Меня тут максимально растаращило по Касу. Маялась всю неделю, а потом разродилась фанфиком-зарисовкой. Не сюжетной, просто атмосферной.

Читать вот под эту песню.

Ночь наступала медленно, но неотвратимо. Дом Бобби, днём ещё гудящий сдержанными голосами, лязгом оружия и редким нервным смехом, теперь оседал в тяжёлую, ватную тишину. Она была не мирной — она была выжидающей. Каждый скрип половиц под чьими-то беспокойными шагами звучал громче обычного, каждый вздох ветра снаружи казался крадущимся.

Тени сгущались по углам, заполняя пространство между грудами книг и пустыми бутылками из-под виски. Время — безжалостный метроном — отсчитывало часы до рассвета, и с каждым тихим щелчком старых настенных часов песок в невидимых часах утекал безвозвратно. Охотники спали тяжело, без сновидений, словно даже подсознание боялось рисовать им картины завтрашнего дня. Дом дышал редко и прерывисто, как живое существо, понимающее: эта ночь может стать для него последней колыбельной.

Не спали только двое: Кастиэль, которому сон был не нужен, и Хоуп — подруга Джо, молодая охотница, потерявшая семью в юном возрасте и взращенная Хелен, как старшая дочь.

Ангел стоял у окна, неподвижный и прямой, словно статуя на надгробии трещащего по швам мира. Его взгляд, обычно ясный, как безоблачное небо над райскими кущами, сейчас был тёмен и хмур, а тяжелые мысли роились вокруг него дикими осами, впрыскивая свой яд в самую ангельскую суть.

— Кастиэль? — позвала Хоуп, отвлекшись от чистки ружья.

Ангел развернулся к девушке, и его брови чуть приподнялись, выражая лёгкую степень удивления. С ним редко разговаривал кто-то, кроме братьев Винчестеров, а если и разговаривали — то исключительно по делу. А о чём ещё можно говорить с небесным созданием?

— Как думаешь... Всё получится? — Хоуп подняла на него взгляд, полный тоски и надежды одновременно. — Пристрелить Люцифера, спасти мир и выжить? Или я слишком многого прошу?

Кас слегка наклонил голову вбок, задумчиво отводя глаза. Нельзя сказать, что вопрос застал его врасплох: он вертелся на кончике языка у каждого присутствующего в этом доме, ровно с того момента, когда Дин и Сэм привезли Кольт. Он и сам об этом думал. Но сейчас он не мог дать ответ.

— Я не знаю, — с присущей ему честностью ответил ангел. — Неизвестно, как подействует Кольт. Вполне вероятно, что он не навредит Люциферу, и тогда...

— О, пожалуйста, не продолжай, — Хоуп тряхнула головой и невесело хмыкнула. — Ангелы разве не должны нести надежду? Или это ты так не умеешь?

Кастиэль замолк от резкого тона, хмурясь сильнее. Слова охотницы задели свежую рану — он и без того считал себя слабым для этой битвы. Лишенный Благодати, живущий лишь на её крохах, ангел тонул в своей собственной пучине. Изгнанник и отступник, задающий слишком много вопросов, не знающий, во что верить и где искать надежду.

— Извини... — тихий голос девушки коснулся слуха, уже мягче. — Мне просто охренеть, как страшно, настроение крайне дерьмовое, вот и... высказываюсь.

— Я не держу на тебя зла, — ответил Кастиэль привычным ровным тоном. — Ты права в своих словах. Я не умею дарить надежду. Отец создал меня воином, но не гласом утешения для отчаявшихся.

Хоуп вздохнула и ссутулилась, становясь будто ещё меньше. Ангел скользнул по ней взглядом, с печалью понимая, что и впрямь не может найти слов. Он, знающий все языки мира — и не мог произнести ни одной фразы, чтобы успокоить мечущуюся душу.

— Знаешь, в чём ирония? — горько усмехнулась девушка. — В том, что это я должна нести надежду, а вместо этого наезжаю на ангела. Потрясающе, правда?

