Отблеск софитов слепил, заставляя щуриться. Свет был холодным, почти хи-

рургическим, и Майя чувствовала, как по её обнажённой спине пробегает мелкая дрожь. Она стояла за ширмой, сжимая в пальцах тонкий стебель ириса – тёмно-фиолетовый, бархатный. Его принесли специально. Как и этот стул, затянутый белоснежной, слишком яркой тканью.

«Просто сядь боком, Май. Подожми ноги. Цветок – у лица. Смотри на него, а не в объектив».

Голос Георгия фотографа, был спокойным, как поверхность глубокого озера. Он не командовал. Он предлагал. Но в его предложениях была непреложность. Она вышла, прикрываясь цветком, словно щитом. Её тело, высокое и худое, было плетением тонких костей и длинных линий. Она села, ощущая холод ткани под бёдрами. Грудь, маленькая и остроконечная, с неожиданно широкими, тёмно-розовыми ареолами, казалась ей сейчас особенно уязвимой.

 Георгий  не щёлкнул затвором сразу. Он смотрел. Взгляд его был тяжёлым и тёплым, как струя мёда. Он скользил по её ключицам, очерчивал изгиб ребер, останавливался на резких углах тазовых костей. Он не просто видел – он ощупывал её этим взглядом. И это не было постыдным. Это было… внимательным. Как будто он читал книгу, написанную на языке её кожи.

«Красиво, – сказал он тихо, почти про себя. – Линия от подмышки до бедра… Совершенная. Дай мне её увидеть. Отклонись назад. Чуть-чуть».

Майя повиновалась. Её тело изогнулось само, следуя за его словами. Страх отступал, растворяясь в странном, сосредоточенном спокойствии. Его взгляд раздевал её, но не до голоты – до сути. Он видел не «худую девушку с маленькой грудью», а графику линий, игру света на выпуклостях и впадинах, контраст бледной кожи и тёмного цветка.

«Теперь забудь, что я здесь. Забудь, что ты голая. Тебе скучно. Ты ждёшь. Крути ступнёй».

скоро.....