...рассказ подписчика!

Оставлю небольшую ремарку. Пусть я и пишу «Пульс Пробуждения» один, но в моей практике были и соавторские проекты, и редакторское участие, и критические обзоры, и тому подобное. В прежние времена я часто помогал «коллегам по цеху». Некоторые из них пишут доселе, и один из друзей под впечатлением от Пульса сочинил свой Вархаммер.

Его рассказ — картина того самого обыденного гримдарка, в котором живут мириады людей, день из жизни сотрудника Гильдии Мёртвых и сборщика урожая по имени Регилл. Всего лишь один день, такой обычный... пока не случается то, что нарушает эту стабильность.

Вашему вниманию предлагается первая глава этой истории. Выкладываю потому, что немного поучаствовал в рассказе: отбетил местами, чуть подшлифовал, да оценил контраст, который возник при сравнении между моим городом-ульем и той реальностью, которая могла стать для Мельхиора новым домом, сложись моя задумка иначе.

Надеюсь, рассказ понравится и вам. Приятного чтения!

***

***

***

Колба люминоса лопнула с громким щелчком и трель осыпавшихся на феррокритовый пол осколков разбавила давящий гул сервоприводов подъемника, оборвавшись хрустом тяжелых ботинок и шипением открывающихся створок дверей. 

 — Четвертый, — насмешливо загнул палец незнакомец из соседнего блока, стряхивая с воротника остатки осколков. 

Как-то так получилось, что с этим человеком они невзначай поспорили, что за цикл обслуживания подъемника придется сменить больше люминосов, чем у них будет совместных смен. Регилл так не считал, однако этот мужик, похоже, относился к этому серьезнее, в то время как сам сборщик уже и не помнил какая была ставка в этом пари. По дороге к омнибусу к ним присоединились еще два десятка человек из соседних блоков. Кто-то обменивался фильтрами противогазов, кто-то обсуждал результаты вчерашних боев, кто просто обсуждал дела Гильдии. Образовавшаяся спонтанная процессия, под ставшие привычными боязливые и исполненные то ли жалости то ли отвращения взгляды окружающих их групп шахтеров, блочных смотрителей и мусорщиков, шла по привычному маршруту к мосту на третий ярус омнибуса, который должен был доставить их на точку распределения. Регилл проверил фильтры: оставалось еще два. Хватит до конца цикла, и то славно.

На самом деле неприязнь к их занятию нередко играла на руку — к занимаемому Региллом и его коллегами куску омнибуса мало кто желал подбираться, и несмотря на общую трое-четырехкратную забитость транспорта, все старались держаться от них подальше, отчего дышать было немного проще, даже когда воздушные фильтры прекращали справляться и конденсат начинал дождем лить с потолка, создавая мерзотные лужи из масла, уличной грязи, харчков и порой крови. Режущий ноздри до кровотечения у непривычных к химикатам людей запах тоже заставлял всех посторонних держаться подальше, в то время как для сборщиков это был, пожалуй, лучший аромат из всех какими Император благословил их бытие, ведь он означал чистоту и конец очередной шестнадцатичасовой смены, напоминал, что в этом цикле им не придется работать в рекламаторе и не пришла пора в него отправиться. 

Сегодня вместо священных песнопений и декларации городских эдиктов динамик омнибуса только кряхтел что-то неразборчивое и резал уши резкими вспышками писков, заставляя всех сбитых в кучу людей скривиться от боли. Так продолжалось до тех пор пока кто-то, не выдержав, не заехал по нему разводным ключом заставив тот замолкнуть до ближайшего осмотра Механикус, который вообще неизвестно состоится ли при его жизни. Дальнейшая дорога прошла спокойно и омнибус стал постепенно выпускать своих невольных узников из своего брюха словно жирный грокс свои кишки под вибротесаком. Первыми всегда выходили рабочие фабрик, следом за ними — трудяги реакторного, потом — писари администратума нижних уровней. Сборщики, если не поступало других разнарядок, выходили предпоследними, оставляя шахтеров одних в их путешествии в одним лишь им ведомые низины, где, насколько он знал, все еще раскапывали блоки управления городской инфраструктурой под чутким руководством Механикус и Муниторум. Он поднялся и зашагал следом за остальными в сторону находящейся у рекламационного блока транспортной станции, где Консорты уже несомненно передавали списки Писцам Костей и давали разнарядки на число бригад в разные кварталы. «Как думаешь, сколько сегодня?» — прозвучал в голове вопрос который все время перед сменой задавал Гловиг, его частый напарник, который уже давно сам ушел в переработку. Регилл же предпочитал узнавать ответ на месте.

