Аннотация:

Замок отца Дженнет стоит на границе леса, а в лесу, говорят, есть река и за той рекой начинается власть Королевы фей. Нечего смертным там делать, даже дочери лорда не позволено рвать цветы там, где прячется под землей русло волшебной реки.

Но младший брат Дженнет болен, лекари не знают, что делать, и тогда Дженнет нарушает запреты.

***

Лес моего отца начинался сразу за высокой стеною замка и уходил к северу, становясь темнее и гуще. 

Если сидеть у окна в башне, можно было видеть его - высокий, зеленый, целое море зелени, плещущееся до самого горизонта, живое, шумящее. Над лесом летали птицы, из леса выходили олени и лисы, и отец говорил, что однажды это станет моим: все-все земли отсюда - и до тонкой серебряной ленты, делящей лес надвое.

Но из башни реку не было видно и я долго не верила, что она вообще есть.

С другой стороны замка начинались холмы и поля, дороги, убегающие за горизонт, и дома, стоящие у дорог. Там жили люди, пасли скот, возделывали землю и пели песни - о холмах и о лесе. 

О том, что за рекой живет Королева этих мест, и потому за рекой не охотятся.

О том, что в свите Королевы - одиннадцать юных дев и одиннадцать рыцарей, бывших людьми. Королева, я слышала, давала им воды из источника, текущего внутри холма, под землей, и эта вода смывала им память. 

Глупцы, говорила я, я бы не стала пить воду из рук Королевы. Что за жизнь такая - в беспамятстве?

Мои няньки смотрели на меня снисходительно и качали головами.

Мне было десять, у меня было яблоко - сочное, кислое, раннее, и мир до реки и обратно был таким большим, что вмещал меня всю, со всеми моими яблоками, песнями и мечтами. 

Только птицы летали везде, где им вздумается, и птицам было все равно, кто властвовал на земле с той стороны и с этой.

***

Так вот, мне было десять, у меня было яблоко в кармане платья, у птиц было небо, а у мальчика, которого я встретила в лесу, был зеленый берет, сшитый из бархата, с брошью-веточкой, приколотой прямо над ухом. Мальчик стоял у куста шиповника, вокруг которого вились жуки, и я сначала его не заметила - шутка ли, отродясь в лесу моего отца никаких незнакомых мальчишек не было.

Да и мне, признаться, нечего было тут делать, но шиповник цвел так красиво, а еще он был белым, а жуки - очень большими, и вот я не удержалась и застыла тут, рядом, думая, как поймать их и не сорвать ли мне цветок, чтобы отнести его матушке.

У матушки, конечно, были и розы, и лилии, и еще всяких странных трав немало в саду ее росло, что ей до дикого шиповника или ромашек? Но шиповник на этом кусте был белый, я такого прежде не видела, и рука потянулась к нему сама, коснулась зеленой ветки. Листья, мясистые, темно-зеленые, шевельнулись, тонкие шипы впились мне в кожу, царапнули - не больно, конечно, розгами получить за то, что загулялась и заплутала, будет куда больнее.

И тут мальчик схватил меня за руку, словно того и ждал.

- Стой, - сказал он, - подожди, Дженнет, знаешь ли ты, в чьем лесу рвешь цветок?

Я посмотрела на него и стряхнула его руку, как стряхнула бы насекомое, вздумавшее ползти по моему рукаву.

Цветок - самый большой и красивый, с нежными белыми лепестками, с желтоватой сердцевиной, крепкий и свежий - так и остался на ветке.

- Знаю, - сказала я, глядя на мальчика смело и дерзко. - Это лес моего отца, а значит, все цветы в нем, и все ягоды, и все, что я найду, принадлежит моему отцу. 

И мне, добавила я про себя. 

Мальчик улыбнулся мне, как ребенку, сказавшему глупость:

- Я знаю, где лес твоего отца, Дженнет, - сказал он. - От замковой стены и до реки лежат ваши владения, и все, что растет в лесу и живет в лесу, правда принадлежат твоему отцу. И тебе, - добавил он, улыбаясь шире. Зубы у него были белые-белые, мелкие, похожие на жемчуг в матушкином ожерелье. - Только вот этот куст растет над подземным руслом реки. Видишь? - он ковырнул землю носком сапога - из крепкой коричневой кожи, с серебряными нашивками, не у каждого лорда такие сапоги есть. - Мох здесь темнее, трава выше, а вон там, за бузиной, склон и болото. Это река, Дженнет, а то, что растет и живет за рекой и в реке, уже не твоему отцу принадлежит, а моей королеве.

Я глянула под ноги - и правда! Трава здесь была словно бы темнее, сочнее, да и куст шиповника этот казался красивее тех, что росли у замковой стены.

И еще он был белым, а не розовым, диво такое! 

- Ничего не знаю, - сказала я дерзко и вскинула подбородок. - Я не вижу реки здесь, мальчик, она севернее рассекает лес надвое, а тебе стоило бы представиться, раз ты знаешь мое имя и моего отца.

Но на шаг в сторону на всякий случай отступила, чтобы мои туфельки не касались этой темной полоски травы.

Он снова рассмеялся - мелодичным, серебристым смехом, и сам сорвал тот цветок, и подошел ближе, чтобы продеть его сквозь петлю вышивки у меня на платье.

- Я скажу тебе свое имя, - сказал мальчик, отступая и любуясь то ли мною, то ли цветком на моей груди - плоской, конечно, потому что мне тогда было десять. - Но не сегодня. Иди домой Дженнет, отдай цветок матери и скажи ей, что сын названной сестры ее брата передавал привет и поклоны.

Он поклонился, а стоило мне моргнуть, как никакого мальчика рядом уже не было, и не спросишь уже, откуда он такой умный взялся. 

Только полоска травы так и оставалась отчетливо темной и росла трава выше, а за кустом бузины и правда обнаружился спуск к низине, заросшей бархатным, мягким мхом.

Я такой видела, когда гуляла с матушкой, ноги тонули в нем по щиколотку, а под ногами хлюпала вода.

Я подумала, что не стоит туда спускаться и проверять, правда ли река, та самая, что делит лес надвое, течет прямо здесь, под землей и корнями деревьев. 

Достав яблоко из кармана, я пошла домой, но вернулась лишь в сумерках, хотя вышла из дома еще до обеда и далеко, как я думала, не уходила. Мать испугалась конечно, побледнела, и еще больше побледнела, когда я передала ей цветок - все еще свежий, белый, как наряд невесты, пахнущий так ярко, словно рядом рос целый куст таких вот цветов. Иди спать, Дженнетт, сказала она мне и обняла крепко-крепко, будто боялась потерять, и запри ставни на ночь.

Отец не сказал мне ничего, даже не приказал меня выпороть за своеволие, но его молчание напугало меня сильнее любых наказаний, которые я могла вообразить. 

***

Я росла возлюбленным ребенком и мне многое позволялось. Спать до обеда, гулять в окрестностях, есть сладости, капризничать, если я не хотела вышивать или помогать матушке в ее повседневных заботах. Больше всего я не любила грамоту и счет - вид бусин на счетах вгонял меня в тоску, и что бы ни говорили мне о том, что дочь лорда и хозяйка замка - этого ли, другого ли, в который меня заберет муж - должна уметь и считать, и писать, и читать, я лишь смотрела в окно или на потолок.

А вот матушкин сад, разбитый во внутреннем дворе замка, богатый травами и цветами, с одинокой яблоней, растущей над искусственным прудиком, был моим любимым местом.

Может быть, потому что я любила цветы и яблоки. Сок растений и влажная земля портили руки, и мне куда больше пристало заниматься вышивкой, чем копаться в грязи, помогая матушке, но каждую весну я ждала с нетерпением.

Может быть, так я была к матушке ближе и видела ее настоящую. Слушала ее рассказы о травах, о том, что лечит кашель, что останавливает кровь, а что способно успокоить больную душу. Слушала ее песни: о реке и о Королеве за рекой матушка рассказывала иначе, не так, как няньки или жители полей. 

Река текла под лесом - она питала его корни. Река была в листьях и плодах, в цветах и ягодах, в крови животных и птиц - везде, в каждом. И во мне тоже. И в моем отце. И во всех людях, что в замке, что в деревнях вокруг. И озеро, вокруг которого вырос соседний город со всеми его богатыми домами, садами, храмом распятого бога и торговой площадью перед ратушей, тоже брало начало из реки.

Дождь и роса несли в себе каплю ее силы - толику колдовства королевы, живущей за рекой.

Королева не просила многого - лишь верности, почтения и добрососедства.

- Почему тогда ее так боятся? - спросила я однажды. - Почему говорят, что королева похищает детей и уводит к себе юношей и красивых дев? И не ты ли просила меня закрыть ставни на ночь, когда я передала тебе цветок от названной сестры твоего брата.

Был конец лета и матушка чистила яблоки - изогнутый нож в ее белых руках двигался ловко, выковыривая темные сердцевинки с семечками. Это была работа, которую поручали служанкам, но матушке нравились яблоки - так же, как мне, и мы сидели с ней рядом, в саду, а вокруг пахло яблоками так, что слюнки текли.

- Ты задаешь странные вопросы, маленькая Дженнет, - сказала матушка, не поднимая на меня взгляд - движения ножа волновали ее куда больше. - Мы живем у леса, и в лесу есть и ягоды, и звери, пригодные в пищу. Твой отец относится к лесу с почтением, он запретил убивать больше оленей, чем нужно, травить лис просто так и вырубать молодые деревья, когда есть старые. Но если ты, его дочь, ступишь в лес и заблудишься  в нем - не будет ли у отца твоего болеть сердце? Не убьет ли его горе?

Она бросила половинки яблока в корзину, где лежало уже много таких же половинок.

Я сунула свое яблоко в рот. Оно было сладким, почти медовым.

