Перед вам история, которая посетила меня две недели назад и не отпускала, пока я её не закончил. Выросшая из эпизода ходьбы по грязи во время дождя, хмари и ощущении всеобщей осени мира, а также из чувства долга, ведь только ты и можешь сделать то, ради чего пошёл в лес.

Повесть ядерной осени — теперь для вас!

***

***

***

Накрапывал дождь. Он всё никак не мог смыть дымку с лесной опушки. Морось оседала на очках и забивалась под воротник, будто влажные пальцы выросшего в подвале гриба.

Шедший сбоку сельчанин заметил, как помощник сбился с шага, и сказал не то чтобы подбодрить, не то чтобы успокоить:

— Дни ещё длинные. Если поторопимся, вернёмся засветло. И соль у меня с собой, не размокнет в пакете-то.

— А соль для чего?

— У вас в городе, когда в лес выбираются, без соли идут, что ли?

— Мы вообще в лес не ходим. Это он ходит к нам.

— Как вы, городские, вообще… О! Слыхал?

Искажённая дождём, туманом и расстоянием тишина таила в себе столько оттенков, которых чтобы различать — бок-о-бок с лесом жить. Но здесь и сейчас никого и ничего лишнего в ней не прозвучало.

— Нет.

— Это хорошо, ха-ха. Ты сразу говори, если вдруг что. Когда двое слышат одинаковое, значит, морок сильный.

Сапоги чавкали по грязи, но благо грунтовка размокла не настолько, чтобы засасывать по самые голени.

Попутчик сплюнул, наступил на растёкшийся по глине плевок и хмыкнул:

— А когда ты к нам ехал, дорога такая же была?

— Нет, но дождь шёл.

— Как сейчас?

— Как сейчас.

— Вей! Одно к одному и на одном замешано.

— Это тоже суе… ваш сельский обычай?

— Ай, да говори, как оно есть! Хотел обозвать суеверием, так оно им и есть!

Вернулась тишина, нарушаемая только шорохом разбивающихся о дождевик капель. 

Лес выглядел неприятно. Раздражённо. Хмуро. А ещё угрожающе, еловыми лапами обнимая раненное грунтовой дорогой подбрюшье — единственную нить между городом и деревней.

Селянин вздрогнул:

— Тоже чувствуешь?

— Ты о чём?

Вместо ответа мужчина проверил ружьё и глубоко вдохнул:

— По такой грязи и буханка не проедет, не то, что человек… Ну, лес видит, а поле слышит. Что б нам повезло!

***

В ночь перед тем, как Мирон приехал, тоже моросило. Шёл дождь и в городе, и на автобусной станции, где ржавели остовы междугородних рейсовых локомотивов. Они помнили времена, когда лес ещё не проглотил автомагистрали. Теперь же люди редко ездили между республиками, округами и областями, поэтому в автобусах размером с небольшой дом не было нужды. Хватало пузатых буханок, а на крайний случай газелек — выпускающий их завод до сих пор существовал.

Окраины города заросли молодым тополем и берёзами. Их жёлтые листья шелестели на фоне оконных проёмов и перекопанных улиц. Ходить там запрещалось: детей пугали, что если лазить по заброшенным многоэтажкам, то на шум заявятся подземные твари, но сколько Мирон (тогда его все звали Мирькой) вместе с ватагой по окраинам не гулял, ни разу их не видел. На кости натыкался, особенно на старые, сидящие на креслах или лежащие на кроватях, было дело.

Пустые лифтовые шахты, мусоропроводы и канализационные трубы… Подвалы с их влагой и грибами, похожими на растопыренные пальцы, пугали сильнее, чем сказки взрослых. Однажды приятель пожал растущую из земли ладонь, а спустя сутки с его лица начала сползать кожа. Потом за ним приехали люди в серых балахонах и увезли в закрытую больницу.

Ещё взрослые много говорили о том, что гулять по краю города нельзя, ведь оттуда легко попасть в лес. Вот ты идёшь между тополей и рябин, а вот вдруг уже вокруг тебя глухая еловая чаща и изрезанная морщинами кора. Задержишься — сам деревом станешь или грибами прорастёшь, неизвестно, что хуже.

Приятель, кстати, так и не вернулся. Пророс, видимо.

Мирьке повезло жить в городском районе со светом, водой и даже с работающими магазинами. С ближайшего хлебопекарного завода каждый день приезжала газель, а в огороде росли овощи, о которых прабабушка рассказывала, дескать, до грибной войны они лежали на полках, как самая обычная трава с рассады на балконе. То, что она на самом деле должна быть зелёной, а не жухло-жёлтой, тогдашнему мальчишке перевернуло мир. Да так перевернуло, как не справилась рогатая рожа, которая следила за Мирькой после его прогулки с ребятами между самыми дальними городскими домами.

Мирька увидел её краем глаза. Она скользила по стеклу до тех пор, пока на улице не посветлело. Отец как услышал про неё, так заколотил окно и позвал слесаря, чтобы тот сменил замок на квартире. Помогло — больше рогатый не возвращался.