В этот раз повезло — в силу небольшого стажа работы и малого опыта, а также недостаточной мышечной массы, Регилла не отрядили в бригаду, возившую урожай на ручных телегах, и отправили вместе с Писцом и еще троими сборщиками на Хоулере, специализированной и оборудованной крюками гусеничной дурынде, способной пересекать некоторые сложные участки местности, которые еще не до конца засраны мусором и обломками окружения. Тарахтящая, грохочущая крючьями и дробилкой машина вызывала первобытный ужас у обитателей нижних уровней одним своим видом, что очень удобно когда приходится ехать в места вроде того что выпало Региллу сегодня. Не будь он сборщиком — он бы на их месте и сам не слишком хотел приближаться к этой шумной образине, окруженной накачанными ублюдками в противогазах и кожаных фартуках, с ревущими тесаками что пополам разрубить могут одним махом. 

— Первыми на погрузку по предварительному счету одиннадцать холодных, — послышался по громкоголосовой связи голос Писца. — Малолетним дебилам вздумалось влезть в старые тоннели и они нарвались на группу таких же деградантов с другого блока. Управимся за пару часов и двинемся дальше. Протокол все знаем, оружие — в хранилище. Увижу что кто-то пытается что-то укрыть — штрафной цикл в рекламаторе, на приемке.

Приемка на рекламаторе, в особенности для новичков в деле, была своего рода «боевым крещением» в профессию. Не самая грязная, но самая тяжелая физически и морально работа, не прощавшая ошибок и для многих даже привычных к делу работяг служила наказанием. Сложнее, пожалуй, приходилось только в блоке переработки, но там как правило работали уже устоявшиеся мастера, не спешившие расставаться со своим инструментом и положением, а пока они работали безупречно — вопросов к ним не возникало. Ну а когда возникали — они же первыми в переработку и отправлялись. Приемка же в свою очередь заставляла воочию увидеть обильные урожаи, приносимые Ульем Джахарро III за стандартные сутки, бегло прочитать истории каждого холодняка и на секунду вспомнить о том что среди них рано или поздно окажется и сам сборщик.

Тоннели, о которых шла речь, представляли собой нечто среднее между акведуками и техническими коммуникациями. Даже просто находиться здесь без респираторов и противогазов было небезопасно — ядовитые споры мутировавшей от сбрасываемых отходов и разожравшейся на биомусоре плесени легко проникали в легкие даже через забитые носовые пазухи и вызывали такие отёки, что каждый вздох ощущался словно поток горящего прометия в груди. Не всегда смертельно, но нередко приводит к тому что заразившийся сам накладывал на себя руки, поскольку проходит это долго, а о лечении и думать не приходится. Регилл лишь надеялся что озвученные «дебилы» респираторы все таки носили, а то сырья в противном случае набрать не выйдет и придется выполнять квоту в других местах, а этих — просто утилизировать без толку.

Когда транспорт остановился, он привычным движением защелкнул фартук, перекинул через плечо петлю тесака, натянул дыхательную маску и надел очки — не хватало еще фильтры тратить на такую мелочь. По собственной бытности такой шпаной в юности Регилл помнил суть подобных вылазок как дешевый способ набрать разного на продажу. В таких стоках нередко попадались потерянные вещички, но самым драгоценным всегда был «слам» — осадок стерилизующих химикатов на воздуховодах, из которого впоследствии делали дешевую, но очень ходовую дурь, которая за пару десятков лет могла превратить легкие в истекающую слизью губку. Те кто поумнее сбывали ее дельцам и получали за такие находки сносный барыш, которого, если подкопить, хватало на что-то более сносное вроде лхо, а то и обскуры, но куда чаще эти деньги оседали в карманах людей посерьезнее. Проблемой здесь было то, что на урожай с низов попадались в основном «пустышки» в лице стариков или наркоманов, которые ну вообще ни на что не годились. В этом случае одно из двух: их либо бросали как есть и не засчитывали в квоту, либо перемалывали на месте и сбрасывали обратно в отстойник, чтобы занимали меньше места. Ни то ни другое Региллу и его коллегам не нравилось, но работа она работа и есть.

