С вами снова БИЛЛ САЙФЕР! И сейчас мы с вами вернёмся к моей носочной кукле, которая, как матрёшка в матрёшке, с каждым новым шагом залезает в более безумное положение.

Начнём с того, что он вообще сегодня проснулся. Что с его-то удачей и напряжённым графиком безумств должно быть тем ещё вызовом здравому смыслу. Он доверился сначала принцессе Ада — что, согласитесь, даже просто по звучанию звучит безумно. Потом решил не взрывать ради самозащиты мозг голодной до души и плоти Шестой. И даже послушал свою шизофрению (как будто шизофрения вообще способна дать правильный совет, если это только не гольф). Влез в обезумевший мозг Шестой. Где его ментальное тело ужалось до стандартов местных обитателей, а именно маленьких детишек… И, как будто самого факта того, что ты, обладая практически безграничной силой Демона Разума (но друзья, и вы в том числе, можете звать меня Билл), недостаточно, чтобы решить все проблемы ломом.

И, как вишенка на этом слоёном торте из безумия, покрывающего разрушение логики, его ментальное «я» ещё и разделили с душой, а тело превратили в мелкого номика… Ещё и заставили работать буквально чернорабочим, таская уголь в своих крошечных ручонках прямо в ОГРОМНУЮ печь.

Впрочем, если кому-то покажется, что подобная рабочая система эксплуатации миньонов имеет крайне низкий КПД, то он будет абсолютно прав с точки зрения нормальной логики.

Если уж ты используешь древнюю чёрную магию, чтобы изменить существ для конкретной работы, кажется самоочевидным, что уменьшать их тела — контрпродуктивно. Брала бы пример с некоего Злого Ока, которое смотрит на созданные им для войны орды урук-хаев. (Представьте, как развернулась бы война в неком фэнтезийном королевстве и как бы проходило приключение хоббитов по доставке Кольца Судьбы, если бы вместо диких, необузданных машин для уничтожения Один Злобный Лорд превращал орков в мелких гномиков.)

Хотя… справедливости ради, нельзя исключать тот факт, что поступи он как бывшая хозяйка Чрева, вероятно, смотрелся бы комично. Но, так как реальность полна бесконечных вариаций, возможно, именно эта стратегия привела бы его к победе.

Но мы с вами снова отвлеклись от мысли, что здесь, в измерении Маленьких Ночных Кошмаров, польза и ценность измеряются не продуктивностью, а количеством страданий на душу населения. (Впрочем, от современного капитализма это ушло не сильно дальше. Иначе как вы объясните, что с увеличением производительных мощностей количество сытых людей уменьшается?)

Моя носочная кукла пришла в себя. Отчасти из-за моего философского монолога о развитии цивилизации. Отчасти потому, что его крошечное тело номика тратило так мало времени на сон, что ему хватало пятисекундного перерыва, чтобы считаться отдохнувшим.

И, так как в этой форме Елка не может говорить… хотя… я предполагаю, даже со своей связью и своим всезнанием, что он и мыслить-то может с трудом.

Так что для пользы дела будем считать, что он жалуется на ситуацию, активно размышляет, пока его инстинкты заставляют его таскать мелкие кусочки угля в гигантскую печь.

Пока внезапно не остановился. Пускай из-за его стильной треугольной шапочки было не видно его глаз, но ясно, что он осматривается вокруг. Затем с кипящим раздражением смотрит на кусочек угля в своих очаровательно крошечных ручонках. В ярости бросает его на пол. Так ещё и пинает.

Борется с инстинктом работы, изо всех сил стараясь занять место того самого ленивого муравья в колонии.

Спрыгивает с привычного пути остальных номиков и отправляется в своё собственное, отчаянное путешествие по мышиным норам, через которые снуют туда-сюда эти мелкие создания, в героическом квесте найти наконец Шестую и донести до неё трогательные чувства Моно… Хотя, я разумно предполагаю, что сейчас, смотря в ретроспективе, моя носочная кукла чудовищно пожалела, что не разнесла мозг Шестой на ошмётки серого вещества, когда была возможность.