- Если река дает нам достаточно рыбы, боимся ли мы, что наши дети и мужья могут утонуть в ней? - спросила матушка, обращаясь словно бы не ко мне - а к миру вокруг, а потом отложила нож и посмотрела на меня: - Помнишь, я говорила тебе, что некоторые травы могут лечить, но если их слишком много - они остановят сердце? 

Я кивнула, молча, потому что говорить с набитым ртом не могла.

- Мало ли, кем был тот мальчишка, - матушка ласково убрала с моего лба выбившуюся прядку. - И мало ли, чего он желал тебе. Чей бы они ни был сын или слуга, Дженнет, мы за тебя испугались.

Я заставила себя проглотить яблоко:

- А королева и правда существует?

- Конечно, Дженнетт, - рассмеялась матушка. - Могут ли сказки врать?

***

Мне было двенадцать и мои платья перестали быть слишком короткими, их полагалось носить с фартуком, а волосы - убирать под чепец.

А я перестала считать лес своим, потому что у меня родился братик - маленький, сморщенный, как печеное яблочко, глупенький, с золотистым пушком на голове. Там, где его кожа, обтягивающая череп, казалась почти прозрачной, я видела тонкие синие венки. Его ждали долго, после меня матушка несколько лет не могла выносить ребенка - по замку ходили разные слухи, и про королеву из-за реки тоже, но я им не верила и пропускала мимо ушей всю глупую болтовню.

Пока братик только и делал, что агукал и сучил ножками в воздухе, разглядывая мир большими, ясными глазами - младенчески голубыми, и иногда плакал. Матушка сидела с ним рядом все время, следила, не раздастся ли из вороха лент и кружев хныканье, предвещающее бурю.

А в городе рядом была ярмарка, большая, веселая, и я так на нее хотела, что готова была плакать и сучить ножками, как мой братик, лишь бы туда попасть. Но меня не брали и одну отпускать не хотели.

Я подарила свой можжевеловый гребень и три новые ленты служанке, выменяла на них линялый плащ, которыми прикрыла самое простое свое платье, и время, целый день, от рассвета и до самого заката я выменяла, приказав девушке, похожей на меня ростом и цветом волос, сказаться больной и не покидать комнаты. Я знала, что если обман раскроется, нас обеих прикажут выпороть, но до вечера было еще далеко, а город с ярмаркой был куда ближе. Он стоял у озера, на холме, изогнувшемся, как кошка, лакающая воду. Из окон отцовского замка, выходящих на юг, в солнечный день можно было разглядеть и блеск озера, и крыши города, и серую стену.

В городе тоже был замок - поменьше нашего, недостроенный храм - с цветными стеклышками в узких высоких окнах, большая площадь, окруженная красивыми, словно игрушечными домами, цветущие сады и виноградник на склоне холма. Еще у города были трущобы, некрасивые, узкие улицы, перепутанные, как тропки в диком лесу, пахнущие дурно - грязью, сыростью и опасностью. Молодым девицам, понятно, и носа туда не стоило совать, и я, конечно, дурой не была и даже не оборачивалась в ту сторону.

Я стояла в тени ратуши и смотрела на площадь. 

Как в озеро впадала река, так и на площадь стекались люди, на повозках и без, с лошадьми, с ослами, даже со странными животными, у которых были два горба. Люди шли сюда, чтобы торговать и чтобы покупать, чтобы веселить и веселиться, чтобы обманывать - тоже, и я это знала, поэтому кошелек мой был спрятан под верхней юбкой.

Город - это не лес моего отца, здесь были свои хищники, куда опаснее лисиц и хорьков, я это знала и держала на поясе кинжал, маленький и острый, как осиное жало. 

Городской сад от улицы отделяла каменная ограда, через которую перебросили ветки начавшие зацветать яблони. Сушеные яблоки, прошлогодний урожай из садов моего отца, были у меня в сумке, там же, где лежал, завернутый в тряпицу, кусок сладкого пирога с прилавка у ратуши и еще парочка безделушек, купленных из баловства. Я задрала голову, любуясь темными ветками с крошечными листочками на фоне яркого неба. Жужжали пчелы, воздух пах цветами и близостью воды, и я думала о том, что стоит найти уютный уголок, прохладный, тенистый, и отдохнуть, прежде чем идти назад, в замок.

- Потерялась, красавица? 

Я вздрогнула и обернулась, и тут же потупила взор, потому что рядом со мной откуда-то появился незнакомый юноша. 

Он стоял в паре шагов и был не намного старше меня, с темными кудрями, когда-то остриженными, но успевшими отрасти так, что ему приходилось заправить пряди за уши. Двухцветный плащ свешивался с правого плеча, скрепленный у горла фибулой. На тунике слева, там, где сердце, был вышит символ города - выпрыгивающий из воды усатый карп. 

- Я охраняю этот прекрасный сад, - сказал юноша, махнув рукой в сторону яблонь. - От воров и нищих. По воле городского главы сегодня его ворота открыты для всех желающих, если они выглядят достойными людьми и не причиняют вреда цветам и деревьям. 

Я смотрела на его сапоги - кожа чуть затерлась от носки, где-то виднелись заплатки, но выглядела обувь крепкой и добротной.

- Ты кажешься мне достойной, - продолжил страж яблонь ласково и добродушно. - Не хочешь ли войти и отдохнуть у фонтана в тени?

- А правда можно?

- Не стесняйся, красавица, - рассмеялся он. - Сегодня ярмарка, и, так уж и быть, я пропущу тебя - за скромную плату. 

Я подняла взгляд и увидела, как юноша с хитрой улыбкой постучал себя пальцем по щеке. Так вот что он задумал!

- А что, плату тоже назначил городской глава? - спросила я куда более дерзко, чем хотела. - Не полагается ли ему тогда часть этой платы?

Юноша рассмеялся в ответ и сказал, что так уже и быть, я слишком мала и он пропустит меня просто так - и открыл крошечную калитку, ведущую в сад. А я отдала ему ленту, одну из тех, которые купила на ярмарке - алую, с золотой нитью, потому что, сказал он, была у него  за рекой сестра, такая же красивая, как я, только постарше.

Он сказал мне это в саду, рядом с яблонями, и показал тропу, которая должна была вывести меня к фонтану с карпами и речной девой. 

- Там тихо и мало людей, - добавил стражник, улыбаясь уже не так лукаво, как у стены. - Я соврал тебе, красавица, и в сад пускают лишь богатых горожан, а у тебя слишком потертый плащ, так что лучше сними его и если встретишь кого - улыбайся увереннее. 

Я встала на цыпочки и правда поцеловала его в щеку. 

Потому что почему бы и нет?

Сушеные яблоки оказалось подгнившими, видать, туда, где их хранили, прокралась порча, и я, поморщившись, выкинула их все в кусты шиповника.

Когда я вернулась домой, счастливая и довольная, прошмыгнула в сумерках к себе, оказалось, что мой брат заболел. И отец, раскрывший мой обман еще до обеда, лишь хмуро посмотрел на меня и велел сидеть в комнате и вышивать неделю.

Никаких тебе прогулок, сказал он. Ни в лес, ни в сад, ни до озера. Раз ты решила, что можешь украсть свободу, то свободы ты и лишишься.

Матушка не сказала ничего, даже не вышла ко мне - у нее была другая забота.

Кричащая.

Плачущая.

Раскрасневшаяся от слез и крика.

***

Прошла неделя, но мой брат не выздоравливал, а мне казалось, что в том была и моя вина тоже: нечего было сбегать!

Няньки вертелись вокруг него, как пчелы вокруг своей королевы, доктор из города приехал - и уехал ни с чем, мать, усталая и больная, обнимала моего брата и качала головой печально. Все было не то, говорила она, потому что это не та младенческая хворь, которую можно изгнать человеческими способами. Что-то она такое знала, моя матушка, и от того лицо ее становилось еще более бледным, почти как полотно, из которого шили пеленки моему брату.

Ему еще не успели дать имя, все ждали большого праздника, когда вовсю зацветут яблони, чтобы привязать брата к имени узами крепче, чем чернила на плотной бумаге и герб моего отца, отпечатанный кольцом в пятне сургуча. 

- Вот и дождались, - ворчала моя старая нянька, пока я стояла у стены, разинув рот, не зная, помогать мне или стоит не лезть под горячую руку. - Дождались, что сама Королева из-за реки взяла - и заявила свои права на ребенка.

Мать шикнула и посмотрела сначала на няньку, а потом на меня так зло и так обреченно, что мне стало нехорошо - и я сбежала в сад, сидеть на деревянном крыльце и горько плакать от обиды и несправедливости.

И от чувства вины, проросшей в моем сердце, как сорняк.

В саду было прохладно и пахло цветами.

Уже зажглись бело-желтые звезды нарциссов, набухли соцветия на яблоне, в траве под ней раскрылись какие-то ярко-синие цветы, название которых я не могла вспомнить. Мамина легкая рука посадила в глиняных горшках пряные травы, они тоже взошли - можно было сорвать листик мяты и съесть его, чтобы дыхание было свежим. Этим пользовались старшие девочки перед танцами, и я уже знала, зачем. Розовый куст оставался пустым - он будет таким до середины июня, я помнила, но куст шиповника, выросший рядом  - сам по себе, потому что кому нужен этот шиповник в саду с нарциссами и розами, если его и так полно в лесу? - о, куст шиповника уже зацвел, робко раскрыв пару соцветий, ярко-розовых, не белых.

Я сидела, не вытирая, а размазывая по лицу слезы - крупные, горячие и соленые. Такие бывают только от искренней обиды, говорила няня, и они как летний дождь - прольются и высохнут, оставив тебя пустой и чистой.