Кас хотел спросить, что в этом потрясающего, однако оборвал сам себя. Дин множество раз пытался посвятить его в нюансы человеческого общения, включающие в себя такие странные вещи, как ирония и сарказм, когда человек говорит одно, но имеет в виду другое. Сейчас, кажется, произошло именно это. Но ангел, на всякий случай, не стал комментировать. Вместо этого он произнёс:

— Даже ангелу господню нужна надежда. Она порождает смелость в деяниях, и нет ничего дурного в том, чтобы алкать её.

— Ну ты и загнул, — усмешка девушки получилась чуть живее. — Если выживем — буду за тобой записывать, договорились?

— Договорились, — согласился Кастиэль, не задумываясь.

Губы Хоуп попытались сложиться в улыбке, которая должна была бы означать "Ты не знаешь, на что подписываешься", но вышло криво и неубедительно. Охотница, осознав это, снова вздохнула и, прикрыв глаза, повесила голову. Верхний свет, неживой и белый, резко очертил её лицо, сделав его более острым, осунувшимся и усталым. Ангел некоторое время помолчал, а потом всё же предположил:

— Думаю, тебе стоит поспать.

— Пф, будто я сейчас засну, — фыркнула Хоуп.

— Я могу тебе помочь и погрузить в глубокий сон.

— Не надо, — девушка решительно встретилась с его взглядом. — Я отрублюсь, а ты тут один тухнуть будешь. А мы своих не бросаем, вообще-то. Или я тебе надоела?

— Нет... — растерялся Кастиэль от такого напора.

— Ну вот и не надо меня спроваживать. Совместное упадничество всяко пободрее сольного.

Хоуп посмотрела на захламленную кухню так, словно она была полем битвы, а потом поднялась и, отложив ружьё, выдала:

— Нахрен всё это. Пойдём.

— Куда? — ангел, кажется, мастерски освоил удивление.

— Поднимать боевой дух. А то я сейчас начну творить глупости, да такие, что Апокалипсис покажется детскими разборками в песочнице.

Охотница достала из ящика несколько простых белых свечей — тех, что зажигают, когда сбоит электричество — и поманила Каса за собой. Тот, всё с тем же пораженным видом, пошёл следом за ней, ощущая любопытство, что случалось с ним три раза за его бесконечно долгое существование: первый раз был в момент его появления, второй — когда Отец создал человека. А третий — сейчас.

Миновав длинный коридор, они оказались в полупустой комнате, которую хозяин дома, похоже, использовал в качестве склада для ненужного хлама. Здесь пахло старой бумагой, древесной пылью и чем-то едва уловимым, словно сушёные травы забыли между страниц рассыпающейся книги. Луч фонарика с телефона Хоуп выхватывал из темноты то картонную коробку с выцветшей надписью, то расшатанный стеллаж с парой допотопных ламп без абажуров. Мёртвая лампочка под потолком не отвечала на щелчки выключателя — то ли провод давно перерезали, то ли время само расправилось с электричеством в этой части дома.

Белый, холодный свет телефона скользил по стенам дальше, и от каждого движения руки тени дёргались резко, ломано, не успевая за своими хозяевами. А потом луч упёрся в старое пианино. Время было к нему немилосердно, содрав добрую половину лака и обнажив бледное, тронутое трещинами дерево, но клавиши, жёлтые от возраста, всё равно будто ждали прикосновения. Одни гордо возвышались над остальными, другие запали глубже, чем следовало.

Перед пианино сиротливо стояли два деревянных стула. Первый заметно прихрамывал на левую ножку, зато второй, широкий и основательный, выглядел так, словно успел повидать немало лет, но всё ещё держал спину прямо.

— Надеюсь, тут ничего не развалится от неосторожного вздоха, — хмыкнула девушка, вставив в запыленный канделябр на панели пианино две свечи. — А то Бобби прибьёт меня раньше, чем Апокалипсис.

Хоуп подожгла фитильки, и место вокруг музыкального инструмента наполнилась теплым, слегка дрожащим светом. Её пальцы, по-женски изящные, но по-охотничьи узловатые и сильные, нажали одну клавишу на пробу, извлекая из чрева пианино неприятный дребезжащий звук. Девушка поморщилась и вздохнула.