Постепенно Мирька рос, а встречи с чем-то не таким сошли на нет. Потом детские воспоминания поблекли и ему уже сложно было вспомнить, правда ли он целовался с Ксюшей, царапался ли кто-то в шкафу заброшенной квартиры, из которой он бежал со всех ног, и правда ли однажды листья прошелестели его имя и тем самым не дали упасть в яму, на дне которой торчала ржавая решётка? И вот вроде бы он помнил, что решётка была, но имя послышалось или нет? А шкаф? Или это за дверью царапались? А вдруг хрипели? А Ксюшу именно так звали? Какие у неё были волосы? А не приснилось ли это всё? Детская память — такая ненадёжная штука…

Родители хотели, что Мирон выбрал ремесло для заработка в городе, поэтому парень поступил в Радиотехническое училище. Вокруг него ходили всякие слухи. Связаны они были с тем, что Хозяйка Грибов не любила радио и всё с ним связанное; во время грибной войны она перво-наперво оборвала провода, испортила катушки и трансформаторы, а выброшенной в воздух пылью со спорами заглушила эфир. Даже сейчас наполненные её миазмами облака мешали связи между городами и регионами, и оттого люди, идущие против воли Хозяйки, вызывали на себя её гнев. 

Мирон не боялся того, что облысеет к тридцати годам — он-то учился на радиста, а не на инженера-конструктора. «Городу нужны знатоки фаз и радиоволн!» — с таким плакатом состоялся выпуск и молодой специалист подал прошения о приёме на сотовую вышку, но радиста, в поле не бывавшего, брать никто не хотел. Год минул, прежде чем дело сдвинулось с мёртвой точки: из региона пришла заявка на специалиста на вахту. Не ухватиться за такой шанс парень никак не мог.

В населённом пункте «село Карачунская» работал коллега-радист из позапрошлого выпуска. Мирона записали как сменщика; ждать своей очереди оставалось полгода, однако это уже было лучше, чем ничего, так что парень затянул пояс и занялся огородом.

Ему повезло дважды. Во-первых, Карачунская находилась в двух днях от города. Совсем близко, считай. А во-вторых, коллега завершил смену досрочно, так что ждать полгода не пришлось. Во всяком случае, Мирону так сказали в приёмной, когда оформляли проездной до села.

С этим проездным радист прибыл на автобусную станцию, где его подобрала буханка — старая, но крепкая и довоенная машина кремового цвета с лупастыми фарами — и город остался позади в стуке капель по крыше.

Шофёр из села всю дорогу хвастался тем, что им выпало удачное погодное окно, когда дорога не пересохшая, но и не размякшая в тесто, а, значит, и лес не сможет помешать. От его разговоров и урчание мотора клонило в сон, так что большую часть дороги Мирон провёл в полудрёме. Вот если бы водитель молчал, всякое могло бы случиться, но молчаливых за руль автобусов и не садят, правила такие.

За час до конца поездки он вдруг стал серьёзнее некуда и сказал: «Городской, послушай меня. Как приедем, ты на свою станцию не торопись. Наше село обойди, присмотрись, как оно тебе, и если почувствуешь, что тошно стало — плюй на всё и махом ко мне, я тебя в город верну, тебе и слова поперёк никто ни тут, ни там не скажет. Деревня тебе не город, в деревне ты у Матери Грибной как на ладони, а людям твоего уклада лучше ей на глаза не попадаться».

Село встретило туманной дымкой, частоколом, а также полями, на которых темнели тракторы. Приземлённые избы с заборами, несколько улиц, столбы с фонарями через раз, площадь для микроавтобусов и единственное многоэтажное здание в центре, в котором и школа, и больница, и электрогенератор, от которого питалась вся станица. На соседнем корпусе — лиловая вывеска «Межгород-склад». Рядом же нашлась заправка с раритетным бензовозом, который, невзирая на возраст, похоже ещё был на ходу. Словом, ничего необычного, жить можно.

Помощник председателя сельсовета без лишних вопросов оформил все нужные бумаги и парень моргнуть не успел, как его уже выпроваживали из кабинета. Он даже растерялся: показалось, что ему ну уж совсем тут не рады. Хотя б не без провожатого отправили, и на том спасибо.

Радиостанция, как и кузница, находилась на самом краю посёлка. Изба почти ничем не отличалась от соседних домов, однако висящая на крыше тарелка сразу же выдавала ремесло временного постояльца. Также рядом с печной трубой торчала антенна, которую можно было вручную направлять, а между жилым домом и пристройкой висел толстый кабель — толще, чем провод с уличного столба.

Провожатый выдал ключи, показал, как устроена радиостанция, а также сказал о самом важном, что Мирон по неопытности сам спросить забыл: «Норма топлива на сутки — пять литров. Если нужно больше, то выдаём только если остаётся запас в общем хранилище, иначе увы, самим нужнее».

До запланированного сеанса связи оставалось больше суток, так что парень постарался лучше узнать свой новый дом на ближайшие полгода. Журнал со всеми кодами лежал на видном месте, как и памятки о правилах эксплуатации технических агрегатов. Доступ на крышу — через сенки. В пристройке находился электрогенератор, судя по виду, не раз чиненный-перечиненный. Садовый инвентарь стоял в углу вместе с канистрами.

Становилось заметно, что в избе и в отсутствии радиста убирались: мусора, пыли и паутины по углам не было, но и следов того, кто жил в избе до Мирона, тоже не осталось. Всё как будто метлой вымели… а вот закатки в погребе оставили специально для сменщика, как пить дать.