Не знаю, о чем я тогда плакала. О себе ли, о семи днях взаперти, об исколотых иглою пальцах и солнечных, как назло, деньках, которые я пропустила. О братике ли, таком маленьком, который плакал и плакал, и так мало ел, что похудел и стал похож не на сына лорда, а на младенца в руках какой-нибудь нищенки на ступеньках храма. О матушке ли, которая не знала, что делать, о том ли, что она уже давно не гладила меня по волосам и не ходила со мной в лес, и не пела мне наши с ней песни. Всех было жалко, и отца тоже, хотя я и злилась, что он меня запер, но понимала, что сама была виновата.

- О чем плачет прекрасная Дженнет? - раздался голос рядом. - Не боится ли она, что смоет слезами свою красоту, которая еще даже не успела зацвести во всю силу?

Мальчишка - я могла поклясться, тот самый мальчишка! даже берет был такой же, только вот волосы отросли и плечи стали шире! - стоял рядом с кустом шиповника. Заметив, что я на него смотрю, он наклонился к одному из цветов и понюхал его, улыбаясь от удовольствия, как довольный кот.

Слезы мигом высохли и я вскочила с крыльца и даже ногой топнула:

- Что ты здесь делаешь?!

- Я прибыл с посланием, - ответил он и поклонился, отведя одну руку с плащом за спину - изящно, как молодой лорд. - К вашей матушке от своей госпожи. Но леди занята, как я вижу, и меня попросили подождать в этом прекрасном саду. Так о чем плачет прекрасная Дженнет? - он как-то быстро, я едва успела сморгнуть повисшие на ресницах слезы, оказался рядом и сел на ступеньку, глядя на меня снизу вверх и почти касаясь рукой подола моей юбки.

Юбку я на всякий случай одернула и на шаг в сторону отступила.

- Мой братик болеет, - сказала я сдержанно, как подобает дочери лорда, и тут же позорно шмыгнула носом. - И все меня бросили-и-и...

Он, кажется, так и не перестал улыбаться, только поправил берет и достал из кармана красивое красное яблоко - блестящее, большое, свежее, словно бы урожай яблок был недавно. Яблоко было протянуто мне. Я даже забыла, что должна всхлипывать, так удивилась.

- Я тебя не брошу, милая Дженнет, - сказал мальчишка. - Съешь яблоко и вытри слезы, ни к чему тебе плакать. Твой братик поправится к полнолунию, даю слово!

Я взяла яблоко - оно оказалось тяжелым и сочным, когда я вонзила в него зубы, сладкий сок потек у меня по подбородку. Что-то было здесь не так, подумала я, щурясь и вытирая подбородок рукавом платья. Вот он знает мое имя, потому что пришел от - от кого? - от названной сестры матушкиного брата, которого я никогда и не видела, что уж о его названной сестре говорить? А я его имени не знаю, хотя он обещал его сказать! Еще в прошлый раз!

Но только я проглотила кусок яблока, потому что разговаривать с набитым ртом мне нянюшки запрещали, как мальчишка исчез.

Так быстро, что я даже моргнуть не успела!

Внутри у меня словно поселился осиный рой, злой и беспокойный, и жужжание этого роя гнало меня куда угодно, но только вперед. Я бегала по саду, от одного угла к другому, я приставала к садовнику, не видел ли он тут мальчика в зеленом берете, наглого и умного. Я забралась на кухню с тем же вопросом, и там старая Байб поймала меня за руку и выпроводила прочь, погрозив пальцем: 

- Мало твоей матери одной беды, - шевельнулись ее сухие, бледные губы, - Как вторая беда вертится рядом. Сядь за вышивку, Дженнет, за прядение сядь, ужели нет забот у юной девушки? 

- Но мальчишка… - попыталась выкрутиться я.

- Мало ли вокруг мальчишек! - ответила старая Байб. - И не рано ли тебе пока о них думать?

Я хотела сказать, что мальчишек и правда вокруг было мало, а такой, в зеленом берете, так вообще один, но она толкнула меня в мою комнату и замерла у порога, посмотрела сначала в один угол, потом в другой и громко чихнула:

- Совсем обленились, бездельницы! - проворчала она. - Скоро лес будет на месте замка, вон, сколько трухи ветром нанесло!

И правда - в углах моей комнаты лежали сухие листья, словно ветер принес их. Только вот не было еще сухих листьев за окнами, только свежие, новорожденные, да и ветру пришлось бы постараться, чтобы проникнуть сквозь запертое окно. Я промолчала, решив, что и так наговорила сегодня слишком много, и никто вокруг не хотел меня слушать, а старая Байб пообещала прислать ко мне служанку и ушла, закрыв дверь. 

Я легла на кровать, как была, в платье, злая и расстроенная, и смотрела, как луч солнца ползет по полу и в нем танцуют золотые пылинки. Беспокойный рой ос в моей груди стих, словно запах трав от подушки и тишина вокруг прогнали его. Я не заметила, как уснула.

Когда я проснулась, закат тлел где-то за лесом, а в небе, нежно-лиловом, как незабудки, сияла луна - большая, желтая, щербатая с одного бока. Мальчишка в зеленом берете обещал, что мой брат поправится к полнолунию - оно уже почти наступило.

И яблони скоро зацветут, значит, брату дадут имя - и оно прилипнет к его душе крепко-накрепко.

И никакая Королева, что правит за рекой, не будет ему страшна.

Я торжествующе улыбнулась, словно и правда стоило верить всяким там мальчишкам, и почувствовала во рту едва заметный вкус яблока, съеденного днем.

***

Отец простил меня и разрешил выходить в сад, но мне никуда не хотелось.

Два дня я сидела у окна в комнате и вышивала шелковые розы на рукавах платья - того, которое однажды надену на помолвку. Платье было алым, розы - белыми, а шипы их я хотела сделать золотыми. Мне полагалось за вышивкой думать о женихе, представлять его и мечтать о том, чтобы он был красив и знатен, но мысли путались и соскакивали на другое. Зато стежки получались на диво ровными.

Я старалась, как никогда, старая Байб даже сказала, качая головой, что меня, видать, подменили. Сама Королева из-за реки прислала им свою служку в обмен на дерзкую Дженнет. Она сказала это, посмеиваясь, пусть глаза и были печальны, но я не рассмеялась в ответ - испугалась.

А вдруг моего брата и правда решила забрать эта вот Королева, что правит за рекой?

Луна росла. Я смотрела на нее каждую ночь, высовывалась из окна, чтобы увидеть, как она встает над лесом. Полнолуние было близко, уже вот-вот - но брат, пусть уже и не плакал так отчаянно, не поправлялся. Матушка ходила бледная и усталая.

Я старалась не попадаться ей на глаза, быть той, кем никогда не была - тихой, примерной дочерью, благонравной девицей, за которую не нужно бояться и переживать.

Той, которая не сбежит в город одна.

Когда шелковые розы растеряли свои чары и больше не приносили мне радости, я пришла в покои матушки. Накануне вечером я дождалась восхода луны - она, наконец, стала круглой, как яичный желток, и сердце мое замерло от предвкушения чуда. В покоях матушки было тихо, пахло кислым молоком и горькими травами - брата лечили отварами, над его колыбелью висели пучки полыни, которая должна была отпугнуть злых духов болезни. Брат спал, а матушка полулежала на кровати, прикрыв глаза.

- Входи, Дженнет, - сказала она - как ветер прошелестел в деревьях. - Я рада, что ты пришла.

Она поморщилась и поднесла пальцы к виску.

У нее болела голова, поняла я. Спертый воздух комнаты, запахи лекарств и сухих трав, волнения и постоянный плач - вот во что превратился мир матушки с того дня, как брат заболел. Я ринулась к окну, собираясь отворить его и впустить в комнату свежее утро поздней весны, но бледная рука поднялась с покрывала и сделала мне знак - не надо.

- Не стоит, Дженнет, - прошептала матушка. - Воздух еще прохладен. Застудишь брата. Ему только вот стало лучше.

Я выдохнула со злостью и тут же устыдилась.

Если брату стало лучше, значит, мальчишка мне не соврал! 

Там, снаружи, расцветал наш сад, небеса золотились зарею, там было свежо и день обещал быть солнечным - прекрасный день, чтобы прогуляться. Я сказала матушке об этом.

- Я послежу за братом, - добавила я, покорно опустив ресницы. - Хотя бы на час - смогу заменить тебя!

Матушка нахмурилась и улыбнулась со странной печалью в уголках губ:

- А ты словно взрослеешь, Дженнет, - сказала она тихо. - Помоги мне одеться.

Она встала с кровати - медленно, как человек, чьи силы выпиты долгой болезнью, и я помогла ей одеться в платье. Из колыбели не донеслось ни звука. И пока я расчесывала матушкины волосы, вплетала в косы золотую нить, и пока матушка любовалась собой в тяжелое зеркало с серебряной ручкой - брат молчал, словно его в комнате не было. Словно в колыбели не было никого живого.

Это напугало меня - рука с гребнем дернулась, матушка приглушенно ойкнула.

- Я нечаянно, - пробормотала я, осторожно разглаживая прядь.

- Ох, Дженнет, - вздохнула матушка и забрала у меня гребень, вручив зеркало, чтобы я держала его перед собой. - Ты нечаянно рвешь мне волосы, нечаянно сбегаешь на ярмарку, нечаянно теряешься в лесу на полдня… Держи зеркало ровно!

Зеркало было тяжелым - подарок отца, настоящее серебро, работа городского мастера. Такое стоит дорого - иной девице можно и приданое собрать. Стекло тускло мерцало, отражая то, как пальцы матушки ловко плели косу, как они прикладывали к лентам блестящие бусины, красные, похожие на спелые ягоды рябины.

Я засмотрелась на них и зеркало чуть не выскользнуло у меня из рук.

- И как мне оставить тебя с братом? - сказала матушка, качая головой. - Побудь здесь, Дженнетт, я позову служанку.