Металлические дуги, служившие здесь заменой лестницы, слабо брякали, когда тесак стучался о них клинком, сверху падала грязь с ботинок другого сборщика, судя по номеру на спине даже не из его блока. Регилл вообще мало коллег знал в лицо и это его устраивало, как и многих — так проще, если вдруг кто-то внезапно отправится в переработку. Хорошо он помнил только Гловига, с которым он познакомился пока работал на «приемке», и который с тех пор всё время вызывался работать с ним по одним лишь ему ведомым причинам. Шутливый был здоровяк, любопытный и удивительно жизнерадостный для своего статуса. Уродливый как нелюдь, этот огромный говнюк умудрялся порой рассмешить весь цех одной своей выходкой, за что ему порой прилетало сверху, но зато были благодарны все остальные. Бля, а ведь он действительно заставлял эту работу не казаться таким дерьмом. И перетаскивал на своем горбу норму как правило вдвое больше Регилла.

Троих, что вповалку лежали с простреленными спинами возле заевшего шлюза Писец забраковал еще прежде чем сборщики подтащили их к люку — следы начавшей поедать тела плесени и погрызенные мелкими падальщиками лодыжки говорили о том что проще бросить их тут, чем возиться с очисткой, поэтому мужики просто распилили их на куски и положили подальше от сточной канавы. Шлюз сам, к слову, заклинил из-за ещё одного, решившего побороться с беспощадной автоматикой грубой силой и расплющенного закрывшимся люком. Его тело торчало жопой наружу, а переломанный позвоночник прямо сейчас мешал машинному духу, отвечающему за перенаправление отходных потоков, исполнять свою работу. Вот так попытка геройства вылилась в долгую и несомненно болезненную кончину башкой в черт-те чем без возможности выбраться. Что бы этих юнцов ни спугнуло, они знатно труханули, раз решили бежать неизвестным маршрутом. Еще одно тело лежало неподалеку, на удивление целое, даже походила на холодняк, а не на все это бесполезное дерьмо вокруг. Гловиг называл таких как она «смешливые сиськи». Это он говорил о тех шавках, которые защищали все что угодно кроме груди то ли понтов ради, то ли верили, что выигранная секунда позволит им всадить пулю залипшему противнику. Впрочем, судя по тому, что осталось от ее головы, пожалеть о своем решении она, скорее всего, не успела. А «смешливые» — это потому что когда их срезали на белок, получалась на груди фигура, отдаленно похожая на улыбку. Регилл взвалил ее на плечо и поволок к люку, где дожидалась лебедка — тело поднимали, оценивали и либо цепляли на крюк в грузовике, если на них еще было место, либо бросали назад, если Писец признавал сырье непригодным.

Самой ценной находкой считались «стейки» — крепкое, здоровое и мускулистое сырье. Такие в нижних кварталах встречались редко — куда чаще в заводских цехах, генераторных блоках, доках пустотных кораблей или после бойцовских ям в подульях. В последнем случае, конечно, пригодность еще следовало дважды проверить — этих чертей порой накачивали такими количествами боевых препаратов, что тягаться с ними могли бы разве что милитарумские штрафники, которых сажали на пожизненную иглу. Этих, кстати, тоже забраковывали моментально. А вот самой мерзотной дрянью в работе были «вредители». Этим словом сборщики обозначали довольно широкий спектр неприятностей, включавший в себя тоннельных крыс, пауков, мутантов-падальщиков и подульевых дикарей-людоедов, а также ворох разного рода сектантов, рехнувшихся прежних коллег и просто идиотов-мародеров. Сам Регилл никогда никого не убивал, но он был уверен, что завалит не думая, если придётся — он слишком хорошо знал, куда отправится тот, кто решит попытать удачи в схватке с ним и любым другим из их группы, в которой он, при своих немалых по меркам города габаритах, был самым хлипким.