Вот так вот, дамы и господа. Герои всегда платят за свою глупость глупыми ситуациями, ради глупых желаний, но со стильными головными уборами самой изящной формы.

И вот спустя какое-то время страданий, побегов от жутких воспоминаний о монстрах, которых встречала на своём пути Шестая в годы своей юности (то есть детства, хотя можно ли назвать попытку выжить и не попасться в руки охотнику, который сдирает со своих жертв кожу и делает из них папье-маше, — вопрос для философов).

Елка в теле номика наконец нашёл Шестую в жёлтом дождевике. Она медленно, едва не падая, брела по пустой комнате. Её желудок скрутило от голода, и она рухнула на землю, не в силах продолжать своё безумное весёлое злоключение на пути к мнимой свободе.

Сейчас не могу сказать точно, какой именно шизе внутри поломанного мозга моей носочной куклы пришла гениальная идея покормить Шестую. Очень надеюсь, что не итальянскому водопроводчику, потому что мы все с вами помним его приоритеты.

Елка с трудом нашёл недалеко завалявшуюся сардельку. Опять же, из чего и кого конкретно она сделана, лучше не задаваться вопросом. (Как, впрочем, и с любыми колбасными изделиями.)

Маленький номик Диппер — шаг за шагом, с трудом поддерживая баланс, ведь сосиска была всего на несколько грамм легче его собственного тела. Ему было тяжело. Скользкий жир заставлял груз в его руках выскальзывать, а отсутствие нормальной видимости сквозь стильную треугольную шапочку — петлять из стороны в сторону. Но наш герой продолжал упорствовать с усердием, достойным святых писаний.

С каждым шагом крошечных ножек моя носочная кукла приближалась всё ближе к Шестой, чьё тело скрутило от волны нестерпимого голода. Жуткая волна хищника заполняла и без того мрачную комнату.

Где-то внутри, глубоко под требующим помочь подруге голосом мальчика с бумажным пакетом на голове и совершенно фанатичным желанием помогать каждой встречной принцессе, оставленным итальянским водопроводчиком в надежде на гарем из принцесс, блестел огонёк. Тонкий, едва заметный, как огонёк зажигалки, которым маленькая девочка в жёлтом дождевике разгоняла окружающую тьму. И этот огонёк слабо шептал Елке… БЕГИ, ОНО ТЕБЯ СОЖРЁТ!

Но увы. Герои всегда выбирают самый тупой и нелогичный вариант в противовес своим инстинктам выживания, в надежде что их доброта достучится до других. Что враги улыбнутся, обнимутся, расплачутся и извинятся…

 

ХРУМ!

ХРУМ! ХРУМ!

ХРУМ! ХРУМ! ХРУМ!

ХРУМ! ХРУМ! ХРУМ! ХРУМ!

ХРУМ! ХРУМ! ХРУМ! ХРУМ! ХРУМ!

И… вот на такой ноте сосиска, которую номик Елка с таким усердием тащил своей подруге, покатилась по деревянному полу в победном одиночестве выжившей… Пока мелкие белоснежные зубки девочки разрывали плоть на шее Елки-номика. Кости сминались, крошились, как хрустящий Твикс, мясо исчезало в её крошечном желудке с чавкающим звуком наслаждения… Пока от героического номика не осталось даже его стильной треугольной шапочки. (Вот где настоящая потеря.)

…

……

………………….

***

И вот таким, очень обходным, мучительным и болезненным для каждой из трёхсот шестидесяти одной кости тела, моя носочная кукла наконец добралась до сердца Шестой… Технически до желудка, но они соседи, так что в какой-то мере можно сказать, проник внутрь неё. Троянцам не снилась настолько гениальная стратегия.

