Владислав Тепеш 

Глава 1. Тень пастора и рождение трагедии

В тот день, 15 октября 1844 года, когда в маленьком прусском селении Рёккен раздался первый крик младенца, сама судьба, казалось, иронично улыбнулась. Фридрих Вильгельм Ницше появился на свет в день рождения короля Фридриха Вильгельма IV, в честь которого и был наречен. Это совпадение, которое в другой жизни могло бы стать предзнаменованием благополучия и монаршей милости, для Ницше стало лишь первым звеном в тяжелой цепи предопределенности, которую он будет рвать всю свою жизнь, раздирая руки в кровь. Он родился в доме священника, в стенах, пропитанных запахом ладана, старых книг и лютеранской строгости. Его отец, Карл Людвиг Ницше, был пастором — фигурой авторитетной, возвышенной, но уже тогда отмеченной печатью рока. Мать, Франциска, была дочерью пастора. Весь мир маленького Фридриха был замкнут в священный круг теологии, где каждое слово взвешивалось на весах божественного провидения, а тишина в доме была не спокойствием, а благоговейным трепетом перед Всевышним.

Глава I: Монолит на Краю Забвения

Среди бескрайних, истерзанных безжалостными ветрами пустошей, где человеческая нога не ступала со времен забытых эпох, когда континенты еще только приобретали свои нынешние, кощунственно искаженные очертания, возвышается пик горы, которую местные племена, давно сгинувшие во мраке веков, называли Карат-Тул. Это место, бесконечно далекое от любых проявлений цивилизации, пропитано такой густой, осязаемой атмосферой первобытного отчаяния, что само время здесь кажется застывшим в мучительной агонии, отказываясь двигаться вперед и оставляя лишь вечное, серое преддверие бесконечной ночи. Именно сюда, ведомый непреодолимым, граничащим с безумием роком, я направил свои истощенные долгой дорогой шаги, оставив позади привычный мир света, тепла и иллюзорной безопасности, которую глупцы называют человеческим обществом. Мое путешествие через заснеженные ущелья и мертвые, покрытые черным льдом плато длилось невыносимо долго, каждый шаг отдавался глухой болью в промерзших костях, но не физические страдания терзали мой воспаленный разум, а гнетущее, всепоглощающее чувство абсолютного, космического одиночества, которое становилось тем сильнее, чем выше я поднимался к безжалостным, равнодушным небесам.

На самой вершине этого проклятого богами шпиля, теряющегося в плотных, неестественно свинцовых облаках, покоилась моя цель — древняя, выстроенная из пористого черного камня обсерватория, архитектура которой бросала откровенный вызов всем известным законам геометрии и здравому смыслу. Ее циклопические стены, испещренные ветвящимися трещинами, напоминали не творение рук человеческих, а скорее окаменевший остов исполинского, мерзкого существа, выброшенного на берег мироздания волнами первозданного хаоса. Никакие исторические хроники, ни один безумный гримуар из заплесневелых библиотек Мискатоника не содержали упоминаний о том, кто и когда воздвиг это богомерзкое строение, чьи углы казались одновременно тупыми и острыми, вызывая тошнотворную резь в глазах при малейшей попытке сфокусировать на них взгляд. Врата, отлитые из неизвестного науке тусклого металла, поддались моему натиску с громогласным, скрежещущим стоном, эхом разнесшимся над безжизненными просторами, словно пробуждая от многовекового сна нечто, что предпочло бы оставаться в забвении.

Внутри обсерватории царил могильный холод и густой, удушливый запах вековой пыли, смешанный с едва уловимым ароматом тления и озона, от которого перехватывало дыхание и начинала кружиться голова. Скудный серый свет, с трудом пробивающийся сквозь узкие, похожие на бойницы окна, выхватывал из мрака очертания массивных шкафов, заваленных истлевшими свитками, странных, пугающих измерительных приборов, чье назначение оставалось для меня непостижимой загадкой, и, наконец, в самом центре колоссального купольного зала — величественный, чудовищный в своей сложности телескоп. Этот инструмент, представлявший собой нагромождение черных металлических труб, кривых линз и шестеренок, выточенных из бледного, похожего на кость материала, был направлен точно в зенит, словно гигантское незрячее око, слепо вглядывающееся в бесконечную пучину вселенной, ожидая оттуда ответа на вопросы, которые человечеству лучше было бы никогда не задавать.

Часть первая

1

Он не знал, сколько времени длился спуск. Часы здесь, как он уже усвоил, были бесполезным мусором. Это могло быть десять минут или десять лет. В какой-то момент ступени просто закончились, и его нога ступила на ровную, гладкую поверхность.