Пока его сегодняшние товарищи распиливали застрявшего в шлюзе бедолагу, выручая поперхнувшегося им машинного духа и параллельно выполняя свою работу, Регилл без особой надежды двинулся дальше по тоннелю в поисках оставшегося сырья. Из озвученных «предположительных одиннадцати» нашли пока только пятерых, так что работать, можно сказать, только начали. Шагнув в вязкую жижу сточной трубы он на секунду вспомнил предостережение о мифических «сточных медузах», существование которых доказать так никто и не смог, но которым приписывали уж больно много жертв для простых уличных баек. Говорили что эти обитающие в районах куда сбрасывают химикаты с предприятий твари могут выбрасывать свои щупальца из кажущихся безобидными луж и вызывать паралич, после чего утянуть вглубь для переваривания. Регилл всякой смерти повидал за время своей службы Императору на своей стезе, но перспектива беспомощно барахтаться, пока тебя заживо переваривают, даже у него вызывала что-то вроде мурашек. Потому что в отличие от этих якобымедуз тоннельные пауки были вполне реальны и встреча с ними представлялась ничем не лучшей перспективой. И все же очередного холодного он нашел. Тоже почти целехонький, даже насекомые едва принялись за дело. Этому не повезло схлопотать пулю прямо в печень. Похоже, от одного из тех что после попытались сбежать — судя по нашивке на штанах, из блока парой кварталов к северу отсюда. Что этот перец забыл в такой дали от дома, да еще и под землей, Регилла, впрочем, волновать не должно было. Да, в общем-то, и не волновало. Пока он взваливал на плечи кусок сырья, на мгновение ему показалось что в пятачке света направленного в тоннель фонарика что-то мелькнуло и сборщик тихо хохотнул, в сторону неизвестной хренотени:

— Я первый успел, говнюк, — плюнул и пошагал в обратную сторону. Пускай остальные разбираются с остатками — до них, скорее всего, уже все равно добрались.

Хоулер грохотал по кварталу еще четыре часа, прежде чем здесь разобрались со всем урожаем — оказался совсем не густой, не в последнюю очередь из-за «Мозгорубки», местного самопального бухла, которое гнали из местных отходов и мутировавшей растительности, и которое с невероятной скоростью стало главной напастью Низов, хотя местные, конечно же так не считали. Сносное на вкус, делавшееся из всего что хоть отдаленно напоминало еду, приправленное ворованным техническим спиртом, это пойло делалось в основном из конденсатного мха, который нарастал преимущественно в вентиляционных шахтах внешней стены Улья. Кто-то мог бы сказать, что это звучит даже лучше, чем обычно угощают в некоторых бойцовских ямах и других увеселительных местечках, да только тот самый мох так разрастался не в последнюю очередь от токсичных выбросов из реакторного блока. Что эта дрянь делала с кровью и органами — знал каждый кто видел «Мозгорубщика» на второй неделе запоя. И это было для сборщиков бичом куда более страшным, чем работа во время бандитских войн в самом разгаре или возня за сырье с мутантами и чудищами подулья.

Грузовое нутро Хоулера зияло пустотой — едва треть завалена, да и та жидкая. Лучше чем бывало порой, но существенно хуже чем могло бы быть в более дойных местах. Если сегодня такого места больше не попадется — плакал двойной паёк в конце рабочей недели. А ведь лучшим обещали еще и термоячейку, а у Регилла в жилкапсуле она уже давно грозилась испустить дух. А тут аж новую, непользованную Консорт светил...

— Поступила разнарядка сверху, — прошипел передатчик Писца, нарушив размышления сборщика, которые и без того старательно заглушал грохот цепей и крюков. — Сегодня смену будете заканчивать на разгрузке, завтра потребуется несколько бригад в полной готовности. Так что прибываем на рекламатор, выгружаемся, выгружаем всех остальных и после этого расходимся готовиться к завтрашнему дню, а там что Император пошлёт.

Регилл высунулся в окно и глянул в черную сталь потолка — похоже и его молитвы он тоже слышал.

***

Дезинфицирующий раствор. Вода. Дезинфицирующий раствор. Вода. Раствор. Вода. Раствор. Вода. Раствор. Вода. Кожу жжет. Прохлада. Жжет. Прохлада. Жжет. Прохлада.