Она ласково погладила меня по голове и вышла из комнаты, осторожно ступая, чтобы не потревожить сон младенца. Я подумала о том, как хотелось бы сейчас заглянуть в колыбель - проверить, есть ли там вообще кто-то, потому что та тишина, что стояла в комнате, казалась мне странной, если не больше. Посмотреть, действительно ли брату лучше, стал ли он снова похож на себя - на здорового младенца с ясными глазами, похожими по цвету на летнее небо. Но я боялась - случайно оступлюсь, разбужу ребенка, он снова будет плакать, а я буду виновата. Так я и застыла с зеркалом в руке прямо посреди комнаты, у матушкиной кровати.

Утро тем временем разгоралось. Луч солнца проник сквозь мелкие оконные стекла и застыл на полу, другой упал на покрывало, лежащее на кровати, и стоило мне шагнуть ближе, чтобы покорно сесть на краешек и дождаться матери, как лучик ударился о зеркальную гладь - и метнулся ярким пятнышком на потолок. Солнечный зайчик дернулся, когда дернулась моя рука, и я улыбнулась.

Время текло медленно, я покачивала рукой в такт песенке, которая вертелась у меня в голове - а матушка пока не возвращалась. Мой взгляд блуждал по комнате: от окна к колыбели, от колыбели к двери, от двери - к потолку, где сверкало маленькое светлое пятнышко, и снова к окну - а потом к колыбели.

Мне показалось, что брат проснулся и по-младенчески агукнул.

Совсем как прежде.

А потом еще раз - когда я заставила пятно солнечного зайчика пробежаться по потолку из сторону в сторону.

Сердце ухнуло вниз - я обернулась к двери, но матушка не возвращалась. И снаружи, из коридора, не доносилось ни звука.

Любопытство росло и я не выдержала - и подошла ближе, крепко держа зеркало в руке, словно если вдруг кто войдет - я скажу, мол, хотела лишь вернуть его на место, туда, где у матушки лежали ленты, гребни, стояли шкатулки с драгоценными украшениями. Полынью здесь пахло сильнее, и еще чем-то таким - странным, тяжелым, как запах пропитанной болотной водою почвы. Я остановилась в шаге от колыбели и вытянулась, пытаясь заглянуть в нее.

Стало вдруг страшно, словно еще чуть-чуть - и случится непоправимое.

Но я заглянула в колыбель.

Брат смотрел на меня ясными синими глазами и улыбался. Он уже не так напоминал сморщенное яблочко, как я запомнила, но казался хрупким, словно был вылеплен из воска - розоватый, с прозрачными почти пальчиками, которые он тянул ко рту.

А главное - он точно был живым и совершенно здоровым, чистым и счастливым младенцем.

Что бы я еще понимала в младенцах!

Я наклонила зеркало, чтобы поймать солнечный лучик, потому что брату, кажется, это нравилась, и он снова заагукал - звонко, как ручеек меж камней.

Но в зеркале отразилась сама колыбель - и брат, точнее - не брат, а что-то другое, и тогда младенческий смех в моих ушах превратился в страшный звук, с которым падает поваленное дерево, и сама я упала на пол - вместе с зеркалом, которое звонко и жалобно треснуло  и разбило мир на мелкие кусочки.

***

За рекой жила Королева и в свите ее было одиннадцать девушек и одиннадцать юношей, ставших рыцарями, двадцать два прекрасных людских ребенка, краше не сыскать под солнцем и под луной.

Давным давно, когда небеса были выше, а река - шире, и текла через лес, а не под ним, разливаясь так, что не всякий молодчик мог ее переплыть, когда замок моего отца еще не стоял у самого края леса, власть Королевы была беспредельной. Она правила мудро и справедливо, оберегая людей от всего, что жило в лесу и в реке, и сами люди считали за благо встретить и коснуться ее плаща, сотканного из лунного света и обрывков тумана. И остаться с ней, и служить ей семь лет - или вечность, если она того пожелает.

Но годы текли, лес отступал, и в песнях тех, кто возделывал поля, зазвучала горечь. Я слышала их, эти песни: о разлученных возлюбленных, о старой матери, чей единственный сын вернулся спустя сорок лет, юный как прежде, с тоской в сердце, с печалью во взоре. Самыми страшными были сказки про детей: Королева приходила ночью и похищала их прямо из колыбели, а взамен оставляла полено или заколдованную куколку. Или свое собственное дитя - злое, опасное, коварное. Хотя откуда у Королевы свои дети?

Может, лепила их из береговой глины, вырезала из трухлявых пней, да вдыхала чарами жизнь.

Может, превращалась в лисицу и вынашивала лисят.

Только вот ни разу, ни полслова я не слышала, чтобы и вправду кого-то здесь похищали, подменяли на полено, ожившую куклу или странного, скрюченного, как корешок, человечка с острыми зубками в крошечном рту.

Мамино зеркало лежало у меня в кармане фартука и било по бедру, пока я бежала через лес - туда, где рос у болота куст шиповника с белыми, как обрывки савана, цветами. Туда, где трава была темнее, сочнее, где корни ее питала река, текущая глубоко под землей. Туда, где из-за куста шиповника, у которого я, задыхаясь от бега, остановилась, вышел ко мне навстречу мальчишка в зеленом берете с фазаньим перышком, приколотым над ухом.

- Здравствуй, Дженнет! - сказал мальчишка. - Что ты делаешь здесь?

Он приветливо улыбался, но глаза его были грустны.

Я замешкалась на минуту, не зная, что отвечать. Сердце билось быстро, в груди горчило, все слова вылетели из головы, как растревоженные птицы.

- Или снова пришла рвать цветы, что растут не для тебя? 

- Нет! - выпалила я. - Я искала тебя!

- О, - только и сказал он - и улыбка исчезла. - И зачем ты искала меня?

- Королева из-за реки украла моего брата! - вырвалось у меня.

- Вот как? - спросил он прохладно и удивленно. - С чего ты так решила, Дженнет? Королева моя честна и не берет чужого.

Голос его лился спокойно, как лесной ручей.

- Вот, - я вытащила зеркало из кармана и протянула ему. - Я видела, кто в колыбели. Там не мой брат.

Мальчишка взял зеркало за тяжелую серебряную ручку и всмотрелся в него. Я замерла, чувствуя, как сердце в груди бьется сильно-сильно. Может быть, и нет там ничего, в этих осколках, кроме разбитого мира? Может быть, это я испугалась и придумала себе это колдовство? Может быть, игра теней и света, усталость и страхи пошутили надо мной так зло? Я не знала.

Но мальчишка в зеленом берете под кустом шиповника смотрел в разбитое зеркало - и лицо его, и без того бледное, побледнело больше. 

Я думала, он скажет: что за глупости, Дженнетт, зачем ты суешь мне разбитое зеркало? Думаешь, я не видел свое отражение и не знаю, как я красив?

А он и правда был красив, этот мальчишка, и глаза у него были зеленее мха, и ресницы такие длинные, что завидовать впору. И если я знала что-то о свите Королевы, то таких она, наверное, и забирала к себе за реку, в темные полые холмы, под корни леса, чтобы дать им напиться воды из волшебного источника - и навсегда забыть этот мир.

Мальчишка покачал головой и отдал зеркало мне:

- Теперь, Дженнетт, ты знаешь то, чего знать была не должна. И что же будет делать дочка лорда с этим знанием?

В голосе его звучал не вызов и не насмешка надо мной - только печаль, словно мальчишка в зеленом берете знал куда больше меня и видел дальше - и там, впереди, в глубине этого знания не было ничего хорошего ни для меня, ни для моего брата. Ни для того, что было сейчас в колыбели. Ни для моей матери. Ни для моего отца. Ни для всего замка, потому что Королева и правда забрала моего брата, оставив на его месте созданную колдовством куколку.

- Я хочу вернуть брата, - заявила я.

- Твой брат вернется, - отозвался мальчишка. Взгляд он прятал, смотрел в сторону и вниз, туда, где в траве белели звездочки ветреницы. - Когда взойдет полная луна…

- Полнолуние наступило, - сказала я, сжимая зеркало в руке так крепко, словно оно было кинжалом. - Сегодня, - выдохнула я в ответ и рука как-то сама собой опустилась, а зеркало легло в карман.

Мне показалось на миг, что мир изменился: прохладная тень коснулась его, закрыв солнце, и это “сегодня” прозвучало, как печальное эхо.

- Но луна-то еще не взошла, Дженнетт, - мальчишка наклонился к цветку, вдохнул его аромат. - Можешь ли ты судить о том, была ли она полной, когда ты видела ее из окна этой ночью? Человеческий глаз зорок недостаточно, чтобы разглядеть крошечный изъян небесных светил, так что наберись терпения, Дженнетт, и молчи о том, что вызнала то, о чем знать тебе не положено!

Шиповником пахло ярко, и пчелы летали вокруг, и жуки. Я моргнула, потрясенная тем, что этот вот мальчишка в зеленом берете, угостивший меня яблоком, не пожалевший добрых слов, чтобы я не плакала, вдруг посмел дать мне резкий и едкий совет. Вдруг посмел противиться моей воле.

А я-то думала, что он поможет мне, раз уже помогал!

- Я хочу вернуть брата! - сказала я тверже и сжала кулаки. - Твоя королева украла его!

Тишина стала оглушающей. Даже птицы, кажется, замолчали, и ветер стих. И пчелы притихли, лишь шиповником пахло - сладко и тяжело, как в жаркий полдень, хотя здесь, под сенью леса, царила прохлада.