И едва начавшись, первый день закончился: облака потемнели, появилось электричество и зажглись фонари на улице. Счётчик нагрузки на сеть после подключения плиты остался в зелёной зоне, но радист решил поутру сходить и уточнить, какие квоты на энергию установлены в селе и не получается ли так, что связываться с городом необходимо за свой счёт.

Ложась в постель, Мирон волей-неволей вспомнил старую байку: «Первая ночь — важная самая. Как и первое впечатление, она показывает, принял ли тебя новый дом. Если не удаётся заснуть, то это потому, что неживые глаза смотрят прямо тебе в душу, а сквозняки пробирают стылым дыханием. Не важно, занял ли ты место на станции сам или тебя назначили; дом испытывает тебя, как забившегося в нору червяка и решает, достоин ли ты его защиты».

Вот так и поверишь во всякие деревенские предрассудки. К счастью, первая ночь прошла без каких-либо проблем, которые обычно поджидали новичков на новом месте.

Проснуться, привести себя в порядок, открыть список дел из ежедневника, который специально составляли для радистов на вахте, запустить генератор, осуществить пробный радиообмен с городом… и до вечера свободен. Хоть огородом занимайся, хоть забор обновляй, хоть по селу броди и с местными знакомься, хоть книги, прошлым коллегой оставленные, читай. Вечером, правда, второй сеанс связи, но пропустить его сложно. Ещё по совету опытного человека в своей профессии Мирон сделал первую запись в дневник и после этого вышел на улицу.

Морось прекратилась, облака от земли отступили. Среди желтоватых полей темнели вспаханные полосы и медленно ползли сельхозмашины, а вдалеке темнел лес. Он окружал возделанные поля, тянулся к небу и душил землю. Найти просёлочную дорогу не получилось; похоже, что остальные дома перекрывали обзор.

Да уж, край деревни с городскими рощами никак не сравнить и случайно забрести в чащу при всём желании не получилось бы.

Второе посещение сельсовета выдалось плодотворнее первого. Парня встретил сам председатель сельсовета и ввёл в курс дела. Выяснилось, что кроме обязательных сеансов радиосвязи радисту будет нужно проводить как официальные запросы от органа сельского самоуправления, так и телеграммы от частных лиц.

От обилия деталей и нюансов пухла голова. Оказывалось, радисту нельзя было уходить со станции, никого не предупреждая; если Мирон собирался, скажем, заполнить канистру топливом, то обязан был вывесить на воротах табличку о том, что скоро вернётся. После пяти часов вечера и до девяти ему разрешалось отдыхать в пивной — примерно к этому времени как раз люди возвращались с полей. После приёма человека на станции — не забывать посыпать порог солью; её в подвале должен оставаться целый мешок, требовалось проверить, не размокла ли она. А самое главное — если среди ночи кто-то начнёт стучаться и умолять отправить послание по радио, то не важно, кто это будет, хоть сам председатель сельсовета — на станции есть ружьё и патроны к нему. Начнут ломать дверь — огонь на поражение.

«Надеюсь, до такого не дойдёт. Места у нас тихия и хотелось бы, чтобы они оставались такими и дальше». От председателя, дородного мужчины лет пятидесяти, такие слова звучали особенно весомо, поэтому Мирон заверил, что правила будет соблюдать и, в целом, ничего сложного в них нет. «Прошлый радист также говорил», — кисло заметил председатель, но справку о прохождении инструктажа новичком Мирону выдал. Именно её код нужно было выслать на вечернем сеансе связи, чтобы стаж начал считался.

Дни потекли за днями. Жизнь в селе оказалась на удивление спокойной. Да, без магазина; как услуги на продукты выменивать, пришлось поломать голову, но чем дальше, тем чаще его стали узнавать и подходить с просьбами «отправить весточку», «заказать доставку», «узнать новости» и так далее. Из города также поступали задания: «запросить справку по форме номер такая-то и такая-то», «уточнить актуальные значения заполненности хранилищ» и в таком же духе. Словом, станция работала и нареканий к радисту не возникало.

К третьему месяцу Мирону казалось, словно он всю жизнь здесь провёл. Появились знакомые: кузнец, к которому радист ходил, чтобы канистру залатать, в оплату за труды попросил справку по металловедению из библиотеки, и на этой почве они сошлись. Бабушка с пятой улицы выращивала огурцы в теплице — большие, колючие, но если почистить от кожуры, то сочные и немного сладкие, на городские вообще не похожие. А вот с завсегдатаями пивной разговоры не клеились: пахари когда думали, что Мирон их не видит, сплёвывали через плечо. Из всех деревенских Мирон знал более-менее только Константина — то ли внука бабушки с огурцами, то ли друга её семьи — и только он настолько сблизился с приехавшим на вахту, что мог его каждый день навещать. Посыпать после него порог солью с каждым разом становилось всё труднее, но правила есть правила. Что характерно, своих имён ему никто не говорил, даже председатель сельсовета, а вот Константин подобным предрассудком не страдал.

