчённо, устало. 
Он прошёл мимо неё — спокойно, не оглядываясь — направляясь к свету. Макс пошла следом. 
Каждый шаг тяжелее предыдущего. Не от усталости мышц. От веса. Как будто за эту ночь она прошла не несколько кварталов, а прожила несколько лет. И все они лежали сейчас на плечах, давили в землю. 
Свеча горела на старом деревянном столе. Рядом — тыква, надрезанная, уже чернеющая с одного бока. Чья-то Хэллоуин-декорация. Брошенная, забытая. 
Воск стекал по огарку тёмными потёками, собирался лужицей на дереве. Свеча догорала. 
Макс остановилась в двух шагах от стола. 
Он стоял напротив — руки положил на край столешницы, медленно, бережно, как кладут руки на что-то важное. Свет снизу превращал белую маску в живую — тени прыгали в прорезях глаз, оскал казался подвижным. 
Он одним движением смахнул чужую свечу и поставил свою. 
Пламя ровное, слишком ровное. Не дрожит на ветру. Горит как горят неправильные вещи.  
Он положил на стол одну карту. 
Медленно. 
Потом вторую. 
Третью. 
Четвёртую. 
Лицом вниз. В ряд. Ровно, как выкладывают пасьянс. 
Макс смотрела на четыре тёмных прямоугольника. 
Женщина у двери. 
Дилан. 
Сосед. 
Она считала — автоматически, как считают пальцы на руке. 
Три. 
Взгляд скользнул на четвёртую карту. 
Откуда четвёртая? 
Макс смотрела на четыре карты. 
Считала снова. 
Женщина. Дилан. Сосед. 
Три — не четыре. 
Но тут четыре. 
Может она ошиблась? Может был ещё кто-то — между Диланом и соседом, кого она забыла в усталости, в пустоте, в… 
Нет. 
Она помнила каждого. Лицо женщины в дверях. Глаза Дилана — умоляющие, испуганные. Соседа который даже не поднял взгляд от телефона. 
Трое. 
Макс подняла взгляд на него. Он стоял неподвижно — руки на краю стола, маска повёрнута к картам. Ждал. 
— Я показала три фокуса, — сказала она. 
Голос вышел хриплым — горло сухое, слова царапают. 
— Не четыре. Три. 
Он не пошевелился. Не ответил. Просто стоял. 
Макс посмотрела на карты снова. Четыре прямоугольника. Ровные. Одинаковые. 
Он медленно протянул руку — длинные пальцы в чёрной перчатке скользнули по столу, взяли первую карту слева. 
Первую. 
Поднёс к свече. 
Карта вспыхнула — мгновенно, как бумага пропитанная керосином. Оранжевое пламя взметнулось высоко, лизнуло пальцы перчатки, погасло. 
Остался пепел — чёрный, лёгкий. Он осыпался на стол тонкой струйкой, ложился кучкой. 
Макс смотрела на пепел. 
Первая карта. 
Но я не… 
Он положил руку на вторую. 
— Стой. 
Слово вырвалось само — резко, громко. Макс шагнула вперёд, ладонь ударилась о край стола. 
— Подожди. Я не… я не понимаю. 
Рука на карте замерла. 
Макс смотрела на три оставшиеся карты. Потом на кучку пепла. Потом на него. 
Дыхание сбилось — быстрое, рваное. 
— Первая… — Слова шли медленно, как идут когда понимаешь что-то страшное и не хочешь договаривать. — Это была не женщина у двери. 
Он не ответил. Стоял неподвижно — но в позе было ожидание. Как стоят когда знают что собеседник почти понял. 
— Первая была до меня, — сказала Макс. 
Голос дрогнул на последнем слове. 
— До ресторана. Ты уже показал один фокус. До того как я… 
Она не договорила. 
До того как я перехватила твой фокус. 
Холод пополз по спине — медленный, липкий, неотвратимый. 
Четыре фокуса за ночь. 
Он уже показал один. Остались три. 
Я должна была быть вторым. 
Макс вспомнила ресторан. 
Как он сел напротив — без слов, без приглашения, просто сел и смотрел. Достал колоду. Начал фокус — медленно, артистично, для неё. 
Она тогда не поняла зачем. 
Теперь понимала. 
Он пришёл за ней. Она должна была смотреть. Восхититься. Не суметь оторвать взгляд. И когда фокус закончится… 
Я должна была умереть. 
Мысль пришла ясно, холодно. 
Вторая душа. Вторая карта. 
Но она перехватила фокус. Закончила сама. Он ушёл — резко, зло, не ожидал. 
Я сорвалась с крючка. 
Что-то в груди провалилось — резко, как проваливаешься когда лёд трещит под ногой и ты понимаешь что слишком поздно отступать. 
Макс посмотрела на него. 