— Я определённо задумаюсь над тем, чтобы стать веганом… очень сильно и тщательно задумаюсь.

Моя носочная кукла пришла в себя в самой глубине подсознания Шестой. Куда добраться можно было лишь миновав поверхностные страхи окружения и поближе познакомившись с её вечным голодом.

«Прости… зря я предложил подать ей нашу сосиску… не думал, что она набросится на нас».

Виноватый голос Моно, как обычно, продолжал сводить мою носочную куклу с ума. (Хотя обычно это моя работа, но я всегда рад здоровой конкуренции в столь благородном деле, как сведение Елки с ума.)

— Я сам виноват… Плюс, я наконец-то перестал быть номом… Хотя и не вернул себе прежний рост.

С каплей досады сказала моя носочная кукла. Тема роста с детства была его больной мозолью, которая снова вскрылась в мире маленьких ночных кошмаров. Но хей, Елка, будь позитивнее. Как говорится:

«Si fueris Romae, Romano vivito more». (Когда ты в Риме, веди себя как римлянин.)

Он поправил свою привычную кепку со знаком сосны. Ощущение уверенности и хоть какой-то относительной связности мыслей успокаивало.

Он осмотрелся. Комната вокруг была разрушена, будто старая ваза, которую разбили на куски, а склеить полностью клея не хватило. Зазоры между трещинами достигали пяти сантиметров, сквозь которые жуткими венами пульсировала чёрная тьма.

«Что это такое?» — спросил Моно с нескрываемой тревогой в голосе. Конечно, он, как часть шизофрении Елки, должен был знать ответ. Но вот принять, что разум его любви был разорван в клочья и уже представлял из себя скорее имитацию разума, было тяжело.

Елка спрятал руки в карманах пальто и пошёл в сторону выхода.

— Чем-то похоже на то, что я видел в съеденном споровыми грибами мозге Марио. Хотя здесь как будто осколки пытались склеить. Грубо, неуверенно, но кое-как собрали, что осталось, и выставили как потрескавшуюся фарфоровую куклу.

Голос мальчика в бумажном пакете замолчал. Елке не нужно было спрашивать, чтобы понять причину. Ведь он так же обладал памятью о прошлом Шестой и Моно. Так что Елка пришёл к тому же выводу, что и его шизофрения.

«Это ведь…»

— Да. Скорее всего, последствия похищения Шестой Человеком в фетровой шляпе и превращения её в монстра.

Моя носочная кукла открыла дверь. Коридор перед ней состоял из битых осколков, часть из которых отсутствовала и вела в сияющую бездну тьмы.

«Но… я ведь вернул ей прежний облик. Уничтожил ту музыкальную шкатулку. Она снова стала прежней. Я сам это видел. Ты ведь тоже это помнишь, Диппер?»

— Сломанное однажды не сделать цельным снова, — с какой-то меланхоличной тоской сказал Елка. Он начал прыгать по обломкам, которые всё ещё уцелели. — Ты можешь лишь попытаться склеить обратно из того, что найдёшь. Но сломанное однажды останется сломанным навсегда. Нам остаётся только смириться с этим и надеяться, что клей, который скрепляет оставшиеся части, продержится ещё секундой дольше.

Ох, Елка. Ты ведь о себе говоришь? Как-то даже обидно, что ты называешь плоды моих круглосуточных стараний разрушением. Я всего лишь ломаю твой узкий, как игольное ушко, кругозор и открываю тебе бесконечную мультивселенную безумия. Где «правильно» и «неправильно», «добро» и «зло» — такая же шутка, как законы гравитации… А ТЫ ВСЁ РАЗ ЗА РАЗОМ ПЫТАЕШЬСЯ СОБРАТЬ ИЗ СЕБЯ ПОДОБИЕ ЧЕЛОВЕКА.

Елка после череды прыжков и висения на люстре кое-как добрался до знакомой ему двери в японском стиле. Именно сюда его привела Шестая высыпаться.