- Моя королева честна и милосердна, - сказал мальчишка медленно и поднял взгляд. Глаза его потемнели, как озеро, когда на небо набегают тучи, а улыбка стала другой. Острой, как полумесяц. - Моя королева не берет лишнего, не обворовывает соседей и не лжет. Она следует данному слову и вернет сына лорда до того, как луна пойдет на убыль. Как смеешь ты бросаться обвинениями, Дженнетт, дочь лорда? Не боишься, что их услышат?

Сейчас он казался мне грозным, мальчишка в зеленом берете, и смотрел он на меня уже без улыбки, строго и тяжело.

- Не боюсь! - ответила я со всей той дерзостью, что жила во мне, со всей злостью и, протянув руку, сорвала с куста цветок.

Кто-то охнул рядом, над самым ухом, и холодный ветер коснулся моих щек.

Упругий стебель сопротивлялся - листья дрогнули, когда я дернула веточку на себя, куст задрожал, словно был живым и я сделала ему больно. Нежные белые лепестки смялись, сжатые в моей ладони.

И в тот миг лес потемнел, словно и вправду гроза набежала.

- Что ж, Дженнет, - сказал мальчишка обреченно. - Знаешь ли, в чьем лесу ты сорвала цветок? Знаешь ли ты, что тебе будет за это, глупая девочка, дочка лорда?

Прежде, чем я смогла что-то ответить, что нет, я не знаю, он взял меня за руку, сомкнул пальцы на запястье крепко, не вырваться, и потянул за собой в густой, пахнущий близким болотом лесной сумрак. Я не успела ни ойкнуть, ни пожалеть, только сунуть цветок в карман, к зеркалу.

***

Мы бежали сквозь лес и лес стал вдруг иным. Свет померк, словно на небе собиралась гроза. Сомкнулись над головой кроны деревьев, переплелись ветвями, зашелестели зловеще. Сгустились тени. Там, где жила прежде нежная прохлада, спасительная и манящая, пахло влажной землей, словно кто-то разрыл ее, выбираясь из глубины.

 Тропа петляла меж кустами шиповника и бузины, потом свернула к болоту - и мне пришлось крепче держаться за протянутую руку и шагать по мосту из поваленных бурей деревьям, мертвым, скользким от наросшего на них мха. Новые башмаки, в которых я выскочила из матушкиной комнаты, запачкались, когда под моей ногой трухлявый ствол провалился - я по лодыжку окунулась в болотную жижу.

В просветах между деревьями виднелось небо, хмурое, словно собралась гроза. Я потерялась во времени. Стебли дикой ежевики цеплялись за юбки и фартук, как злые, жадные руки: останься с нами Дженнетт, останься здесь! Чепец слетел с головы и потерялся, волосы растрепались.

Что-то мазнуло меня по лицу, будто бы птица пролетела, я ойнула и остановилась - рука моя едва не выскользнула из чужой руки. Мальчишка тоже остановился. Он повернулся ко мне - бледное лицо, почти сияющее в сумраке, было недовольным. Глаза блестели, как огоньки.

- Что же ты встала, Дженнетт? - спросил он. - Испугалась дороги? Или моя Королева должна была открыть для тебя парадный вход? Для воровки-то?

- А вот бы и открыла! - дерзко ответила я, чувствуя в его голосе колючую насмешку. - Я не боюсь, я просто… И почему ты смеешь звать меня воровкой, гадкий мальчишка?!

Это твоя Королева украла моего брата - вот что я хотела добавить, но что-то сковало мне горло, заставило эти слова замереть во рту ядовитыми, горькими ягодами. То ли это было колдовство, разлитое в воздухе, то ли благоразумие, но я сдержалась и промолчала.

- А кто ты, Дженнетт, как не воровка? - ответил мальчишка глухо. - После того, как украла цветок из чужого сада, ты воровка и есть.

Глаза защипало от обиды, но когда он потянул меня дальше, шепнув, чтобы я не выпускала его руки, я покорно пошла. В сумраке белые звезды ветреницы сияли ярче, складывались в узоры, и шиповник тут тоже был белым - ни одного розового цветка я не видела, и цвели в траве маргаритки, ландыши и клевер, тоже белый. И чем дальше мы шли, тем меньше пахло болотом, а цветов становилось все больше и больше, и вот уже под ногами не зыбкая тропа, неровная от бугристых корней, а дорожка из маргариток, растущих так густо, словно кто-то бросил на землю длинный-длинный ковер.

Мальчика остановился резко.

- Вот мы и пришли, Дженнетт, дочь лорда, - сказал он. - Моя Королева разрешила тебе войти в ее двор и искать встречи с ней. Иди вперед по цветам - они выведут тебя ко входу в чертоги.

- А ты?

Я посмотрела на него, чувствуя, как моя обида сменяется страхом, холодным и тяжелым, как заледенелый камень.

- А мне, Дженнетт, сторожить куст шиповника, чтобы еще одна вздорная девчонка не украла с него цветы, - ответил мальчишка в зеленом берете, улыбаясь мне - так же светло, как при первой встрече.

Он отпустил мою руку и поклонился, так низко, что перышко на берете мазнуло землю. Я хотела обидеться, но не смогла.

- Не ешь ничего в гостях, - прошептал мальчишка - и глаза его на минуту стали серьезными и темными, как озеро перед грозой. - Чем бы ни угощала тебя моя Королева, Дженнетт, не ешь ничего и не пей. Как бы ни была она честна и милосердна, - добавил он уже с лукавством. - Как бы ни чтила законы гостеприимства, не для людей еда с ее стола. Одна крошка - и станешь уже не гостьей, а пленницей. Будь вежлива Дженнетт, тогда, может быть, еще свидимся.

Стоило мне на миг обернуться в ту сторону, куда убегала дорожка из маргариток, как мальчишка исчез - словно и не было его тут. 

Лес вдруг сомкнулся - темный и страшный, густой, с непролазным подлеском, он был совсем не тот же лес, что рос вокруг замка. И ни тропки в нем нельзя было разглядеть, ни просвета, ни знака, что вот тут только что прошла Дженнет и мальчишка в зеленом. Только казалось мне, что оттуда, из густой лесной темноты, за мной следит кто-то - не добрый и не злой, но такой, что лучше бы ему не попадаться.

Я проверила карман, где лежали зеркало и цветок, и шагнула вперед, прямо на маргаритки.

***

Цветочный ковер под моими ногами был мягок, а пахло здесь уже не болотом и влажной землей, а нагретой солнцем зеленью, медовой сладостью, цветущим садом. Сквозь кроны деревьев пробивалось солнышко, нежное, золотое, предзакатное уже - сколько же времени прошло с той поры, как я ступила под лесной полог?

Здесь, во владениях Королевы из-за реки, время, говорят, текло иначе. Слышала я, будто бы оно могло застыть, замереть, как заледеневший ручей, а могло быть стремительнее, чем полет ласточки перед бурей. И там, в замке, из которого я сбежала утром, может, меня обыскались - а может, и от этой мысли сердце сжал ледяной страх, прошли не часы, а дни или годы, и меня почитают мертвой.

Маргаритки распрямлялись за мной - словно я и не ступала на них или весила не больше перышка.

Пели птицы, огромные яркие бабочки летали вокруг.

И лес за спиной не казался уже таким страшным, он становился другим - прозрачным и нежным, с изумрудной зеленью, в которой цвели белые и нежно голубые цветы. Так и хотелось свернуть с тропы и лечь на землю, нарвать себе букет из ветрениц и пролесника, но зеркало в кармане было тяжелым и било меня по бедру, а острые шипы на сорванном цветке кололи ногу даже сквозь ткань. Я шла вперед, по маргариткам, и они вели меня дальше и дальше, через кусты бузины, по склону холма в глубокий овраг, на дне которого меж камней тек звонкий, говорливый ручей.

Над оврагом было небо - нежно-голубое, с тонкими перышками облачков, и где-то в этом небе парили птицы.

Жаль, подумала я, что я сама не птица и не могу взлететь и увидеть, где я и как далеко ушла от замка моего отца.

Я шла вдоль русла ручья, потому что маргаритки усеяли его берега, выплескивались на серые камни нежной пеной бело-розовых лепестков, и почему-то не чувствовала ни усталости, ни боли, хотя должна бы была уже стоптать ноги о корни и камни. А ручей убегал вперед, камни становились выше - и вот я уже прошла меж двух валунов и овраг превратился в ущелье. Полоска небес надо мной стала узкой, вверх уходили темные, пахнущие грибницей отвесные склоны, свисали с них белесые корни, но и здесь, в этом почти подземелье маргаритки все еще вели меня дальше и дальше.

Дальше, дальше - до каменной арки, похожей на дверь дома, стоявшего здесь еще до начала времен. Колонны обвивал вьюнок, мох покрывал их, въедаясь в выщербленный камень, а маргаритки здесь раскинулись пышным ковром, залезли вверх по стенам ущелья, словно чья-то воля желала украсить ими вход в подземное царство.

И я вошла туда, перескочив через ручей по топким кочкам.

Зеркало снова ударило меня по бедру.

- Здравствуй, Дженнетт! - сказал ласковый голос. - Долго же ты шла. 

***

У нее были медовые косы, и теплые руки, белое платье, невесомое, словно сотканное из тумана и паутины. Королева из-за реки встретила меня у врат в свое царство, а я замерла перед нею, не зная, что делать. Вся моя смелость, вся дерзость и ярость - все схлынуло, стоило ей произнести мое имя, так нежно и тепло, словно она любила меня больше, чем родная мать.

- Ну что же ты, Дженнетт? - сказала Королева, наклонив голову к плечу. Улыбка ее тоже была теплой, а в волосах блестел тонкий венец - веточки да листья, и цветочки, маленькие, меньше ногтя на мизинце. - Почему застыла? Или боишься меня?

Я хотела сказать ей: я пришла за своим братом, отдай мне его.

И еще я хотела сказать ей: вы так прекрасны, моя госпожа, заберите мое сердце и меня саму - на семь лет в услужение.