Он стоял неподвижно — рука всё ещё на второй карте, маска повёрнута к ней. Ждал. 
— Я должна была умереть, — сказала Макс. 
Голос вышел тихим. Почти шёпотом. 
— В ресторане. Ты пришёл туда убить меня. 
Он медленно, очень медленно кивнул. 
Тишина. 
Макс стояла и слышала своё дыхание. Частое. Поверхностное. Как дышат когда не хватает воздуха. 
Весь вечер… 
Я думала он помог мне. 
Она вспомнила машину в Сосновом переулке. Извращенца. Монету которую он вытащил из уха. Спас её. 
Я думала он на моей стороне. 
Вспомнила обмен цилиндрами. Как он снял свой и надел ей на голову. Партнёр. 
Я думала мы равные. 
Вспомнила поклон после убийства Дилана. Глубокий. Уважительный. 
Я думала он признаёт меня. 
— Ты охотился на меня, — сказала Макс. 
Не вопрос. Констатация. 
Руки сжались в кулаки — ногти впились в ладони, больно, но она не разжала. 
— Весь вечер. Я убивала для тебя. Думала… — Голос сорвался. — Думала мы партнёры. Что ты понимаешь. 
Пауза. Долгая. 
— Что мы одинаковые. 
Последние слова вышли тихо — почти беззвучно. 
Он не двигался. Молчал. 
Потом медленно поднял руку — коснулся груди, там где сердце. Подержал секунду. Указал на неё. 
«Мы одинаковые».  
Жест был простым. Без иронии. Без насмешки. Честным. 
Макс смотрела на его руку. 
— Как? — прошептала она. — Как мы можем быть одинаковыми если ты охотился? 
Он опустил руку. 
Не ответил. 
Взял вторую карту. Поднёс к свече. 
Огонь. 
Пепел. 
Женщина у двери. 
Он взял третью карту. 
Макс смотрела. 
Не отвернулась. Не закрыла глаза. Просто смотрела — как карта вспыхивает, как пламя лижет пальцы перчатки, как пепел осыпается на стол. 
Дилан. 
Три кучки пепла. 
Он взял четвёртую — последнюю. 
Сосед. 
Последнее пламя. Яркое. Жадное. Карта сгорела за секунду. 
Пепел лёг рядом с остальными. 
Четыре кучки чёрной пыли на старом дереве. 
Четыре души. 
Тишина. 
Свеча догорала — пламя стало меньше, тише, как затихает дыхание перед самым концом. 
Макс стояла и смотрела на пепел. 
Я была добычей. 
Выжила. 
Она ждала что придёт ответ — какая разница между добычей которая выжила и охотником который убивает? 
Ответа не было. 
Только пепел. Тишина. И догорающая свеча. 
Он достал из кармана карту — одну, держал в руке не показывая лицо. Положил на стол между ними — медленно, бережно, лицом вниз. 
Макс смотрела на тёмную рубашку. 
Он провёл рукой над первой кучкой пепла — не касаясь, в миллиметре от стола. Чёрная пыль дрогнула, поднялась тонкой струйкой, закружилась. Его пальцы двигались — медленно, артистично, рисуя что-то невидимое в воздухе. Пепел следовал за движением, складывался, формировал буквы. 
Чёрные, рваные, висящие как дым. 
4 ФОКУСА. КАЖДЫЙ ХЭЛЛОУИН. ТЫ ЗНАЕШЬ КАК. 
Слова повисли в воздухе между ними. 
Он провёл ладонью — пепел рассыпался, упал обратно на стол. Поднял новую кучку. Буквы сложились снова. 
КОГДА ЗАХОЧЕШЬ — СОЖГИ. 
Когда захочешь. 
Не «сейчас». Не «немедленно». Когда. 
— А если не захочу? — голос вышел хриплым. Макс сглотнула, попробовала снова. — Просто… не сожгу. И всё? 
Он посмотрел на неё — долго, неподвижно. Пожал плечами.  
НЕ СЖИГАЙ 
Без угрозы. Без давления. 
Макс смотрела на слово — оно висело в воздухе, простое, честное. 
— Почему ты мне это показываешь? — Она шагнула вперёд, ладони упёрлись в край стола. 
Он склонил голову набок — жест вопросительный. Коснулся груди, потом указал на неё. 
«Мы одинаковые». 
— Нет, — Макс помотала головой. — Это другое. Ты охотился на меня. Я была добычей. 
Он поднял руку — стой. Провёл над пеплом. Буквы поднялись в воздух. 
ТЫ ОБМАНУЛА МЕНЯ 
Пауза. Он посмотрел на неё — прямо, долго. Пепел закружился, добавились новые буквы. 
ЧЕСТНО 
Макс замолчала. Вспомнила ресторан — как её руки сами перехватили его фокус, закончили вместо него. Она не планировала. Просто сделала. И он ушёл — резко, зло, не ожидал. 