Он стоял на краю огромной равнины. Несмотря на отсутствие видимых источников света, он мог видеть. Его зрение, трансформированное испытаниями, адаптировалось, научившись воспринимать не отраженный свет, а саму структуру мрака. Окружающее пространство было окрашено в мириады оттенков черного и серого — от глубокого антрацита до бледного пепла.

Пол под ногами был идеально полированным обсидианом, в котором не отражалось ничего, кроме бесконечной пустоты сверху. А по этому полу ползли Тени.

Они не принадлежали никому. Здесь не было предметов или существ, которые могли бы их отбрасывать. Тени существовали сами по себе. Это были вытянутые, гротескно искаженные силуэты, напоминающие фигуры людей, деревьев, башен и чудовищ, растянутые до невообразимых размеров. Они скользили по черному зеркалу пола беззвучно, перетекая друг в друга, сплетаясь и распадаясь.

Рагнар сделал шаг вперед, и тут же заметил странность. У него самого тени не было. Он шел по залу как призрак, не оставляя следа на этой темной материи. Это открытие укололо его тревогой. Если он не отбрасывает тень, значит ли это, что он потерял плотность? Значит ли это, что он сам становится светом, или, наоборот, он настолько истончился, что перестал преграждать путь тьме?

— Ты ищешь свою тень, странник? — прошелестел голос.

Он звучал так, словно исходил из-под пола, из глубин камня. Это был сухой, шуршащий звук, похожий на трение песка о бумагу.

Одна из гигантских теней, напоминающая вытянутую фигуру монаха в капюшоне, отделилась от общей массы и поплыла к Рагнару. Она не встала перед ним вертикально, она осталась лежать на полу, простираясь на десятки метров вдаль, но её "голова" находилась прямо у ног Сэдберджа.

— Кто ты? — спросил Рагнар, глядя вниз, в двухмерное лицо бездны.

— Мы — Отрицание, — ответила Тень. — Мы — то, чего нет. Мы — изнанка бытия. Ты видишь нас, потому что ты стал пустым. Полный сосуд не видит пустоты, он видит только себя.

Глава 1. Генезис и появление объектно-ориентированной онтологии: от хайдеггеровского инструментального анализа к спекулятивному реализму

1.1. Интеллектуальный контекст конца XX века: критика посткантовского наследия

Для понимания причин возникновения объектно-ориентированной онтологии (Object-Oriented Ontology) необходимо обратиться к состоянию континентальной философии в последнее десятилетие XX века. Доминирующие философские течения этого периода — деконструкция, постструктурализм, различные версии феноменологии и герменевтики — в значительной степени разделяли фундаментальную установку, восходящую к Иммануилу Канту и получившую впоследствии название «корреляционизм». Согласно этой установке, философское исследование ограничено корреляцией между мышлением и бытием, и не может претендовать на знание реальности как таковой, существующей вне этой корреляции. Как позднее сформулирует Квентин Мейясу (Quentin Meillassoux), корреляционизм есть «идея, согласно которой мы имеем доступ лишь к корреляции между мышлением и бытием и никогда — к каждому из терминов, взятому по отдельности».

Грэм Харман (Graham Harman), будучи аспирантом Университета Де Поля в Чикаго, испытывал растущее неудовлетворение этой посткантовской парадигмой. Его диссертационное исследование, начатое во второй половине 1990-х годов, было направлено на радикальный пересмотр того, как философия понимает отношение между человеком и миром. В центре его внимания оказалось творчество Мартина Хайдеггера, но Харман предложил интерпретацию, которая решительно противоречила как доминирующим прагматическим прочтениям, так и ареалистическим тенденциям, характерным для континентальной философии того времени.

1.2. Хайдеггеровский инструментальный анализ как источник объектно-ориентированного мышления

Основополагающим текстом для возникновения объектно-ориентированной философии стал хайдеггеровский анализ инструментальности (Zeuganalyse) в «Бытии и времени» (Sein und Zeit, 1927). Хайдеггер различал два модуса бытия внутримирного сущего: «подручность» (Zuhandenheit) и «наличность» (Vorhandenheit). В модусе подручности вещь не является объектом теоретического созерцания; она включена в сеть практических отсылок, прозрачна для использования и как бы «исчезает» в процессе работы. Только когда инструмент ломается или оказывается непригодным, он становится «наличным» — объектом теоретического рассмотрения.

Традиционная интерпретация, представленная, в частности, Хубертом Дрейфусом (Hubert Dreyfus), усматривала в этом анализе обоснование примата практики перед теорией и подтверждение того, что значение вещей конституируется их включенностью в человеческие практики и сети значимостей. Харман предложил принципиально иную интерпретацию, которая стала ядром его диссертации.