Он, как и кузнец, любил читать. Так получилось, что вторая по объёму библиотека в селе была на радиостанции, но не она стала общей темой для разговоров между местным и приезжим. Костя делился теми фактами, о которых в журнале ничего написано не было, и многое поведал Мирону о здешних культурных особенностях. Именами никто не делится? Чтобы вахтовик не сроднился с местными и не навлёк на село тех, кто в лесу, противным радиошумом. Мать Грибная? Для деревни Мать, для города Хозяйка. Соль? Как и раствор уксуса, помогает против грибов. Уксусом, кстати, необходимо обрабатывать стены изнутри и снаружи, много его тебе понадобится… То, что к Мирону прикрепилась прозвище «Мирный» — тоже Костика заслуга. Во многом именно он сделал так, чтобы к парню стали относиться лучше, чем как к «очередному временщику, которого к нам прислали городские грибожуи».

До конца вахты оставалось сорок три дня. Утро началось как обычно: список назначенных дел требовал осмотра всей радиостанции, чтобы выявить возможные протечки, поломки или просто неполадки, дабы если нужно, со следующим сменщиком приехала ремонтная бригада.

Подняться на чердак, выйти на крышу, проверить провода, поправить спутниковую тарелку — символ былых времён, когда облака не светились. Спуститься в подсобку, сделать профилактический запуск генератора, проверить расход топлива и занести в таблицу, насколько он отличается от номинальных значений. Принять передачу и записать коды для шофёров сельсовета, так как на неделе планировали рейсы для заправки топливохранилища и отгрузку зерна. Отправиться с тетрадкой к администрации, не забыв при этом повесить табличку на ворота. Вернуться через полтора часа, позавтракав в столовой при сельсовете — удобно, что такое есть, жалко, не каждый день. Заняться генеральной уборкой комнат… Табличку не убирать, поскольку занят.

Когда швабра задела отошедшую половицу, Мирон едва не выругался. Что инструмент сломать, что станции навредить — хуже не придумаешь.

Парень присмотрелся. Внешне доска держалась на нескольких гвоздях, однако слишком легко ходила из стороны в сторону. Стоило же половицу приподнять, так стало заметно, что гвозди были спилены и от них остались только шляпки для виду.

Под доской лежала записная книжка. Плотная, слабо пахнущая уксусом и обмотанная бечёвкой. Внутри же на хрупких страницах были… были записи и не составляло большого труда понять, чьи именно.

Мирон держал дневник человека, которого заменил, и от того, что тот спрятал записную книжку подобным образом, по спине бегали мурашки. А ведь парень мог так всю смену отработать и ничего не найти!

«А мог ли?» — пронзило его осознанием, когда он перевёл взгляд на пол.

Теперь со снятой половицей становилось очевидно, что прошлый работник радиостанции хотел, чтобы его записи нашли, но чтобы нашли не слишком рано. Стоило присмотреться, как орнамент на стене и абажур лампочки указывали ровно на тайное хранилище!

Парень проверил остальные комнаты. Там таких подсказок не нашлось, но где одна тайна, там и другая, разве нет?

Стук раздался подобно треску падающего дерева в лесу. Спрятав книжку и зафиксировав половицу, Мирон выглянул в окно и увидел, что там стоит Константин. До ужаса не вовремя, между прочим! Как бы то ни было, отказывать единственному хорошему приятелю, а то, пожалуй, и другу, парень не стал и впустил в избу.

Тот, оказывается, хотел просто проверить, как у Мирного дела, а то станция закрыта уже несколько часов.

«О, уборкой занимаешься? Правильно. И даже уксус в воде развёл, пахнет знакомо».

Насилу отвязался, а там и вечер настал. С трудом покончив со всеми делами из списка, Мирон наконец нашёл время для записной книжки и заперся, чтобы никто его не отвлекал.

…страницы покрыла плесень. Ещё днём её не было, а теперь бледный налёт пожрал бумагу и текст на ней.

С величайшей осторожностью парень убрал грибок смоченной ваткой, не столько читая, сколько угадывая буквы под ним. Со всей сотни с небольшим страниц набралось только несколько чётких записей: «…не верить!..» — «…расход топлива выше нор…» — «…его зовут по име…»

Последние страницы особенно густо поросли пушистой бахромой. Под ней оказались тёмные пятна, не похожие на чернила, но самый большой секрет книжка раскрыла под конец. Стоило Мирону её перевернуть, как на обложке с обратной стороны он увидел вырезанные слова: «УВИДИШЬ ЕГО — СТОЙ, НЕ БЕГИ!»

Вырезаны они были торопливо, буквы прыгали по глубине и контурам, и плесень практически не тронула их. Да даже больше — она вообще не лезла на обложку, ограничившись только бумагой, в отличие от старых книг, которых обычно начинала есть снаружи.

Остатки дневника коллеги парень уничтожил в кислоте.

***

С той находки прошло примерно шесть дней. Всё оставалось, как прежде, однако чудом сохранившиеся записи не выходили у Мирона из головы.

Во время одной из встреч с Константином он как бы вскользь поинтересовался о прошлом радисте.

— А зачем тебе это? — продолжая лузгать тыквенные семечки, ответил Костя. — Тебе где-то месяц остался, да? Нет ничего проще, чем его дожить и вернуться в город. Я тебе даже как друг скажу… Просто дотерпи, не спрашивай ничего лишнего, и всё будет путём, Мирный.