Процедура очистки в разных частях рекламатора была разной. На входе — нужно было обязательно пройти через особый шлюз-пропускник, в котором тебя сперва несколько раз окатывали озвученными субстанциями, чтобы смыть кровь, гной, дерьмо и уличную или сточную грязь, а затем следовало обрабатывать каждый элемент экипировки по отдельности. За грохочущими, ржавыми створками скрывались решетки, залитые формальдегидом так, что ноги в него погружались по щиколотку, чтобы очистить обувь, затем отдельное помещение где складировались фартук, рукавицы, респираторы и противогазы — тут их забирали на чистку и внутри комплекса выдавали уже новые, хотя фильтры выдавались строго нормировано. А ведь за один такой в Подулье могли и убить. Следом шла «комната благодати» как ее между собой называли сборщики — абсолютно темное помещение с кучей отверстий, по которым поступал едкий туман, щипавший кожу словно удар током, и не приведи Император его вдохнуть или открыть глаза, пока шипят выдыхающие его змеящиеся трубки. Именно этой комнате сборщики были обязаны своим устоявшимся амбре, которое чувствовали окружающие. И, как предполагал Регилл, частыми случаями облысения на производстве тоже.

Этот шлюз был местом противоречий, с которыми Регилл был знаком не понаслышке. Поначалу он пугает. Затем — интригует. С годами — ломает. А после — раскрывает свое истинное значение. Никто из обитающих снаружи горожан не бывал по ту его сторону. Но все они рано или поздно там оказываются. Все кто знает, что это за место, прекрасно осознают, что за ним происходит. Никто из них не имеет ни малейшего представления, как именно. И если бы Гильдия при содействии Администратума не хранила свои секреты так тщательно — кто знает, в каком мире все бы жили прямо сейчас. 

Разгрузка была, пожалуй, самым незатейливым, хотя и затяжным занятием — когда к делу подключались сервиторы, подъемные краны и конвейерная лента жить, становилось существенно проще. Все что требовалось — это следить за тем, чтобы ничего не вывалилось и не застряло, пока урожай сваливают в циклопические кучи под ливнем обеззараживающих средств, воняющих чем-то палёным. Пожалуй только они и глушили вездесущий и не менее режущий ноздри запах крови и смрад испражнений, которые порой выдавали из себя «свежачки». Но разбираться с этим надлежало не ему, а тем кому не повезло оказаться на приемном конвейере, где они, под нудный пересчет Писцов, сновавших всюду со своими штандартами-списками и совавших свои клювастые маски куда попало, сортировали сырье для удобства оценки Бледными Консортами.

Здесь, на разгрузке, работала одна из немногих женщин, не относившаяся ни к Консортам, ни к Писцам. Кажется звали ее как-то вроде Медеи или Мадеи, Регилл точно не помнил. Куда лучше он помнил что Гловиг за глаза прозвал ее «чавкалкой» за то, что та постоянно цокала языком когда видела, как кто-то что-то роняет мимо контейнеров или какой-нибудь невезучий холодняк свалится с конвейерной ленты — и его намотает на один из бесчисленных валов. Удивительно стройная для здешних нагрузок, но крепко сложенная, она была совершенно непохожа на огромных заплывших мускулистых бабищ из цехов Переработки и Производства. А еще у нее была невообразимо дорогая аугментированная инструментами хирургеона рука, что наводило на мысли, что попала она сюда вовсе из другой, недоступной здешним обитателям действительности. Регилл пару раз заводил с ней беседу и она даже не казалась такой стервой, когда не была занята работой, а вот Гловиг при ней всякий раз плыл, стоило ему только ее завидеть. Может и хорошо что в переработку отправился раньше, чем успел начать бить клинья, не так было бы обидно.

— Сегодня забраковали почти две трети урожая, — через респиратор было не разобрать, слышна ли была в ее голосе усталость или что-то похожее на расстройство. — Приходится бороться за каждый кусочек. В разделочном будет много работы, иначе не сможем выдержать норму на неделе.

 — Завтра... должно быть лучше, — прокряхтел Регилл, подбивая плечом борт контейнера пока та задвигала засов. — Мужики с верхов слышали, что арбитры устроили чистку в одном из атриумов.

— Полную? — ее удивление казалось искренним.

Регилл кивнул:

— Когда серфы поднимают мятежи, по-другому не бывает. 