— Я не знала что ты… — начала она. 
Он провёл рукой — слова рассыпались. Новые поднялись. 
МАСТЕР НЕ ДОЛЖЕН ЛГАТЬ СЕБЕ 
Слова легли тяжело. 
Не лгать себе. 
Он поднял пепел снова — больше, все кучки разом. Жест широкий, театральный, как фокусник перед финальным трюком. Пепел взметнулся вихрем, сплёлся в воздухе. 
БЕССМЕРТИЕ — КОГДА ТЕБЯ НЕ МОГУТ НЕ ЗАМЕТИТЬ 
Макс смотрела на буквы из пепла и чувствовала как что-то в груди дёргается — острое, горячее, голодное. 
Не могут не заметить. 
Она вспомнила маму у зеркала — тушь, ресницы, красное платье. Взгляд который скользнул мимо, как по пустому месту. «Ты уже слишком взрослая.» Дверь, каблуки, тишина. 
Он провёл рукой — слова рассыпались. Пепел взметнулся, сплёлся снова. 
ТЫ ВХОДИШЬ — ВСЕ ПОВОРАЧИВАЮТСЯ 
ГОВОРИШЬ — ОНИ СЛУШАЮТ 
ПОКАЗЫВАЕШЬ — ДЫХАНИЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ 
Макс увидела это — не подумала, увидела. Школьная столовая, двери распахиваются. Разговоры смолкают. Головы поворачиваются — все разом, как подсолнухи к солнцу, потому что не могут не повернуться. Её голос — ровный, уверенный, невозможный не услышать. Она раскрывает веер карт, и девочка за соседним столом замирает — рука с телефоном застыла, глаза широкие, не может оторваться. 
Дыхание участилось само — быстрое, жадное. Сердце колотилось под рёбрами. Тепло разливалось в груди, поднималось к горлу, заполняло всё — густое, сладкое, правильное. 
Вот так. Только всегда. Каждый раз. 
Последние слова из пепла. 
НАВСЕГДА 
Слово повисло — тяжёлое, окончательное. 
И тепло в груди замёрзло. 
Резко, как ледяная вода. 
Навсегда — она вспомнила Дилана, не того который бросал карту через плечо, а того который умирал на скамейке в парке. Руки выворачивались, кости трещали, из горла шёл влажный хрип. Глаза — полные ужаса, умоляющие. 
Четыре таких. Каждый год. Навсегда. 
Холод пополз по спине, добрался до затылка. 
Руки сжались в кулаки — ногти впились в ладони, больно, но она не разжала. 
«Я не хочу быть убийцей». 
Голос в голове тихий, испуганный. 
«Но я не хочу быть той которую не видят». 
Другой голос — громче, злее, честнее. 
Пепел медленно рассыпался, падал на стол чёрным снегом. Он стоял неподвижно, ждал. 
Макс слышала своё дыхание — частое, неровное. Ком в горле мешал сглотнуть. 
Что страшнее? 
Ответа не было. Или был — но она не хотела его слышать. 
Он провёл рукой над столом — собрал осевший пепел снова, поднял в воздух. Последние слова сложились медленно, бережно. 
КОГДА ПОЙМЁШЬ ЧТО ХУЖЕ — СОЖГИ. Я ПРИДУ. 
Слова повисли. Он смахнул их ладонью — пепел осыпался на пол, рассеялся. 
Отошёл от стола — медленно, не торопясь. Шагнул в тень между гаражами. 
— Подожди, — Макс шагнула вперёд. — А если я сожгу и передумаю? Если не смогу… 
Он обернулся — последний раз. Поднял руку к груди, подержал секунду. Опустил. 
Ты сможешь. Ты уже смогла. 
Шагнул в темноту. 
Исчез. 
Не растворился, не превратился в дым — просто не стало. Как будто там, в тени, была дверь, и он закрыл её за собой. 
Тишина. 
Свеча погасла — последний раз мигнула и умерла. Воск застыл белой лужицей. 
Макс стояла одна в темноте — с картой на столе и пеплом на земле. 
 
Макс стояла одна в темноте и слушала тишину. 
Никаких шагов. Никакого дыхания. Только ветер шуршал бумагой где-то за гаражами. 
«Он ушёл. 
Я свободна». 
Слово снова прозвучало неправильно — как звучит ложь которую говоришь себе до тех пор пока не начинаешь верить. 
Макс посмотрела вниз. На столе — карта, лицом вниз. Чёрная рубашка почти не видна в темноте. Только края чуть светлее. 
Рука потянулась сама — пальцы коснулись картона. Холодный, шершавый. 
Я могу уйти. Прямо сейчас. Оставить её здесь. Вернуться к Вилли, забрать Зои… 
Пальцы сжали карту. 
