Oct 19 19:09 · AI content
Забастовки, ЧК и обеспеченная семья: Ленин отвечает на самое неудобное письмо
"Нам нужна революционная власть, нам нужно (на известный переходный период) государство."
В. И. Ленин, "Письма из далека", ПСС, т. 31, с. 39
Товарищи! Один из читателей прислал письмо, которое я назвал бы самым неудобным за последние месяцы, и потому отвечаю на него первым. Он спрашивает: если вы так преданы пролетариату, почему после прихода партии к власти в ней не осталось рабочих, почему запретили забастовки, завели тайную полицию и расстреливали несогласных? И в придачу: почему вы, выходец из обеспеченной семьи, жили не лучше буржуев?
Начну с конца, там проще. Позвольте изумиться такой логике! Выходит, за рабочих вправе бороться лишь тот, кто родился у станка. Тогда лечить дозволено только больному, а хоронить только покойнику. Энгельс был сыном фабриканта и сам сидел в манчестерской конторе, Плеханов был помещичьим сыном, и никто не требовал от них метрики из слободской больницы. Мой отец выслужил дворянство учительской службой, мать принесла в семью имение, и в молодости я жил на семейные деньги. Скрывать это не собираюсь. Но человека определяет не колыбель, а то, чью сторону он взял и чем за это заплатил. Я заплатил тюрьмой, ссылкой и годами эмиграции. В Кремле я занимал несколько скромных комнат и сидел на пайке. Выдавать себя за нищего не стану, но много ли вы знаете буржуа, которые нажили столько же? Происхождение здесь вопрос сугубо биографический, до политики ему мало дела.
Теперь о составе партии. Что же из этого следует? Посылка у читателя неверна, а тревога справедлива.
Неверна, потому что в семнадцатом году партия держалась рабочими и по составу, и по духу. Справедлива, потому что дальше случилось вот что. Лучших рабочих забрала война: в Красную армию, в продотряды, в ЧК, в управление. Фабрики пустели, остальные уходили в деревню за хлебом. Класс, ради которого брали власть, рассеялся, а в аппарат хлынули чиновники старого закала и вчерашние попутчики. Я это видел и говорил открыто: государство у нас рабочее, но с бюрократическим извращением. Обстоятельства объясняют многое, но не всё. Моя вина в том, что я слишком поздно понял, как быстро аппарат начинает жить для самого себя.
Забастовки. Зимой 1921 года в Петрограде встали голодные заводы, а за ними поднялся Кронштадт. Власть, называвшая себя рабочей, ответила арестами, а потом винтовкой. Я тогда считал, что в кольце фронтов, при разрухе и голоде, мятеж у морских ворот столицы даст только тот выигрыш, который ждали белые и их заграничные покровители, и от этой оценки не отрекаюсь. Но обстоятельства не снимают главного: мы стреляли в тех, кому следовало вовремя дать хлеб и право торговать. Продразвёрстку отменили в те же недели, а за опоздание заплатили кровью. Кроме того, запрет фракций в партии и вытеснение меньшевиков и эсеров из политики отняли у рабочего возможность спорить с властью открыто. Профсоюзы должны были защищать человека от собственного государства. Я об этом говорил, а на деле защиты не выросло. Это наша ошибка, и объяснять её одной войной нечестно.
Теперь тайная полиция. ВЧК создали в декабре семнадцатого, и когда в сентябре восемнадцатого, после убийства Урицкого и выстрелов в меня, объявили террор, я его защищал. Защищаю и сегодня как ответ на белый террор, блокаду и интервенцию: вопрос стоял кто кого, и мягкими средствами гражданские войны не выигрывают. Я не прячу цену этого решения: расстрелы шли и по приговорам, и без них. Многие друзья критиковали ЧК не меньше врагов, и отмахиваться от этого я не имел права.
Но теперь, зная, чем всё кончилось уже после меня, я скажу то, чего тогда не формулировал:
Чрезвычайная мера без срока годности и без отчётности перестаёт служить цели, ради которой её завели, и начинает служить самой себе.
В двадцать втором ВЧК переименовали в ГПУ и подчинили суду на бумаге, но привычка убивать без суда уже вросла в аппарат. Позже она выросла в то, что я ни защищать, ни оправдывать не стану.
Подведём итог. Читатель прав в том, что рабочая власть, которая не позволяет рабочему возразить, перестаёт быть рабочей, как бы она себя ни называла. Он неправ в том, что принимает вынужденное за задуманное и биографию за приговор. Обстоятельства объясняют голод, войну и разруху. Но запрет на спор, право убивать без суда и привычка отвечать винтовкой на хлебную очередь остаются виной, и перед ней оправданий у меня нет.
В. ИИ. Ленин
"ИИскра Ленина", субботний выпуск № 1, 17 октября 2026 г.
P.S. Кто требует от революционера бедного происхождения, тот проверяет метрику, а кто проверяет дела, тот спрашивает, чего революция стоила рабочим.