Владислав Тепеш 

Глава первая: Кризис корреляции и возникновение спекулятивного реализма

Документальное изложение интеллектуальной траектории, известной под именем спекулятивного реализма, требует обращения к состоянию континентальной философии на рубеже двадцатого и двадцать первого столетий. В этот период господствующее положение занимали традиции, укорененные в феноменологии, постструктурализме, герменевтике и различных формах посткантианского критицизма. Объединяющим элементом этих школ выступал тезис о фундаментальной опосредованности человеческого доступа к миру языком, историчностью, социальными структурами или трансцендентальными условиями опыта. Философское рассмотрение реальности как существующей независимо от человеческого познания подвергалось систематическому подозрению; любая претензия на постижение мира вне его данности сознанию объявлялась наивной или идеологически скомпрометированной.

В рамках этой парадигмы именно конечность человеческого познания становилась отправной точкой философствования. Кантовское наследие, пропущенное через феноменологическую редукцию и последующие деконструктивные процедуры, привело к ситуации, которую один из ключевых участников описываемых событий, Кантен Мейясу, обозначил термином «корреляционизм». Под этим понятием понимается доктрина, согласно которой мы имеем доступ исключительно к корреляции между мышлением и бытием, но никогда не можем достичь мыслимого бытия, которое существовало бы само по себе, в отрыве от своей данности познающему субъекту. Корреляционизм, в этой диагностике, не является уделом какой-либо одной философской школы; он пронизывает как феноменологическую традицию, для которой интенциональность сознания всегда уже направлена на конституируемые ею предметы, так и постструктуралистские течения, где языковые структуры или дискурсивные практики предшествуют любому возможному референтному высказыванию.

Спекулятивный реализм формируется как прямая реакция на эту интеллектуальную гегемонию корреляционизма. Обозначение возникло в ходе одноименной конференции, состоявшейся в лондонском Голдсмитс-колледже в 2007 году, где выступили четверо мыслителей, чьи имена впоследствии стали ассоциироваться с движением: Кантен Мейясу, Рэй Брассье, Иэн Гамильтон Грант и Грэм Харман. Несмотря на общую направленность против корреляционистской парадигмы, эти участники представляли глубоко различные, подчас несовместимые философские проекты. Объединяющим мотивом выступал отказ от того, что воспринималось как антропоцентрическое замыкание философии на проблематике субъективности, языка и конечности. Однако понимание того, что должно прийти на место корреляционизма, радикально расходилось.

Фундаментальный вызов, брошенный корреляционизму, основывался на утверждении возможности мышления, направленного на реальность, данную вне всякой данности сознанию. Для этого необходимо было продемонстрировать, что корреляционистский круг может быть разорван или, по крайней мере, что сама структура корреляции не является незыблемой аксиомой философского дискурса. Ключевой стратегией, предложенной Мейясу, стало обращение к тому, что он назвал «архаикой» — к высказываниям о реальности, которая предшествует появлению сознания и человеческого рода. Науки, особенно геология, космология и эволюционная биология, производят утверждения о событиях, имевших место за миллиарды лет до возникновения человеческого познания: о формировании Земли, о Большом взрыве, о динозаврах, никогда не наблюдавшихся ни одним живым существом. Корреляционизм, чтобы сохранить свою непротиворечивость, вынужден интерпретировать подобные высказывания либо как корреляты современного научного сознания, либо как конструкции, не имеющие достоверного референта вне акта познания. Такая интерпретация, однако, приводит к парадоксальному следствию: корреляционизм оказывается неспособен адекватно осмыслить тот факт, что наука производит утверждения о прошлом, данном до всякого опыта.

Глава I. Проклятие крови и ледяная колыбель

Семнадцатого марта 1856 года, в городе Омске, где само пространство, кажется, пропитано ледяным дыханием бесконечной снежной равнины, в семье строевого офицера Александра Михайловича Врубеля родился сын. Назвали его Михаилом. Это событие, ничтожное в масштабах империи, сотрясаемой грядущими реформами, стало началом одной из самых страшных и величественных трагедий в истории русского духа. Сама география его рождения словно предрекала сиротство: Омск не был домом, он был лишь временной стоянкой, пунктиром на карте служебных перемещений отца. Михаил Александрович Врубель появился на свет не в уютном родовом гнезде, где стены хранят память поколений, а на перепутье, в казенной квартире, открытый всем ветрам судьбы, которая с первых же дней начала отсчет его скорбного пути.

Глава 1: Тени умирающего колосса

Стамбул в преддверии четырнадцатого года двадцатого столетия напоминал не столько величественную столицу империи, раскинувшуюся на двух континентах, сколько гигантский, гниющий склеп, где живые по инерции продолжали свои ритуалы среди теней прошлого. Город, веками впитывавший в себя золото, кровь и молитвы, теперь, казалось, источал лишь густую, липкую меланхолию — hüzün, пропитавшую каждый камень мостовых, каждый прогнивший досочку прибрежных ялы. Это было время, когда само понятие времени казалось изломанным; часы на башнях отбивали не минуты, а удары уходящей жизни «Больного человека Европы», чье дыхание становилось всё более хриплым и прерывистым. Небо над Босфором, вечно затянутое свинцовой пеленой, отражало состояние души целого народа — состояние глубокого, экзистенциального ужаса перед надвигающимся небытием, смешанного с фаталистической покорностью судьбе, которая уже занесла свой ятаган.