И вроде бы на этом стоило успокоиться, но от парня не ускользнуло, что приятель едва вздрогнул… от чего-то. От страха, может быть?

Тем же вечером, спускаясь в подвал, Мирон почуял тонкий, слабо знакомый аромат, который напомнил ему что-то позабытое из детства. Он был настолько неуместным для радиостанции в деревне, что парень сразу же насторожился и осмотрел помещение с лампой.

Земля в углу рядом с кирпичной кладкой потемнела, будто от воды, но на то место ничего не капало и никакая из банок с закатками не разбивалась, так что радист посыпал то место солью и пошёл спать.

Сон не шёл. Казалось, словно за окном кто-то ходит и заглядывает внутрь, к тому же, как назло, именно сегодня света в проулке не было. Мирон даже достал ружьё и патроны, но морок, потрепав нервы, сбежал с утренним заревом в облаках. 

Зевая во весь рот, радист спустился в подвал и замер на ступеньках.

В том самом месте, где ещё вчера лежала соль, торчали иссохшие грибные пальцы.

Проведя в мыслях линию от них к потолку, Мирон осознал, что они указывают на доски, где прежде был тайник. Подобное уже нельзя было считать просто совпадением: зная, что мёртвая рука созревает примерно полгода, это значило только одно — прошлый вахтовик высадил споры практически сразу же, как завершил смену!

Вскопать заражённую мицелием почву, поместить в плотный пакет, залить чистым уксусом и засыпать солью, а также набрать земли с огорода, чтобы ямы не осталось — всё это заняло у Мирона преступно много времени, но медлить и уж тем более оставлять на самотёк ситуацию с подвалом нельзя. Лопни грибок «пальцами» — и станцию закроют на карантин. Теперь каждый день проверять, не проросла ли где-нибудь ещё «посылочка» от прошлого сменщика и ведь главное тот не побоялся набрать субстрата и принести в деревню! И ради чего? Хороший, м-мать его, вопрос.

Забивший вечерний эфир помехами тёплый дождь показался насмешкой Хозяйки, которая, как известно, не любит радио. Работать в таких условиях едва ли возможно, но Мирон, выпив нужные таблетки, пошёл настраивать антенну на короткие волны.

Кое-как доложив обстановку и повторив для надёжности передачу несколько раз, Мирон отправился в пивнушку послушать, о чём сегодня там говорят. Разговоры сводились к тому, что если непогода затянется на несколько суток, то бензовоз может и не проехать. Ещё и дождь нехороший, видимо, из могильников притянувшийся. Поля попортит, деревья там, как лет так семнадцать тому назад. Всё перекапывать пришлось и на откуп лесу отдавать.

«…В город надо обращаться, чтобы они на зерно не ругались, а то какой дождь, такой и урожай будет. А как обратиться, если радист — не свой человек и непогода его работе так же вредит, как и нашей? О-о-о, вот-вот… Но ведь он радист, он знает, как сквозь завесу пробиться, этим тайнам их там учат, сам слышал! Тсс, тише, а то Мать Грибная сильнее дождину сделает, нам же хуже…»

Как Мирон оказался на станции, не помнил. Моргнул один раз — в кружке его хмурое лицо отражается и всё так слегка кружится. Моргнул второй — смотрит в потолок, на который падает отсвет с улицы, и голова гудит, как будто приложился ею о дверной косяк. Кое-как встал, посмотрел на часы и о стену опёрся — утренний сеанс связи должен был состояться минут сорок назад!

Аппаратура мигала пропущенным входящим сообщением. По погодной сводке ожидались затяжные дожди, благо, роза ветров поменялась и облачные массы теперь двигались от моря, а не из безлюдных земель. Но затяжные дожди… Плохой они знак и председатель сельсовета тоже был того же мнения:

— Вам осталось тридцать пять дней у нас работать, значит, по пять литров в день… — он совершил быстрый подсчёт на калькуляторе и постучал карандашом по листку. — Сто семьдесят пять литров, если брать суточную норму, но мы позволить вам такое потребление не можем. Понимаю, что ваш генератор при запуске тратит топливо впустую и что вам дважды в сутки его включать, но постарайтесь уложиться в девяносто литров. Если будете использовать электричество только для связи, то должно хватить. Согласны? Тогда я поручу сразу все литры вам на станцию доставить. Лучше уж что-то, чем вообще ничего, не правда ли?

Отказаться не получилось, иначе тогда в один день топлива для Мирона не осталось бы совсем. Спасибо правлению села, что вошли в положение, насколько могли.

В подсобку к генератору закатили целую бочку. Так уж и быть, шланг тоже предоставили, а то железную бандуру даже подвинуть было трудно, не то, чтобы наклонить. Учитывая, что хранить взрывоопасные материалы на станции запрещено, то стоило кому-нибудь сообщить об этом, как вместе с уже имеющимися нарушениями парню по приезду в город могли выписать запрет на работу радистом в принципе.

Последний месяц перед завершением вахты обещал пройти незабываемо. Даже Константин перестал захаживать каждый день, пропадая вместе с остальными на полях.

Тридцать три дня.

Тридцать.

Двадцать семь.

Дождь то прекращался, то начинал пуще прежнего. В один из периодов затишья и наконец-то смогла подъехать буханка с экстренным запасом топлива, чтобы трактора не встали, но обратно выехать уже не смогла, завязла.

