Владислав Тепеш 

Глава первая: Зарождение и формирование механистического материализма и философские предпосылки космического индифферентизма (XVII–XVIII века)

Истоки механистического материализма восходят к научной революции раннего Нового времени, когда происходила фундаментальная перестройка представлений о природе, её устройстве и принципах функционирования. Эта философская традиция, получившая наиболее полное выражение в трудах мыслителей XVII–XVIII веков, представляла собой не просто онтологическую позицию, но целостную методологическую программу познания, основанную на редукции всех природных явлений к законам движения и взаимодействия материальных частиц. Механистический материализм утверждал, что Вселенная представляет собой гигантский механизм, функционирующий по единым, универсальным законам, которые могут быть полностью познаны человеческим разумом.

Одним из первых и наиболее последовательных изложений универсального механизма стало сочинение Томаса Гоббса «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» («Leviathan, or The Matter, Forme and Power of a Commonwealth Ecclesiasticall and Civil»), опубликованное в 1651 году. В первых главах этого труда Гоббс закладывает основания своей натуралистической философии, где человеческое восприятие, мышление и даже социальные институты рассматриваются как следствия механического движения материальных тел. «Жизнь есть не что иное, как движение членов», — утверждает философ, проводя последовательную аналогию между живым организмом и искусственным механизмом. Вторая глава «Левиафана» содержит апелляцию к принципу инерции, который станет краеугольным камнем механистической онтологии. Более систематическое изложение своей натурфилософии Гоббс представил в работе «О теле» («De Corpore»), изданной в 1655 году, где в частях II и III он предпринимает попытку отождествить фундаментальную физику с геометрией, утверждая, что пространственные отношения и движение исчерпывают собой все возможные свойства материи.

Параллельно с Гоббсом и во многом независимо от него механистическая философия развивалась во Франции, где центральной фигурой стал Рене Декарт. В посмертно опубликованном «Трактате о человеке» («Traité de l’homme», 1662, хотя работа была написана ранее) Декарт формулирует суть механистического понимания живого: «Я хотел бы, чтобы вы рассмотрели, что эти функции (включая страсть, память и воображение) следуют из одного лишь расположения органов машины столь же естественно, как движения часов или другого автомата следуют из расположения их противовесов и колёс». Однако декартовский механицизм существенно отличался от гоббсовского: будучи субстанциональным дуалистом, Декарт разделял протяжённую материю (res extensa) и мыслящий дух (res cogitans), утверждая принципиальную невозможность объяснения сознания через механические взаимодействия частиц. Тем не менее в области биологии и физики его подход оставался последовательно механистическим: животные и человеческое тело рассматривались как сложные автоматы, подчиняющиеся исключительно законам механики. Эта двойственность декартовского наследия — радикальный механицизм в объяснении телесных процессов при одновременном утверждении нематериальной души — создала проблемное поле, которое последующая материалистическая традиция будет стремиться преодолеть именно через отрицание второй составляющей.

Глава первая: Моряк за письменным столом — первые шедевры (1907–1909)

Литературная деятельность Уильям Хоупа Ходжсон (1877–1918) начинается не в тишине кабинета, а в суровой реальности морской стихии. Будущий автор, родившийся в семье священника-англиканина, с тринадцати лет сбежал из дома, чтобы стать моряком, и провел в плаваниях около восьми лет. Этот опыт, полный лишений и знакомства с темной стороной океана, равно как и человеческой натуры, навсегда определил его творческий метод: он писал не о выдуманных ужасах, а о преображенных личных переживаниях. Первые три романа, опубликованные всего за три года, стали своеобразным триптихом, исследующим разные грани страха: от сюрреалистической флоры и фауны неизведанных морей до вторжения призрачного в реальное и, наконец, до космической бездны, поглощающей человеческое сознание.

Глава первая. 1902: Год утраченного плода

Зима в Ялте стояла в тот год необыкновенно мягкая, но Антону Павловичу всё равно было холодно. Холод этот шёл не от норд-остов, налетавших с моря, не от сырости, пропитавшей каменные стены Белой дачи, а откуда-то изнутри, из самой сердцевины его существа. Он просыпался по утрам с ощущением, будто лёгкие его наполнены ватой, и долго лежал, прислушиваясь к собственному дыханию — свистящему, прерывистому, чужому. Сорок два года — возраст зрелости, возраст итогов. А он уже чувствовал себя стариком...

Глава первая

Литературная судьба Дэвида Линдсея представляет собой один из самых загадочных и поучительных примеров того, как подлинная оригинальность может оставаться не только непризнанной, но и в прямом смысле слова невидимой для современников, чтобы спустя десятилетия явиться миру как факт, требующий пересмотра самих оснований того, что мы привыкли называть «романом» и «философской мыслью». Родившийся в 1876 году в респектабельном пригороде Лондона, шотландец во-происхождению, вере (шотландский кальвинизм) и миропониманию (глубинный кельтский фольклор), Линдсей прожил жизнь, внешне не содержащую в себе ничего, что предвещало бы появление творения, сопоставимого по своей метафизической дерзости с трудами Уильяма Блейка или Фридриха Ницше. Он был сыном пресвитерианского священника, получил традиционное классическое образование, некоторое время служил в лондонском Сити, занимаясь страхованием, и начал публиковаться достаточно поздно, когда ему уже перевалило за сорок. Его первый роман, «Путешествие на Арктур», вышедший в 1920 году, был воспринят критикой с недоумением, граничащим с раздражением. Рецензенты того времени, привыкшие к четкой дифференциации между аллегорией, фантастикой и философским трактатом, оказались совершенно не готовы к тексту, который решительно отказывался подчиняться законам ни одного из этих жанров по отдельности. Книгу сочли странной, перегруженной, беспорядочной, а её автора — дилетантом, вторгшимся в область, где царили более умелые и, что важнее, более понятные рассказчики.