— Голодный бунт?

— Не знаю. Не спрашивал, — отрезал он, постучав в борт кабины оператора конвейера, давая сигнал отправлять следующий контейнер. — Вряд ли, прошлые месяцы урожайные были.

— Да. Были, — теперь ее недовольство было слышно отчетливо. — Тебе не кажется это странным?

— Что?

— Что как только сырья перестает хватать, город будто сам находит способ пополнить его запасы.

— Скорее убавить потребителей, — он пожал плечами, — а сырье это просто следствие. Тебе лучше об этом не думать. Это мешает работать.

— Да. Я знаю, — ответила она и они разошлись по своим постам. Регилл почти пожалел о том что вообще с ней заговорил.

Гильдия Мёртвых и служба в ней всегда накладывали свой отпечаток на всякого, кто хоть как-то был с ней связан. В ее представителях посторонние видели все то, на что старательно пытались закрыть глаза. Несмотря на пафосные речи и лозунги о призвании и семейном ремесле, которыми пичкали Регилла родители, о том что у каждого имперского гражданина есть свое место в обществе, для обитателя любого из уровней Джахарро III сборщики были бельмом на глазу, которое те старались не замечать. Такое отчуждение несло свои блага, но также и вредило в равной степени. Когда общаться ты можешь только с людьми своего круга в пределах собственного исполненного крови, смерти и смрада трупочины уголка, личность перестраивается и блокирует очень многие раздражители. Это закаляет. И вместе с этим постепенно превращает в замкнутое подобие сервитора, чья свобода сохраняется лишь в пределах отведённых Гильдейским кодексом. Те же кто отходил от этих пределов — как правило отходили в направлениях прямо противоположных здравому общественному взаимодействию и со временем отправлялись в переработку. Чаще всего подобное случалось с теми кто много времени проводил на Переработке и Производстве, в недрах рекламатора, где урожай перерабатывался в пищу, за которую потом беднота всячески благодарит Императора. Регилл не заводил друзей, да и сделать это при его призвании было бы занятием сомнительным, однако в редкие свободные дни он умудрялся улучить момент чтобы отправиться в Подулей и сделать пару паёчных ставок на бои в ямах или обменять пайку-другую на что-нибудь забористое, да распить это с кем придётся на месте. Эта щуплая иллюзия общественной жизни порой возвращала его к временам, когда Гильдия была для него лишь маячащим впереди будущим, а не неотвратимой необходимостью и воняющим дезраствором клеймом.

Лязг капсульной двери за спиной заставил Регилла протереть глаза и бегло поковыряться в сознании в поисках информации о том, как он добрался обратно. Мозг предъявил решительный отказ. Он дал ногам волю и медленно сполз спиной по шершавой поверхности двери. Прилипшая куртка тут же задралась вверх до ворота и оцарапала кожу облупившимися осколками ржавчины дверного железа. Нащупав пальцами застежки, он сорвал с себя душащий кусок синткани и бросил в угол. Запутавшийся в петле тесак, который он взял с собой чтобы привести в порядок, грустно брякнул о пол, словно в подтверждение состояния хозяина. Сборщик швырнул банку концентрата куда-то в сторону отгороженной от стола одной лишь полкой спальной ниши и принялся стягивать ботинки с отекших ног. Очень хотелось просто упасть набок, головой прямо в металлическую нишу душевой кабины и включить воду, но рук не хватило бы чтобы дотянуться до переключателя, да и водяную норму на день тратить так бездарно было недальновидно. 

Капсулы в жилблоках подобных тому в котором жил Регилл, представляли собой нечто среднее между железными гробами, в которых ютились некоторые серфы нижнего города, и более-менее приемлемыми блоками в кварталах уровнями выше, порой даже с разделением комнат. В данном случае сборщик имел в своем владении комнатку, в которой было всё, но находилось близко, узко и тесно. Душевая кабина соседствовала практически со входной дверью, прямо напротив дверцы шкафа для одежды и обуви. Этот «коридор» вел сразу же к раковине, возле которой стояла двухсекционная плита-горелка, которой тот пользовался от силы раз в жизни, по соседству — крошечный столик, за который могло усесться два человека, если грамотно разместить табуретки. Справа от этого стояла полка для всякой всячины, служившая стеной для спальной ниши, в которой было расстелено все, на чем хоть как-то можно было лежать не отморозив жопу. 