Мирон считал дни до окончания вахты.

Тогда это и случилось.

***

Плитка разогрелась и по всему дому разнеслось тепло. Пляшущие за перегородкой языки пламени отбрасывали тени на стены и напоминали гирлянду, которую вешали на ель из леса под Новый год.

Стук в дверь вывел Мирона из созерцания. Ближе к ночи посетителей он не ждал.

Стоит зарядить ружьё.

Сквозь шум дождя снаружи донёсся донельзя взволнованный голос:

— Мирный! Открывай! Разговор есть! Срочно!

Пусть Мирон сразу узнал говорящего, правила есть правила.

— Ты за телеграммой пришёл? — уточнил радист и затолкнул пулю в патронник.

— Нет! И отправлять мне ничего не нужно! Мать мне в свидетельницы! Он тебя касается, плоский ты хлеб!

Подумав, парень накинул дождевик и только тогда открыл дверь.

Заметив ружьё, Костян опешил, но потом собрался с духом и кивнул:

— Правильно, Мирный, а то бывало… Через порог пусти, я ненадолго. Минут пять, может десять, и я к себе пойду.

— Что случилось?

— Пусти сначала, тогда скажу. Или я утром вернусь, но тогда нам сразу выходить понадобится, объяснять времени не будет!

Друг не находил себе места и бросал взгляды в сторону соседних домов. Везде было темно, на улице не горело ни единого фонаря, да и за спиной у него Мирон внезапно увидел очертания двустволки.

— Заходи, — и, дождавшись, пока приятель не вытрет ноги о половик, повторил: — Что такого случилось?!

— Беда случилась, Мирный, беда. Большая, как выросшие в подвале пальцы мертвеца, если ты понимаешь, о чём я.

— Что?..

— Поговорка у нас такая, суеверие, как ты любишь говорить. Гриб в подвале — к несчастью, особенно если ты в сухости его держал.

Мирон пристально вгляделся в лицо друга, но, похоже, тот ничего не знал. Снова совпадение.

— Так, ты же кроме меня, Василия и Ирины Петровны больше ни с кем не общался? Постоянно чтобы.

— С кем? Кто все эти люди?

— Хах, верю. Значит, не общался. Да, точно, они же тебе свои имена не говорили, — Костя кивал своим мыслям. — Ох, Мирный, я тебе так скажу… Ты встрял. Крепко встрял и я понять не могу, как это тебе удалось! Говорил же дотерпеть!

— Объяснишь?

— Ты же не знаешь, что случилось с прошлым радистом?

— Откуда? Мне никто ничего не объяснял!

— Ах да, ты же сам спрашивал меня неделей прошлой. Ох, в двух словах, он думал, что умный самый, и когда к нам его водитель вёз, по пути сбросил аппаратуру для радио. Ну и по ней Мать Грибная нашу деревню нашла…

— И что?

— И то, что мы отреклись от радиста и заставили его вернуться в город! Мы — это и председатель, и помощник, и все остальные. Дали ему соль в дорогу и он ушёл по ней. Иначе бы мёртвые руки по всему селу проросли бы. Понимаешь?

— То есть, вы его убили?

Константин потёр лоб и тяжело вздохнул:

— Что-то я забываю, что ты из города, а не наш человек… Нет, Мирный, усекновением жизни такому делу не помочь. Он должен был пойти в лес и забрать то, что там бросил, чтобы шум Матери спать не мешал, а поскольку только он знал, как его аппарат выглядит, только он найти его и мог. Вот мы его и послали… И он даже вернулся и принёс доказательства того, что справился, но этот дождь и другие знаки говорят о том, что Мать снова недовольна нашим шумом и смотрит. Он нам соврал, и если ты ничего не сделаешь, деревня пострадает. Да, ты приехал к нам на время и не обязан помогать, но ты ведь тоже радист и тоже использовал аппарат, пусть и не зная! Значит, тебя заставят пойти в лес, чтобы ты исправил чужую ошибку. Бочку с топливом тебе же дали, а такое на станции держать запрещено, я прав?

— Откуда…

— А кто в городе разбираться станет, если председатель бумажку с водителем отправит? Вот этим и заставят. Но пока ещё никто ничего не решил и есть время их опередить, поэтому я пойду с тобой. Постой! Не говори ничего! Я пойду с тобой, чтобы потом вернуть в деревню. А то ты ж леса не знаешь и он тебя тоже. Зажуёт и костей не оставит, а ты такого не заслуживаешь. Никто не заслуживает, — он дёрнул краем рта и хлопнул приятеля по плечу. — С утра, как в город телеграмму отправишь, выдвигаемся. Он скинул аппарат где-то на дороге рядом с селом, поэтому успеем до ночи. Не найдём завтра — выйдем послезавтра, иначе я уже сказал, что с тобой сделают.

Мирон потряс головой, чувствуя, как мысли скачут туда-сюда:

— Я… Я понял. Но почему ты мне это всё рассказал?

— Потому что ты хороший человек, хотя и не наш. Всё, я пойду. Двери ночью никому не открывай, а то… — Костя дёрнул кадыком, прошептал: — Нам-то Мать, но тебе Хозяйка тот ещё морок послать может. Будешь в сохатого целиться, а сам себя застрелишь, — и уже обычным голосом добавил: — Кстати, у тебя что-то горит.