— Эх, жаль. Расстроенно. А я так и не научилась настраивать его в своё время.

— А как это должно звучать? — спросил Кас.

— Ну... Чисто. Стройно. Приятно. Ты слышал когда-нибудь звучание пианино?

— Нет, только музыку небес. И то, что слушает Дин в машине. Наверное, это тоже музыка, но я её не понимаю.

— Это называется "олд-скул", — коротко рассмеялась девушка. — Ничего. Подрастешь — поймёшь. Если переживём завтрашний день — дам тебе послушать что-нибудь полегче, а потом и к классике на пару с Дином приучим. Ставлю пять баксов на то, что "Богемская рапсодия" тебе понравится.

Взгляд Хоуп вернулся к пианино, и её наметившаяся было улыбка погасла. Ангел бесшумно, очень по-человечески вздохнул и шагнул к инструменту. Его ладонь, способная когда-то уничтожить небольшой город одним движением, осторожно прикоснулась к обшарпанной древесине, словно к драгоценной реликвии.

Кастиэль прикрыл глаза, пытаясь прочувствовать пианино. Вылечить человека намного легче — он имел практически полное представление о том, как должен функционировать живой организм. Но "вылечить" предмет, с которым он никогда не сталкивался — та ещё задачка, поэтому Кас действовал интуитивно: подтянул обвисшие струны, поправил молоточки, где-то и вовсе заменил трухлявую деталь. Менее старым инструмент после его вмешательства выглядеть, правда, не стал, но ангел и не преследовал этой цели.

— Попробуй теперь, — Кастиэль убрал ладонь и сделал небольшой шаг назад. — Не уверен, что получилось, как надо, но если ты объяснишь мне...

В это мгновение по комнате расплылся звук — то Хоуп, не дожидаясь окончания фразы, снова нажала на ту же клавишу. И в этот раз звук был прекрасен, словно под ветхим каркасом ангелы запели хорал.

В иной ситуации охотница бы похихикала над таким сравнением, но эхо идеально прозвучавшей ноты слишком поразило её. Посмотрев на Кастиэля, как на древнего бога, девушка почему-то шёпотом произнесла:

— Ты в курсе, что ты чудо?

Ангел, ненадолго замявшись, открыл было рот, чтобы возразить, но Хоуп взмахом руки остановила его и указала на стул:

— Нет, даже не пытайся спорить. Садись.

И Кас послушно сел, чувствуя себя странно и не зная, куда деть руки. Девушка же заняла второй стул и занесла ладони над клавишами. Взяла на пробу несколько аккордов, улыбнулась и проговорила:

— Я, правда, давно не играла. Но, надеюсь, тебе понравится.

И мелодия потекла с её пальцев, заполняя собой комнату. Незатейливая и повторяющаяся, она, тем не менее, заставила ангела замереть не только телом, но и всей своей сущностью, звуча пронзительнее, чем любая небесная музыка. А потом к мелодии подключился голос девушки: тихий, поначалу неуверенный, однако с каждой нотой наполняющийся мягкой силой. Не той, с которой идут в бой, а той, с которой материнские руки держат своё дитя, крепко, но бережно.

Кастиэль закрыл глаза, ловя каждую строчку, словно он был человеком, перешедшим пустыню, а песня — чистым родником. Он впитывал каждую каплю, будто, испив чашу до дна, мог бы обрести и Благодать, и силы, и ответы. Будто этот простой мотив был способен залатать брешь в его ангельской броне, изъеденной сомнениями и печалью.

Он даже не дышал для вида, как обычно. Просто молча слушал, позволяя мелодии качать себя на ласковых волнах, и ощущая, как внутри, в самой его сути, разрастается что-то большое. Он не знал, как это называется, но ему вдруг стало тесно в своём сосуде, словно его истинный размер забыл, как находиться в человеческой оболочке и захотел развернуться, но упёрся в грудную клетку.

Его вера уже не была сильна. Сомнения рвали его на части, медленно и мучительно, с каждым днём отрывая по кусочку. Отца давно никто не видел. Братья погрязли в междоусобицах и интригах. А Дин с Сэмом, конечно, делали всё, чтобы спасти мир, да только это был слишком тяжелый груз, даже для двух человек.