Но я онемела, словно чары Королевы или ее красота вдруг забрали если не меня, то мой голос, не дав сказать то, чего лучше не говорить.

Она печально вздохнула и протянула мне раскрытую руку - запястье ее обхватывали серебряные браслеты, а по коже вились узоры, темные, как сок ежевики - от пальцев и вверх, выше по предплечью и дальше под рукавом.

- Пойдем, Дженнетт, - сказала Королева. - Я не причиню тебе зла, дочь моего доброго соседа.

Руки у нее были теплые, а совсем не как лягушачья кожа - о лягушачьей коже в песнях тоже было. И о копытах, которые нет-нет - да виднелись из-под расшитого золотом подола. Но Королева была боса, и ноги у нее были обычными, человеческими, правда, белыми и нежными, словно ни грязь, ни камни не могли испортить их белизну, оставить мозоли. Словно не шла она по земле, а скользила над ней, и потому мхи и травы под ее стопой не сминались, не ломались стебли цветов, зеркало воды не разбивалось рябью.

Я шла за ней, неловко переступая с камня на камень, вокруг цвели бузина и шиповник, пахло медовой сладостью и близкой водой. Все казалось мне зыбким, как видение, как отражение мира в туманном озере. Кто-то звал меня, мое имя звучало отовсюду, разбиваясь на тихий, как шепот, смех, а там, где ступала моя Королева, поднимались от земли крошечные огоньки и таяли в воздухе.

Ущелье закончилось, ручей ушел под землю, вокруг снова был лес - уже другой, незнакомый, а солнце снова сияло ярко, будто бы вошло в зенит. Воздух был влажным, по моей шее вниз стекала капелька пота.

Она-то вернула меня к себе, собрала меня из осколков, превратила пятна зелени - в листья, а еле слышные шепотки - в шелест ветвей.

Помнишь, зачем ты здесь, Дженнетт?

Я помнила.

Совсем рядом с нами кто-то играл на арфе - музыка лилась, как журчащий ручей, и кто-то смеялся, уже не приглушенно, а звонко и громко.

- Вот мы и пришли, Дженнет, - сказала Королева, остановившись вместе со мной там, где кусты шиповника, белого и алого, переплетались живой, высокой изгородью. - В самое сердце моего леса. Будь моей гостьей, - она улыбнулась и поклонилась мне, а я испуганно отпрянула, потому что Королева изменилась.

Платье ее стало праздничным, пышным - уже не туман и паутина, но серебряная парча и шелк белый и нежный, как лепестки шиповника. И на голове сиял иной венец - тонкий и тусклый, как новорожденный месяц, хрупкий, как первая наледь на лужах, с россыпью прозрачных камешков - каждый не больше росинки. Королева сняла его и надела на мою голову.

Он был легче, чем венок из полевых цветов и колосьев, которые мы надевали на праздник первой жатвы. Легче - но холодным, как ключевая вода.

- Будь моей гостьей, Дженнетт, - повторила Королева, глядя на меня сверху вниз. - Дочь моего доброго соседа, будь равной мне сегодня. И никто и ничто не причинит тебе вреда в этот день на моих землях, покуда мой венец на твоей голове!

***

Здесь трава была изумрудной, а в траве белела ветреница. Огромное дерево, дуб, старый, наверное, как сам лес, рос посреди поляны, его ветви клонились к земле, тяжелые и усталые. Корни его переплетались - и в этих корнях, украшенный диким вьюнком и белыми цветами, был трон Королевы.

Она провела меня туда, позволила сесть у своих ног на мшистый корень, выглядывающий из-под земли. Арфа замолчала, голоса стихли - десятки глаз следили за мной, вся свита Королевы, одетая в белое и зеленое, а я чувствовала себя ребенком, попавшим вдруг на взрослое празднество.

И цветок в кармане колол мне ногу сквозь ткань - или мне так казалось.

Знала ли о нем Королева, хозяйка этих мест?

Мне казалось, что знала - должна была знать, а как же иначе? Если уж смогла раздвинуть передо мной чащу и провести меня по дороге из маргариток - значит, и тайны мои не были для нее тайнами. От этого в груди становилось гулко и холодно, хотелось сбежать назад, домой и уткнуться лицом в колени матушки.

Но я помнила, что сказала мне Королева: я гостья и покуда на мне ее венец, мне никто не посмеет причинить вреда. А еще я помнила, что у Королевы мой брат, а я пришла сюда, чтобы его вернуть. А если отступлю сейчас - то будет ли смысл в том, что я сюда шла? И не засмеет ли меня мальчишка в зеленом берете, охраняющий белый шиповник?

- Вот моя гостья! - сказала Королева, застыв у трона -  она казалась мне статуей святой, одной из тех, что везли в город для храма. - Леди Дженнет из замка, дочь нашего доброго соседа. На ней мой венец как знак моей воли: леди Дженнет позволено находиться меж нами и никто не смеет причинить ей вреда, пока моя воля охраняет ее.

Старая Байб много рассказывала мне сказок, я слушала их внимательно. “Не снимай венца” - вот что говорила мне Королева. Не снимай, а то моя воля перестанет быть твоим щитом. Я дотронулась до тусклого металла - он и правда был холодным, и от моего тепла не грелся, будто согреться и не мог.

Королева села на трон, но арфа не запела вновь. Никто не двинулся с места. Острые взгляды пронзали меня, как шипы.

Из толпы вышла женщина в платье цвета мха. Темные косы змеились по ее плечам, холодной зеленью сверкали глаза из-под нахмуренных бровей. Она не была ни молодой, ни зрелой, ни старой: казалась юной, а во взгляде плескалась столько всего, что ни одной человеческой жизни не хватит все это прожить.

 - Ах, - сказала она ядовито. - Леди Дженнет, дочь соседа, капризная, нетерпеливая девчонка. Ну здравствуй, Дженнет, - она поклонилась мне. - За братом пришла?

Я посмотрела на Королеву - лицо ее было печальным и добрым.

- За братом, - ответила я, не посмев соврать - да и был ли в том смысл, врать сейчас, раз меня ловко уличили во всем? - За своим братом пришла я, госпожа.

Я не знала, как называть ее, как к ней обращаться, хотя слышала много ее имен. 

- Госпожа Крапива нянчится с твоим братом, Дженнетт, - сказала Королева с материнской улыбкой. - Ему еще рано возвращаться в мир людей. Твоя матушка попросила меня изгнать болезнь из его тела и я обещала ей помочь. Но тебе хватило смелости…

- Нахальства, - перебила ее Крапива.

- Смелости, - повторила Королева свои слова - в голосе ее вдруг зазвенел металл. - Смелости и воли прийти сюда за ним. И я назвала тебя своей гостьей. Принеси угощение, Крапива, и пусть звучит музыка - не следует обижать дочь нашего соседа, раз она с нами сегодня!

Госпоже Крапиве не понравилось это, но она не сказала ни слова против, поклонилась и ушла, исчезнув за цветочной изгородью. Фигуры сдвинулись с места, арфа снова запела, а к ней присоединилась флейта и скрипка. Древесный корень, на котором я сидела, не был сырым и холодным - нет, он казался теплым, словно бы солнце согревало его весь день. Над моей головой шелестела крона древнего дуба, а вокруг пахло яблоками и цветами, пряностями и вином, которое пила Королева из хрустального кубка.

Девушка с ало-золотой лентой в темной косе поставила передо мной серебряный поднос - чего на нем только не было! И яблоки, свежие, сочные, словно не было еще двух долгих месяцев до урожая. И мед, и соты, и ягоды - тоже спелые, хотя земляника еще не начала зацветать. И еще что-то, невиданные прежде сладости, красивые: цветочные лепестки, а на них - будто бы иней и ломкие ледяные иглы. 

Очень хотелось взять один такой, до дрожи, до привкуса медовой сладости на языке, но я помнила, что сказал мне мальчишка в зеленом берете - и лишь поблагодарила за угощение. И как бы ни была прекрасна Королева, как бы ни веяло от ее улыбки материнским теплом, я не взяла ничего.

- Что же, Дженнетт, - насмешливо сказала Королева. - Ты не только смела, но и скромна. Это делает честь девице там, с твоей стороны леса, но здесь мы привыкли к веселью и радости. Прояви ко мне уважение, если не голодна - то хоть потанцуй с одним из моих верных рыцарей!

Стоило ей сказать это, стоило хлопнуть в ладоши, как передо мной вдруг встали юноши - не одиннадцать, как говорили, но семеро, один другого краше, и все - в зеленом и белом, кто в берете, а кто - с венком из маргариток или ромашек на голове. 

- Вот мои рыцари, Дженнетт, верные слуги из вашего рода. Они отдали мне себя в услужение добровольно, а я наградила их красотой и юностью, что тает медленнее, чем с вашей стороны леса. Что милее тебе, дитя, золотые кудри или глаза цвета небесной лазури? - спросила Королева, улыбаясь с лисьей хитринкой. 

Я покраснела, потому что о юношах и чьих-либо золотых кудрях до той поры и не грезила, было рано еще - а сейчас сердце забилось часто-часто, а щеки обожгло смущением, когда я представила, что встаю и протягиваю руку одному из рыцарей Королевы.

Я совсем не хотела этого: сияющая красота ослепляла, я сама казалась себе рядом с ними тяжелой и неуклюжей, неказистой дурнушкой.

Куда мне танцевать с такими?!

- Или, может, милее всего тебе белый шиповник, что растет у границы моего леса? - спросила Королева шепотом.

Рыцари ее расступились, за их спинами стоял мой знакомый в зеленом берете, бледный и не такой, как другие - не сияющий блеском праздника, чужой и испуганный, как я. Он оглядывался, не понимая, как оказался вдруг не в лесу, где нес службу, а здесь, на поляне у древнего дуба, посреди прадника.