На этом беседа и закончилась. А то, что воняло горелым — на плите стояла сковорода, и ужин, что готовился в ней, обуглился.

В правилах вахтовика ничего не говорилось, что делать в ситуации, если возникла необходимость покинуть станцию и пойти в лес. Оно и понятно, кто в здравом рассудке оставит посёлок, но тем не менее Мирон проштудировал журнал радиста от корки до корки, надеясь найти ну хоть что-нибудь полезное. Нашлась карта округи ещё довоенного образца, но учитывая, как всё заросло, она вряд ли пригодилась бы, да и брать её с собой в лес… он не терпел напоминаний о прежней слабости перед людьми и отвечал на все попытки отвоевать в прошлом вырубленные земли. Тем страннее было на карте видеть пометки прошлого хозяина станции, который ходил по окрестностям вместо того, чтобы заниматься работой, ради которой его прислали в село.

Где одна тайна, так и другая. А где другая, там и третья. Вахтовик ходил в лес и навлёк на село внимание Хозяйки. Посадил в подвале руку мертвеца, рискуя станцией, и оставил дневник, который, несмотря на обработку, съел грибок… Вернулся в город раньше срока, но со сменщиком не переговорил…

Мирон вздрогнул. Почудилось, будто снаружи кто-то есть, но в окне никого. Разве что уличные столбы покосились, ещё немного, так повалятся вместе с проводами, а мысль, на которую он вот-вот бы наткнулся, сбежала в неразборчивый шум. Кольнула только лёгким разочарованием, но и только.

Константин не соврал. Только утро настало, как он показался у ворот в плотном дождевике, с двустволкой на плече и с сумкой, в походных очках — сельчанин полностью подготовился к выходу в лес.

— Ну ты городской житель, — беззлобно хмыкнул он, — сразу видно, никогда в лес не выходил… Ладно, помогу. Резину надевай до колена, у тебя на станции должна такая обувь быть. Много с собой вещей не бери, чем меньше железа — тем лучше. Мел посмотри на всякий случай, пометки жизнь спасают. Табличку не забудь! Только напиши, что, хм, на осмотр полей пошёл. Прошлый также делал, ни у кого вопросов не возникало.

Вдруг захотелось спросить, а зачем предыдущий радист ходил осматривать поля, но что-то парню подсказывало, будто приятель не заметил оговорки, а указывать на неё — не стоит.

Село они покинули, обойдя радиостанцию.

Накрапывал моросящий дождь. Прилегающее к дому радиста поле отдыхало — лежало под паром и не успело зарасти. Идти по траве в непромокаемых сапогах оказалось неожиданно приятно.

Прямо стоящие уличные столбы потихоньку пропадали в тумане.

Костя сказал:

— Сейчас на вспаханную полосу перейдём, а оттуда на дорогу. Приготовься, земля мокрая, поскользнуться проще простого, — и, помолчав, добавил: — Самый неприятный участок пути. Дальше легче.

Так и получилось. Влажный дёрн расползался под ногами булькающей кашей, засасывал и не хотел отпускать. Мирон под дождевиком сразу взмок, да и по трудному дыханию со стороны провожатого понимал, что не один страдает.

Тракторов по такой рани на поле не было. Даже они бы, наверное, вязли. Становилось понятно, почему пахари, говоря о посевной, настолько хмурились.

Под конец полосы радисту казалось, что времени ушло больше часа. Петух в ближайшем дворе даже не прокукарекал.

Просёлочная дорога встретила их утрамбованной глиной и колеёй от гружёной канистрами буханки.

Мирон оступился и Константин сказал, то ли желая подбодрить, то ли просто так:

— Дни ещё длинные. Если поторопимся, то вернёмся засветло. И соль у меня с собой, не размокнет в пакете-то.

— А соль зачем?

— У вас в городе, когда в лес выбираются, без соли идут, что ли?

— Мы в лес не ходим.

— Как вы, городские, вообще… Слыхал?

Тишина. Дождь. Дыхание.

Ничего.

— Нет.

— Хорошо тогда. Ты сразу говори, если вдруг что. Когда двое слышат одинаковое, значит, морок сильный.

Костя плюнул, растёр плевок сапогом и хмыкнул:

— А когда ты к нам ехал, погода тоже была?.. Хотя чего я спрашиваю.

Вернулась тишина, и только мелкие капельки, разбивающиеся о дождевик, уютно шуршали.

Лес выглядел…

Лес казался совсем обычным. Равнодушным. Совсем не замечающим двух букашек, которые вот-вот решили забраться вглубь него через проделанную дорогой дыру.

Пусть идут неуклюже, если им так то нужно. А потом пусть вернутся домой.

Селянин вздрогнул, проверил ружьё и выдохнул:

— Ну, лес видит, а поле слышит. Что б нам повезло!

***

Мирон не понимал, как он дал себя уговорить на уход из деревни. Вплоть до самого момента, пока он не ступил под висящие над дорогой еловые ветки, ему казалось, что всё происходит так, как должно, но только поворот в сторону села скрылся за древесными стволами, как наваждение спало и парень осознал, что идёт по проделанной автомобилями траншее внутри леса.