Моя носочная кукла открыла дверь. Ему открылась темнота. Комната, полностью погружённая во тьму.

Единственный источник света — маленькая зажигалка в руках взрослой Шестой. Вокруг из темноты бил в нос устойчивый запах плоти. Но моя носочная кукла за последнее время, на удивление для самого себя, к нему даже начала привыкать и, более того, находить какие-то особые гастрономические изыски. (Вот видишь, Елка, а ты ещё жаловался, что я расширяю твой кругозор.)

Шестая ритмично то тушила, то снова разжигала небольшую механическую зажигалку. Свет от огонька едва освещал её скрытое за капюшоном дождевика лицо.

— Можно войти? — спросил Елка.

Девочка в ответ замерла. Её тихий голос едва мог пробиться сквозь темноту.

— А ты хочешь? Никто не хочет… Ты ведь уже должен был понять, что это за комната.

Моя носочная кукла сделала уверенный шаг внутрь, всеми силами игнорируя то, НА ЧТО НАСТУПАЕТ. Пускай сейчас Елка и не мог видеть в темноте глубочайшего уровня подсознания Шестой, но вполне мог догадаться по запаху и уже знакомым по их битве ощущениям под ногами.

— Есть, конечно, догадки. Но если у тебя не найдётся зажигалки покрупнее, то я вполне могу напрячь воображение и представить, что это не то, о чём мы оба думаем.

Шестая замерла с выключенной зажигалкой. Стоило огоньку пропасть, как комната окончательно утонула в темноте, скрывая жёлтый дождевик Шестой.

Теперь её голос был слышен со всех сторон.

— Ты смог вторгнуться в мой разум… Ты ведь не Моно? Хотя и есть в тебе что-то знакомое…

Очередной щелчок механической зажигалки. Крошечный огонёк осветил Шестую. В этот раз она стояла слева от моей носочной куклы. Смотрела в пол. Пальцы, что удерживали зажигалку, едва ощутимо дрожали.

Моя носочная кукла повернулась в её сторону, но очередной щелчок зажигалки потушил пламя, и фигура Шестой снова исчезла в темноте.

— Значит, заметила? Да, я далеко не тот же самый мальчик. Но, несмотря на это, я всё равно несу его бремя.

— Я знаю… Я чувствую в тебе часть его души. Поглощённой. Каким образом — я понятия не имею. Но не ощущаю, что он страдает…

Свет огонька снова вспыхнул, и Шестая появилась за спиной моей носочной куклы. Они стояли спина к спине. Смотрели в разные стороны, но ощущали между собой тонкую связь. На секунду, если довериться воображению, можно заметить между ними силуэт мальчика с бумажным пакетом на голове. Одна его рука держала Диппера, а вторая тянулась к руке Шестой.

— Зато он ощущает, что страдаешь ты…

Шестая улыбнулась через силу. Очередной щелчок зажигалки вновь утопил комнату во тьме.

— Страдаю? Страдают герои. А я — чудовище. Чудовища не страдают… Они лишь испытывают голод… Вечный голод.

Елка ощутил глубоко внутри себя яростный крик Моно. Он сжал руки и взглядом стал выискивать Шестую в темноте комнаты.

— Ты не чудовище. Ты жертва… Как и все здесь.

Она щёлкнула зажигалкой, и в этот раз яркий, слепящий свет накрыл всю комнату. Перед глазами моей носочной куклы открылась чудовищная в своей изысканной гротескности картина.

Шестая стояла на горе из тел, кусков мяса, обрывков и недоеденных костей сотен тысяч детей. Каждый из них носил порванные и поношенные тряпки. И каждый из них был затянут в бездну мира ночных кошмаров против воли, а затем пойман и подан новой хозяйке Чрева как будничный обед.

Голос Шестой в темноте стал веселее. И от этого показался моей носочной кукле непривычно холодным.

— Повторишь это сейчас, Диппер?