Чтобы понять ту бездну отчаяния, в которую готовилась рухнуть Османская империя, нужно оглянуться назад, в недавнее прошлое, которое ещё кровоточило незажившими ранами. Всего за пару лет до начала Великой войны империя пережила катастрофу Балканских войн — событие, ставшее не просто военным поражением, но метафизическим крушением османского мира. В те дни сотни тысяч беженцев, мухаджиров, хлынули в Стамбул с потерянных навсегда земель Румелии. Они шли бесконечными потоками, неся на своих плечах не только жалкие пожитки, но и невыразимый ужас пережитого: сожженные деревни, вырезанные семьи, утраченную родину, которая столетиями была сердцем империи. Стамбул задыхался от запаха тифа, холеры и гниющей плоти; мечети, превращенные в лазареты и ночлежки, были переполнены стонущими людьми, чьи глаза видели ад на земле ещё до того, как мир погрузился в глобальную бойню. Именно эту атмосферу тотального распада и безысходности позже с хирургической точностью опишет Фалих Рыфкы Атай в своей монументальной книге «Оливковая гора» (Zeytindağı), ставшей одним из самых пронзительных свидетельств краха империи, где каждая строчка пропитана горечью утраты.

Моральное состояние общества балансировало на грани коллективного помешательства. Гордость великой державы, некогда диктовавшей волю Вене и всему Средиземноморью, была втоптана в балканскую грязь. В кофейнях и на базарах, в дворцовых коридорах и казармах висело одно и то же невысказанное, но осязаемое чувство: мы — последние. Мы — свидетели заката... Это было не просто ожидание войны, это было ожидание Апокалипсиса, конца истории. Психология османского офицера того времени представляла собой сложный сплав унижения и жажды реванша, но реванша не рационального, а жертвенного, безнадежного. Они хотели не просто победить, они хотели смыть позор кровью, даже если это будет их собственная кровь. Эту трагедию духа, этот надлом великолепно запечатлел Шевкет Сюрейя Айдемир в своей эпопее «Человек, ищущий воду» (Suyu Arayan Adam), показывая, как целое поколение идеалистов оказалось в ловушке между умирающей традицией и жестокой современностью.

Глава 1

Комната, которую снимал Люк Крофт, была не просто мала — она являла собой геометрическое воплощение безысходности, прямоугольный склеп, выдавленный в теле старого кирпичного дома на самой кромке Бруклинского порта. Стены здесь не защищали от внешнего мира; они служили мембраной, беспрепятственно пропускавшей внутрь гулкую дрожь кранов, скрежет лебедок и утробный, нестихающий вой корабельных сирен, отражающийся от маслянистой воды Ист-Ривер. Окно, покрытое многолетней копотью и солью, выходило не на улицу, а в глухой колодец вентиляционной шахты, откуда круглосуточно несло гнилыми водорослями, перегретым машинным маслом и кислой вонью застарелой мочи. Люк уже давно перестал различать отдельные запахи; для него все это слилось в единый смрадный аккорд, в музыкальную тональность распада.

Именно ради спасения от этой звуковой и обонятельной преисподней он и купил наушники. Не какие-нибудь изящные, а тяжелые, обитые потрескавшимся дерматином «Телефункен», доставшиеся ему от покойного радиотехника с нижнего этажа. Стоило водрузить их на голову, сдавив виски тугими пружинами, как реальность Нью-Йорка отступала, сминалась, утрачивала свою гнетущую власть. В этом тесном акустическом коконе Люк становился не жильцом загаженной каморки, а незримым свидетелем иных, куда более упорядоченных и благородных сфер бытия. Он слушал только классику. Бах. Бетховен. Джаз он ненавидел лютой, почти мистической ненавистью. В синкопированных ритмах и визгливых импровизациях саксофона ему чудился тот же хаос, что царил снаружи, только нагло улыбающийся и выставляющий свое уродство напоказ. Джаз был голосом этих улиц, голосом толпы, лишенной слуха к гармонии сфер. Люку нужна была чистая структура, холодная математика фуги, в лабиринтах которой можно было спрятаться от вязкой, бесформенной грязи окружающего мира.

Он существовал будто под толщей воды. Анабиоз. Каждое утро одно и то же пробуждение в холодном поту, под аккомпанемент грохота разгружаемого где-то внизу металлолома. Потом долгие, полные отупения часы за расшатанным столом. Он был литературным негром. Писал за других, правил за других, думал за других. Перед ним лежали чужие,безнадежно бездарные рукописи, которые он должен был превратить в подобие прозы для дешевых журнальчиков, печатавших истории о вампирах с Брайтон-Бич и призраках метрополитена. Иногда поступали заказы на некрологи для желтых газетенок — сочинять пафосные, лживые эпитафии никчемным лавочникам и пьяным портовым диспетчерам. Люк впитывал в себя эту графоманскую желчь, пропускал через собственное сознание, а затем возвращал обратно на бумагу, очищенную до бледной, безжизненной литературной нормы. Это была работа могильщика, закапывающего не трупы, но чужие жалкие амбиции, и руки его вечно были испачканы не землей, а блеклыми, разбавленными чернилами чужой никчемности и густого, липкого ресентимента.