Вернуться к чему? 
Образ вспыхнул чёткий, беспощадный: дом, мама красится у зеркала. Макс входит. «Привет.» Мама кивает — не оборачиваясь, не отрываясь от туши на ресницах. «Ужин в холодильнике.» Всё. Разговор окончен. Макс стоит в дверях ещё секунду — ждёт. Чего? Что мама обернётся? Спросит как дела? Посмотрит? 
Не оборачивается. 
Макс перевернула карту. 
Джокер. 
Разноцветный шут ухмылялся в темноте — яркий, нелепый. Бубенцы на колпаке, глаза хитрые, рот до ушей. 
Четыре души каждый Хэллоуин. Навсегда. 
Руки дрогнули — первый раз за весь вечер. Картон помялся под пальцами. 
«Я убила троих за одну ночь. 
Смотрела как они умирают. И чувствовала облегчение». 
Руки сжали карту сильнее. Края впились в ладони. 
Макс посмотрела в темноту — туда где он исчез. 
Сжечь? 
Она могла. У неё нет зажигалки, но можно найти. И тогда он придёт — и она будет убивать. Каждый год. Четверых. Каждый год. Вечность.  
«И меня никто никогда не сможет не заметить». 
Тепло шевельнулось в груди — слабо, виновато. 
«Я хочу этого». 
Честно. Страшно. Правда. 
«Но не сейчас». 
Макс убрала Джокера в карман куртки — не в тот где колода, в другой. Отдельно.  
Не «да». Не «нет». «Посмотрим». 
Она развернулась и пошла прочь — через двор, мимо гаражей, к улице где горели редкие фонари. 
С каждым шагом Джокер в кармане казался тяжелее. Не от веса картона. От того что он там. Что она его не выбросила. 
Макс шла и вспоминала слова Вилли — не думала о них специально, они просто были, как бывают мысли которые приходят сами и не уходят: «Настоящий фокус — не обмануть человека. Заставить его захотеть быть обманутым». 
Великий Обманщик получил своё шоу. 
А она… она получила выбор. 
И не сделала его. 
Не сейчас — это не то же самое что никогда. 
Макс знала разницу. Чувствовала её с каждым шагом — в весе карты в кармане, которую она не выбросила. 
Макс шла по пустым улицам и слушала тишину. 
Фонари горели редко — жёлтые пятна в темноте, между ними длинные провалы где не видно ног. Дома спали. Где-то вдалеке смеялись — последние гуляки, чей-то Хэллоуин ещё не кончился. 
У Макс кончился. 
Ноги двигались сами — левая, правая, левая. Тяжёлые. Каждый шаг весил — как будто она несла что-то невидимое на плечах. Усталость была не в мышцах. Глубже. В костях. В том месте где должна быть душа, если она есть. 
Джокер лежал в кармане куртки. 
Макс чувствовала его — не весом картона, присутствием. Как чувствуют чужой взгляд на затылке. Карта была там. Тёплая от её тела. Терпеливая. 
Не сейчас. 
Мысль приходила снова и снова — как дыхание, как пульс. Не сейчас, не сейчас, не сейчас. 
Но не никогда. 
Макс знала разницу. Выучила её за эту ночь. 
Она свернула на знакомую улицу — вывеска «Чудеса Вилли» всё ещё светилась в окне, тёплым жёлтым светом. Макс толкнула дверь. 
Колокольчик звякнул — тихо, устало, как звякнул бы в пять утра когда все уже спят. 
Зои не спала — на диване, в костюме, обнимала колени. Смотрела на дверь. Когда Макс вошла — выдохнула, но не говорила ничего. 
Макс остановилась в дверях. 
Зои смотрела на неё — долго, слишком долго для семилетней. Что-то в её взгляде изменилось. Макс не понимала что, но чувствовала. 
Зои видела что-то. Не снаружи. Внутри. 
— Ты вернулась, — сказала Зои тихо. 
Не «наконец-то». Не «я ждала». Просто — вернулась. Как констатируют факт в котором не были уверены. 
Макс кивнула. Горло сжалось — неожиданно, больно. 
— Вернулась. 
Зои встала — пошатнулась, сонная. Макс подхватила её за локоть. Зои подняла ведёрко, посмотрела внутрь — конфет было много, почти доверху. Потом посмотрела на Макс. 
— Хочешь? 
Макс покачала головой. 
— Потом. Дома. 
Зои кивнула. Взяла Макс за руку — крепко, не отпуская. Маленькие тёплые пальцы сжали её ладонь. 
Вилли проводил их до двери. Остановился на пороге. 
— Макс, — позвал он тихо. 
Она обернулась. 
Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки. Потом кивнул. Один раз. Коротко. 
Она кивнула в ответ. 
Дверь закрылась за ними с тихим звоном.