Я испуганно сунула руку в карман, туда, где лежал цветок - там ли он? Не выронила ли я его, не выдала ли случайно себя?

- Иди и танцуй, Дженнет, - приказала Королева - и запястье обожгло болью.

Нежная, гибкая веточка шиповника с белым цветком оплела его, как браслет, и когда я громко вскрикнула и попыталась сбросить ее, шипы лишь сильнее впились в кожу.

- Иди и танцуй, Дженнет, - повторила Королева - ласка в ее голосе казалась мне сейчас такой странной. - Раз украла цветок, что не для тебя расцвел, станцуй с его стражем - и так уж и быть, я помилую своего пажа и прощу тебе твою дерзость!

Музыка зазвучала иная - веселая, но горькая, или так казалось только мне. Она ранила больнее ножа, напоминая о чем-то, что я не могла вспомнить. Я встала и подошла к мальчишке - ни один из рыцарей Королевы не посмел ни сказать мне дурного слова, ни преградить путь, и все остальные, кто был здесь - подданные Королевы, красивые и зыбкие, пугающие до дрожи в коленях - все они тоже разошлись в стороны, оставив для нас круг. Мальчишка поклонился мне, я поклонилась ему - и шагнула в его объятия, неловкие, как мои собственные шаги. 

Мы молчали, а музыка звучала - я могла бы поклясться, что не видела музыкантов! Наши руки соприкасались, наши ноги сминали траву и белые звезды ветреницы. Поднимались от земли огоньки, встревоженные танцем, след от шагов превращался в узоры в высокой траве. Шиповник на моем запястье впивался в кожу все глубже, по щекам стекали горячие слезы, но я не смела останавливаться: что-то страшное случилось бы, если бы я остановилась, музыка говорила мне об этом.

Флейта пела о матери, которая ждала меня в замке, и об отце, который отправил своих егерей искать меня в лес, и о подменыше в люльке. Он стал вдруг собой настоящим, а не моим братом: злым маленьким человечком, пахнущим гнилью и болотной водой. 

Скрипка пела другое: о празднике урожая, который я не увижу, если остановлюсь, о закатах над лесом, которых больше не будет, если я остановлюсь, о моем свадебном платье, которое я не надену, если остановлюсь. И о мальчишке напротив - он был напуган не меньше, чем я, и я знала, что флейта и скрипка поют ему другое, о нем самом, и от того глаза его так темны и печальны, а на губах нет улыбки.

Арфа говорила третье: про вечную юность под сенью древнего дуба, про то, как хорошо просыпаться к полудню и танцевать до утра, про сладость меда и прохладу источника, скрытого в камнях. Если выпьешь воды из него, говорила мне арфа, то не останется печали, Дженнет, и сотрется как дурной сон и обида на мать, и тоска по отцу,  а мальчишка, что напротив тебя, будет с тобой навечно - покуда не настанет конец времен.

А там - даже Королева не ведает, что может случиться.

Ноги заплетались, и чем быстрее звучала музыка, тем тяжелее мне было идти вслед за ней. Во рту появился металлический привкус, какой бывает, если быстро-быстро и долго бежать, или подняться по лестнице в башню слишком стремительно. Мир кружился, переплетение золота и зелени над моей головой казалось новыми небесами, а сердце стучало в груди так гулко, словно было птицей, бьющейся о прутья клетки в отчаянии.

Танец свел нас - и мальчишка шепнул мне на ухо:

- Я - Тамлин.

А потом - еще раз:

- Сохрани мое имя, если выйдешь отсюда.

- Сохраню, - пообещала я, и это слово забрало у меня последний вдох.

Я почувствовала, что не могу больше, и ноги не слушаются меня, еще шаг, два - и я просто упаду прямо в траву. Колдовские огни в ней переливались синим и белым, то гасли, то вспыхивали вновь, путая мои мысли, сбивая меня с толку.

Я оступилась и ойкнула от боли.

И в этот миг музыка смолкла, а Королева хлопнула в ладоши и сказала:

- Довольно!

А потом повернулась ко мне и сказала другое:

- Я вижу, ты и правда смела, Дженнетт, дочь моего соседа! Но то, что ты посмела обмануть меня и украсть у меня кое-что - из шалости ли, из злого умысла, я не могу тебе этого простить, - она печально вздохнула. - Я обещала, что вреда тебе здесь не будет, но венец на твоей голове - мой, и на все моя воля!

Рука Тамлина все еще была в моей руке, словно он не собирался отпускать меня. Не отпустил он меня и когда Королева приблизилась к нам, и когда она посмотрела сначала на него, а потом мне в глаза - прекрасная, волшебная, грозная - и когда спросила:

- Что же делать мне с воровкой?

- Сделать ее зайцем - и пусть мальчишка станет псом и гонит ее прочь! - сказал страшный голос, глухой, будто бы из-под земли.

- Его сделать зайцем, его! - перебил его голос скрипучий, как несмазанные петли. - А ее лисицей!

- Но так я нарушу обещание, данное его матери! - воскликнула королева. - Не причинять Тамлину вреда, не превращать его ни в зверя, ни в птицу, ни в змею, ни в иную тварь бессловесную, покуда он служит мне. А ему служить мне еще три года, а потом решать свою судьбу!

Вокруг зашелестело, затрепетало, зарычало и засмеялось - на все голоса, а потом кто-то выкрикнул звонко:

- Превратить ее в куст шиповника! И пусть мальчишка сторожит пуще прежнего!

Пальцы Тамлина сжали мою ладонь еще крепче - а шиповник на другой руке шевельнулся, затянулся сильнее.

- Тогда мой добрый сосед перестанет быть добрым, - сказала Королева задумчиво. - И позволит распятому богу шагнуть на свои земли и в сердца своих людей, вытеснив меня. И жена его, моя верная служанка, будет скорбеть по дочери сильнее, чем любить меня. Нет, я сделаю иначе, Дженнетт. Слышишь меня? - ее лицо оказалось вдруг перед моим - прекрасное, как туман на закате, как звездный свет над озером. - Настанет время влюбиться - вспомнишь ты белый шиповник, Дженнет, и вот тогда мы встретимся. И посмотрим, будешь ли ты так же смела, как сегодня!

- Как милосердно! - воскликнули рядом, в другой голос подхватил:

- Сердце у нашей Королевы большое и доброе!

А третий отозвался:

- Грозна она, но справедлива!

На губах Королевы мелькнула улыбка, полная торжества, мелькнула - и стерлась, уступив место материнской почти нежности.

- А теперь, Дженнетт, я верну тебе брата. Если найдешь его среди прочих птенцов.

***

Говорили, что Королева из-за реки превращала тех, кто нанес ей обиду, в цветы и животных, в лягушек и змей. Отвергнувший ее любовь рыцарь однажды стал оленем - и погиб от стрелы своего отца. Девица, посмевшая сказать, что она краше самой Королевы, подурнела и завяла за ночь: на белых ее руках, не знающих ничего тяжелее иглы с шелковой нитью, меж пальцев появились перепонки, а щеки покрылись бородавками, как жабья кожа. И моя дерзость могла обернуться бедой для меня - потому в животе поселился холодный страх, тяжелый, как камень.

Госпожа Крапива и служанки вынесли клетку, большую, из тонких прутьев, перевязанны стеблями вьюнка. В клетке сидели птицы, притихшие и словно печальные. Кого там только не было! И щеглы, и воробьи, и соловушки, и дрозды, и малиновки - когда клетку поставили передо мной, они встрепенулись и повернули ко мне головки. И зашелестели крылья, забились птицы о прутья клетки, раздались голоса:

- Вот я, смотри, Дженнетт!

- Нет, это я, это я!

- Я здесь, я здесь, сестрица!

- Узнай меня! Узнай меня!

Я уже устала от чудес и оглушающий щебет не напугал меня больше, чем я была уже напугана. У меня же было мамино зеркало, то, которое один раз уже показало мне истину, так что я сунула руку в карман, радуясь своей хитрости.

Легче легкого будет разглядеть брата!

Но в кармане была дыра, а не зеркало.

- Что случилось, Дженнетт? - спросила госпожа Крапива. Она стояла у клетки, холодная и колючая. - Потеряла что?

- Слишком быстрым был танец, - сказал некто в алом.

Тень от ветвей дуба ложилась на его лицо причудливо, будто само лицо покрывала сеть страшных шрамов.

Я не стала всматриваться - вдруг и правда шрамы? Вдруг сочтут меня невежливой?

В кармане остался осколочек, маленький, меньше ногтя на мизинце - он сверкнул драгоценной капелькой, когда я достала его, кольнул меня до крови острым краем и упал в высокую траву.

Птицы галдели, птицы звали меня человеческими голосами, птицы рвались из клетки, били по ней крыльями, цеплялись коготками за прутья. Я видела, как раскрываются клювы и мелькают в них маленькие язычки, как сверкают темные, блестящие глазки.

Откуда птицам уметь говорить? Не превратила ли Королева в щеглов и малиновок своих собственных детишек? И если так, то мог ли мой брат, младенец, которому даже не успели дать имя, крошка, агукающая в колыбели, звать меня по имени и просить забрать его? Он, может быть, даже не знал, что сестра его Дженнетт вообще существует под этим небом!

- Замолчите! - крикнула я, сжав кулаки.

Они послушались и замолчали.

Некто в красном усмехнулся и ушел глубоко в тень.

Госпожа Крапива посмотрела на меня со злым прищуром, а Королева - с теплой улыбкой, словно была мною довольна.

- Вас слишком много, простите, господа птицы, - сказала я мягко и вежливо. - Говорите, пожалуйста, по одному.

Птицы пощебетали, словно советовались, а Королева рассмеялась.

- Забери меня, Дженнетт! - сказала малиновка.