В потолке дребезжала на едва затянутых болтах вентиляционная решетка, певшая ему свою ритмичную колыбельную каждую ночь, в стене за сортиром гудела на последних соплях тепловая ячейка. Криво нарисованная над столом Аквила в глазах полумёртвого сборщика превращалась в размытое пятнышко, но все так же радушно встречала его объятиями своих разной длины крыльев.

Над головой слышались стук и томные стоны, а за стеной справа, если прислушаться, можно было разобрать какие-то тихие причитания. С левой стороны Регилл обычно ничего не слышал. Он вообще не был уверен живет ли там кто-то. Может, хозяин соседней капсулы уже давно лежит в одной из этих банок, а он и не в курсе? Вот так пусть и остается. За годы своей службы Регилл мастерски научился не думать о том, что он ест и откуда это берется. Прием пищи для него стал чем-то вроде ритуала или очередной рабочей обязанности. Писец сказал привести инструменты в порядок и подготовить. Вот и себя тоже нужно привести в порядок и подготовить... Встать для этого, правда, не помешало бы, но почувствовавшие свободу ноги спелись с мозгом и слушаться отказывались.

Свой ключевой рабочий инструмент Гильдейские — сборщики, утилизаторы и мясники в одном лице — часто ласково называли «гудок». Это было связано с характерным низким гулом, который клинок издавал стоило его включить. Предельно простой в конструкции вибротесак позволял разделывать сырье на составляющие с потрясающей точностью, скоростью и практически без усилий. Фактически, при правильной заточке не требовалось даже делать каких-то движений, все делали колебания, и достаточно было просто надавить, чтобы перетирать связки, размалывать на куски суставы и рассекать мягкие ткани как масло. Если бы не его внушительные размеры, его можно было бы принять за обыкновенный кухонный нож, хотя и у «гудков» были свои вариации. Те, что выдавались основной массе гильдейских, имели наиболее широкий спектр применений, хотя плохо подходили для выполнения узкопрофильных задач вроде потрошения или свежевания. Тем не менее, такие клинки в равной степени хорошо показывали себя как в цеху, так и в уличной поножовщине, когда требовалось. 

Затачивать «гудок» самостоятельно дозволялось немногим, как правило для этого в рекламаторе существовала отдельная снабженческая бригада, однако в силу отправления в переработку основной массы из них с недавних пор практика подготовки личного инструмента была частично переложена на самих членов Гильдии Мёртвых. Во всяком случае Консорты говорили, что это до тех пор пока не будут обучены новые. Звук ножевой точилки всегда раздражал Регилла своим скрежетом, однако все еще требовалось действовать согласно инструкциям. Инструкции эти за время службы были едва ли не выжжены на подкорке его сознания, так что руки скорее сами делали свою работу, в то время как мозг старательно ныл о том как его бесит этот занятие.

Он положил клинок на стол и смахнул металлическую крошку на пол, после чего дотянулся до валяющейся неподалёку банки и в два щелчка принялся вскрывать ее ножом, уже вполне обычным. Несмотря на отсутствие вкуса по истечении какого-то времени, свежий концентрат все же имел специфический запах. Если концентрат длительное время держать в банке запертым, этот запах слабел и выходил из банки одной, краткой, знакомой каждому вспышкой. Здесь же он был устойчивым и постоянным, что говорило о том что буквально пару часов назад концентрат был еще теплым и только покинул рекламатор. Отщелкнув от банки лопатку, которая нужна была тем кто не мог позволить себе столовую утварь, он немного поковырял еще не затвердевшую до конца массу и принялся есть. В глазах тут же заплясали огни и мир вокруг будто бы стал обретать краски, а пальцы мгновенно почувствовали приток крови. Регилл посмотрел на свои руки, постучал пальцами по столу и его настигло осознание, что сегодня он не ел на протяжении всей смены. Довольно подняв банку, мужчина закинул ноги на стол, завалился на металлическую трубу, служившую опорой для полки, поглядел на валяющуюся посреди стола еженедельную молитвенную листовку...

...и в этот момент раздался стук в дверь.