Но сейчас, в этой полузаброшенной комнате, Кастиэлю вдруг отчаянно захотелось верить. Не в Отца, братьев или друзей — в человечество. В то, что люди выстоят, выживут, не смотря ни на что. Может, они юны и неопытны, местами сломленные и несовершенные — но Кас отказывался думать о том, что для них всё закончится огнём и мечом. Разве стал бы Отец вкладывать в их хрупкие тела столько силы и жизни? Стал бы вдыхать в них дар Созидания, которое недоступно даже ангелам?

Интересно, а какой конец ждёт его? Для чего его воскресили? Неужели лишь для того, чтобы он окончательно растерял свою Благодать и канул в небытие, пытаясь остановить неизбежное? У него не было ответов. С момента, как он выбрал человечество, были только вопросы.

Впрочем, нет. Был ответ, один-единственный и самый ценный: он не принял бы сторону Небес в этой бойне, даже если время повернётся вспять и вернёт его в то мгновение, когда он пошёл против братьев. Даже если дальше будет хуже, больнее и страшнее. Он, Кастиэль, Ангел и Воин Господа, останется защитником человечества.

Ответ прозвучал в сознании, подобно грому, сметая последние сомнения. Кристальная ясность словно придала ангелу сил. Когда знаешь, что делать — то просто берёшь и делаешь, не растрачивая силы ни на что более. А Кастиэль теперь знал.

— И я не верил правде той,

На последних строчках мир перед ним словно взорвался. Словно его оболочка разлетелась в стороны, не способная больше вмещать то Большое, что зашевелилось в нём с первых нот. Но это был взрыв сверхновой, несущий не только разрушение, но и созидание. Это было больно и это несло облегчение. Люди вскрывают раны, чтобы избавиться от заражения, а он вскрыл свою сущность ради этого.

Кастиэль приложил ладонь к груди, где, почему-то, всё ощущалось особенно остро. Оттуда по телу разливалось тепло, спокойное и светлое. Правильное. Оно походило на Благодать, но было гораздо более личным.

Ангел непроизвольно приподнял уголки губ, и едва заметная, невесомая улыбка озарила его лицо. Впрочем, он не обратил на это внимания, слушая внутреннюю тишину, оставшуюся после песни. Никаких сомнений. Никаких вопросов. Только тишина и благодать.

Кас открыл глаза, ощутив, как на руку капнуло что-то тёплое. Жидкость оказалась прозрачной, и ангел с удивлением понял, что она сорвалась с его лица. Подняв ладонь, он заворожено, почти благоговейно коснулся кончиками пальцев влажной дорожки, идущей от подбородка вверх, к глазам.

— Кастиэль?.. — кажется, Хоуп была удивлена не меньше его. — Ты... плачешь?

Ангелы не плачут. Ангелы вообще скупы на эмоции. А он... Он смотрел на влагу, оставшуюся на пальцах так, будто разгадал Божий Замысел. И чувствовал себя кем-то иным. Целостным. Сильным. Новым.

— Спасибо, — наконец, произнёс Кас после долгой паузы.

— За то, что довела тебя до слёз своим исполнением? — попыталась отшутиться Хоуп, но, поймав взгляд ангела, закончила, искренне и тихо: — Пожалуйста. Ты... в порядке?

Кастиэль устремил взгляд вверх, сквозь крышу, сквозь ночное небо, сквозь тьму космоса — и ответил.

— Да. Теперь я действительно в порядке.

1. Название фанфика является отсылкой на Псалом 136 (в западной нумерации 137).

"При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе;

на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы.

Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши — веселья: «пропойте нам из песней Сионских».

Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня, десница моя;

прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего."

Чужая земля — мир накануне битвы с Люцифером. Повешенные арфы — пауза перед последним боем. А Кас — тот самый, кто «вспоминает о Сионе», т.е. о Боге, Рае и своём предназначении.

2. Имя Хоуп переводится как "надежда".

3. Перевод песни "Hallelujah" взят с сайта "Амальгама" и скроен из двух вариантов. Он может быть не очень точным, но он хорошо попадает в настроение и ритмику песни.