- Я твой братец, родная сестрица! - черный дрозд спрыгнул на пол клетки.

- Помнишь, мы играли вместе? - маленькая серая птичка склонила голову набок.

И лишь один-единственный щегол сидел на жердочке и нежно свистел.

- Вот мой брат, - сказала я и показала на щегла пальцем. - Если он в этой клетке, то это он.

Все замолчали: и птицы, и свита Королевы, и она сама. Даже ветер стих, кажется, и перестал шелестеть ветвями над нами. 

- Ну что же, Дженнет, - сказала Королева. - Ты умна, и в этом твоя беда. Забирай своего брата и уходи к своему отцу. Скажи ему, что срок нашего договора еще не вышел, пусть не надеется. Скажи ему, что храм распятому богу строят на озере, а озеро то питает моя река - я свое возьму, когда придет время. Выпусти птиц, - приказала она Крапиве. - Пусть летят, они хорошо послужили мне.

Госпожа Крапива открыла клетку - птицы вырвались на волю, все, кроме щегла. Я смогла взять его в руки, пусть он царапался и клевал меня за пальцы. А когда я вытащила его из клетки, перья вдруг обернулись шелковым полотном, крылья - руками, а клюв - маленьким носиком, и в моих объятиях был мой брат, красный от рыданий, но живой и, кажется, совершенно здоровый.

Вокруг потемнело вмиг, налетел сильный ветер - и на поляне остались лишь мы с Королевой. Она смотрела на меня, грозная, прекрасная, и не улыбалась. Венец на моей голове стал тяжелым и налился холодом.

- Иди, Дженнетт, я отпускаю тебя сегодня, - сказала Королева.

Вспыхнула молния над дубом, зашелестела листва, раздался далекой гром - и брат зарыдал у меня на руках.

- Передай матери, чтобы дала ему имя старое, как эта земля, - сказала Королева. - Такова моя воля. Я исцелила его от болезни - мне и просить для него наречения.

Я кивнула ей, а потом спохватилась:

- А Тамлин?

- А что Тамлин? - отозвалась Королева. Гром вдалеке снова заворчал. - Накажу ли я его? Несомненно, Дженнет, ведь он нарушил приказ, не выполнил свой долг, не уберег цветы от рук нахальной девчонки. Но вы увидитесь, если он захочет. Посмотрим, смел ли он так же, как ты, дочь лорда из лесного замка, достоин ли он, хватит ли ему воли и хитрости.

Молния ударила еще ближе и озарила на миг лицо королевы - оно показалось мне бледным, как полотно, и печальным, с черными провалами вместо глаз.

Руки теплые, как согретый солнцем камень, легли на мой лоб и сняли тяжелый венец.

И в тот же миг все вокруг закружилось, и отблески молний, и меркнущий свет, и тени от дуба, и белые, как туман, одежды Королевы. Я падала куда-то, крепко держа брата в руках, а когда перестала падать, вокруг было солнечное утро.

Я лежала на полу в покоях своей матушки, пахло сухой полынью и из распахнутого окна тянуло свежестью сада, брат плакал в своей колыбели, а у моей руки, неловко подвернутой, россыпью драгоценных камней сверкали осколки разбитого зеркала.

***

Мне потом говорили, что я дюжину дней провела в беспамятстве.

Словно забрала у брата его болезнь и она проросла во мне лихорадкой и дурными снами.

Снилось мне, что маленькие птички расцарапывают мне руки до кости. И что брат мой вернулся и даже вырос, но остались у него птичьи крылья вместо рук, а вместо человеческих слов из его уст слышалось лишь печальное “тю-вить!”

Или что я вглядываюсь в лицо кого-то в алом, а оттуда мне улыбается тысяча ртов с острыми-преострыми зубами.

Или что матушка моя варит зелья и поит меня ими, покуда я сама не обрастаю перьями и не превращаюсь в птицу, не выхожу из окна высокой башни, не падаю в глубое синее небо. А под моими крыльями в этом сне расстилался безбрежный зеленый лес, и было в нем скрыто темное колдовство, и текла сквозь него река, питаясь родниками, разливаясь озером. А на берегу озера рос храм, посвященный новому богу, высокий, с цветными стеклами в стрельчатых окнах, с алтарем из серебра, добытого на юго-востоке от города, в подземных глубинах.

Во сне я слышала ласковую песнь, а голос Королевы повторял мне: река течет на земле и под землей, река питает озеро, на котором вырос город, река дает яблоням рост и остается в сладкой мякоти яблок, река - в сочных травах и в золотых колосьях, река течет в моих жилах, потому что я впитала реку, я выросла у реки, я пила молоко и ела хлеб, я собирала яблоки и сушила травы, я принадлежу реке, как дочь принадлежит матери.

Во сне я видела белый шиповник и звала мальчишку в зеленом берете, но он не выходил ко мне. От этого становилось горько, я плакала во сне и просыпалась на миг.

Рука моей матери трогала мой лоб - это давало успокоение и я засыпала снова.

И так длилось до тех пор, пока эта странная болезнь меня не отпустила. Или пока чары Королевы не выветрились, не вышли, как яд.

Мне говорили, что меня нашли у колыбели брата - без сознания, с горячим лбом и холодными руками, а рядом лежало разбитое зеркало матери - его осколки рассекли мне запястье. Может, я испугалась наказания, может, вида собственной крови, но я была бледна и бредила, говорила что-то про певчих птиц и белый шиповник, и про то, чтобы брату дали имя древнее, как эта земля.

Никто и не думал меня ругать теперь, ни за зеркало, ни за что-то еще. Только остались на память шрамы, целый браслет, оплетающий запястье там, где - я помнила - впивались в него острые шипы, пока я танцевала с Тамлином в гостях у Королевы из-за реки.

Брату моему дали имя - Энгус, не знаю, древнее или нет. Матушка принесла его тем же утром, как я очнулась: знакомиться заново. Я понравилась Энгусу, кажется, а он стал меньше похож на сморщенное яблочко. Жаль, у меня уже не было зеркальца, чтобы играть с ним, пуская по стенам солнечных зайчиков, но я пообещала себе купить новое, если снова сбегу на ярмарку. Не такое, как было у матушки, попроще и поменьше, но для зайчиков должно хватить.

Он рос, как полагается людскому ребенку: и плакал, и смеялся, и не боялся ни полыни, ни железа, ни имени распятого бога - жрец его, приглашенный отцом в замок, поворчал на то имя, что выбрала моя матушка, но нарисовал брату на лбу крест и благословил его.

Я не знала, обернется ли это благо бедой, но и сама приняла из рук жреца священную облатку, тонкую, как бумага. Она не прожгла мне язык, нет, и не встала поперек горла: просто растаяла во рту, тусклая и безвкусная, а потом жрец и на моем лбу нарисовал крест вязким, терпко пахнущим маслом.

И сказал, чтобы мы приезжали в город, посмотреть, как растет храм.

Матушка моя молчала и улыбалась, но я видела в ее глазах отблеск дальней грозы.

Отец приставил ко мне старую Байб и служанок, следить, чтобы я не вышла за ограду, пока болезнь меня совсем не отпустит. Я и правда была слаба и уставала до обидного быстро, вот и сидела в саду с вышивкой: на ткани теперь цвели и красные розы, и белые, и еще голубые колокольчики и лиловый вереск. Шиповник, у которого я облюбовала себе местечко, уже отцвел, и никаких мальчишек, конечно, рядом не было - разве что помощник садовника заглядывал время от времени.

Так что я не знала, что стало с Тамлином. Но узнать очень хотелось. А еще больше - расспросить у матушки, что у нее был за брат, а у брата - названная сестрица. То, что говорила мне Королева, я помнила, но с каждым днем эти слова истлевали, таяли, как сны: уже и не помнишь, правда было что-то или привиделось? Или услышал где - а оно отозвалось ложной памятью, будто бы было с тобой, но не здесь.

Только отметины на запястье мне и остались.

Закаты ближе к осени наливались алым и золотым, зрели яблоки, из леса несли чернику, а в полях готовились к жатве. Время бежало вперед, неумолимо и быстро.

Я вышла из дома тайком рано утром. Косы были собраны под чепец, как полагалось ходить благородной леди, а в кармане фартука лежал черничный пирог, завернутый в тряпицу.

Шиповник я нашла легко, пусть уже не было на нем белых цветов. Из глубины леса пахло болотом, сильнее, чем раньше, грибами и сосновой корой.

- Тамлин! - позвала я.

Сердце в груди заныло, а в животе снова поселился холодный страх. Вдруг не откликнется?

Вдруг Королева нарушила свое обещание и запретила ему выходить ко мне? Или, может, и правда превратила в зайца или певчую птичку. Или лежит Тамлин под землей и шиповник растет на его костях.

От этой мысли стало совсем страшно.

- Тамлин! - позвала я снова, вытянувшись и встав на носочки. - Я пришла к тебе!

Ветер зашевелил кроны деревьев и на небеса набежала тень.

- Ах, так! - я топнула ногой. - Значит, никогда больше меня не увидишь, вредный мальчишка!

- Зачем ты кричишь, Дженнетт? - он вышел из-за куста - совсем такой же, как раньше, только перо в берете было другое - черно-голубое, потерянное какой-то сойкой. - Зачем лес тревожишь? Или не знаешь, кто владеет лесом, лежащим с той стороны реки?

Трава под его ногами была выше и темнее.

- Знаю, - сказала я. - Но пришла я к тебе, Тамлин! Видишь, я сохранила твое имя здесь, как ты просил. 

Он улыбнулся и поклонился мне, а я протянула ему пирог.

Лес шумел над нами и не было вокруг ничего, кроме леса и небес.

А в небесах летели птицы и птицам было все равно, кто властвовал на земле с той стороны и с этой.