Константин шагал со всей уверенностью человека, точно знающего, куда и зачем идёт. Вздумай радист развернуться и побежать… Не на этот ли случай селянин взял двустволку?

Облизнув губы, парень спросил:

— Сколько нам идти?

— Тсс! Мы не в машине, чтобы болтать. Лес такого не любит.

Вот и весь ответ. Правдивый, но совсем не на тот вопрос, который был задан.

Узловатые корни пучили дорогу по краям, как рубцы на старой ране. Птицы молчали, каких-либо других звуков не доносилось. Утрамбованная земля отчего-то оставалась сухой, пусть над деревьями точно моросило и очки запотевали от влаги.

Вроде бы они шли прямо, но возникло чувство, словно земля наклоняется и пружинит, увлекая их в междуземье вокруг населённых пунктов.

Константин замедлил шаг, выставил руку, чтобы придержать напарника, и пробормотал:

— Это что-то новенькое.

Вместо утрамбованного дёрна теперь на земле лежали бетонные плиты. Меж их стыков пробивались редкие травинки. Кустарники обступали нежданно изменившийся путь, переплетались ветками.

Приятель повернул голову:

— Тебя по этой дороге к нам привезли?

— Не помню, я дремал.

— Тогда почему мы… Не важно. Помнишь, что тебе говорил? Смотри по сторонам. Аппаратура должна быть где-то здесь.

Уверенности в его голосе поубавилось, и от этого становилось не по себе.

Шагать по плитам не в пример легче, чем по грунтовой полосе. Если отвлечься от того, что морщины на стволах напоминали искажённые лица, то Мирон мог бы даже назвать прогулку приятной.

Вот теперь Мирон чувствовал, как под корой стоящих елей бьётся исполинское, находящееся где-то не там сердце Хозяйки Грибов. Казалось бы, причём тут грибы и деревья, но здесь лес стал ей союзником, заключил договор по корням и мицелию, и теперь никому не спрятаться от её взгляда… Если только человек будет настолько безрассудным, чтобы кликать Хозяйку.

Союзник — не значит слуга. Но тем не менее, бросить работающую радиотехнику в совместных Хозяйки с лесом владениях — большего оскорбления придумать сложно. Знай Мирон об этом заранее, то сам бы в первую очередь поговорил с председателем села и они вместе бы решили, что делать, но как со всем этим связан Константин?

— Ма-а-атерь грибная, — выдохнул вдруг он, глядя на поваленные чем-то деревья.

Они лежали так, что мимо них можно было проехать и не заметить дыры в дорожном рубце, но вывороченные корни, поросшие опятами стволы и побитые кустарники вздымали к закрытому еловыми лапами небу облетевшие ветви.

Костя протёр очки:

— Не хочу этого говорить, но ты сам видишь, что… к чему привело нарушение твоего коллеги. Боюсь, нам теперь идти по просеке.

— А если вернёмся и расскажем в сельсовете, что нашли?

— Нельзя. Мы теперь знаем эту тайну и лес нас не отпустит. Либо кругами поведёт, либо того хуже. Надо закончить дело.

Говорил он убеждённо, но сжимал пальцы на рукоятке двустволки и озирался. Что-то определённо шло не так, раз Константин нервничал.

Мирон достал мелок и оставил первую отметку на поваленном дереве. Белый крестик на коре выглядел, словно плесневая поросль.

— Хорошо, Мирный. Иди за мной. Делай отметки каждые пятьдесят шагов на уровне глаз и не отставай. Мы должны успеть засветло. Мы должны успеть засветло…

Внутренности леса жили непонятной жизнью: то пробегали мелкие тени, на звериные не похожи, то шипели многоножки и угрожающе скалились мандибулами, то скрипели ветки, будто чувствовали вторгнувшихся людей.

Первого мелка хватило на четырнадцать пометок, после чего пришла очередь второго.

И Костя внезапно произнёс:

— Мирный, извини за то, что так не вовремя, но я спросить тебя хочу о личном.

— О чём именно? Мы не заблудились?

— Нет, к счастью, нет. А спросить хочу… Ты раньше в лесу бывал? Просто я знаю, что ты из города и где у вас там вообще лес, но я слушаю тебя, слушаю как ты идёшь, и ничего не могу понять.

— Хм?

— Город всегда вторгается в лес. Без исключений. Мы, деревенские, знаем, как ходить по нему, а вы — нет. Прошлый радист тоже не знал. Но твои шаги — они не городские и не сельские, а где-то между. Ты до этого дня в лесу бывал?

— Кость, это важно?

Мужчина тряхнул головой и хмыкнул:

— Ты прав, не важно. Совсем не важно. Тем более, что мы… ага, пришли.

Константин бережно отодвинул плотно прижатые друг к другу еловые лапы и по глазам Мирона ударил дневной свет.

По ту сторону живой изгороди лес расступался опушкой, позволяя видеть облака, мшистую проплешину и… И то, чего не должно было существовать уже как несколько поколений после войны.

На проплешине, поросшей пальцами мертвецов, стояла железная радиовышка.

Мирон услышал щелчок и ощутил, как к спине прижалось дуло.

— Прости, парень, — подавлено сказал Константин, — но прошлый радист не справился. Ты… должен сделать свою работу.

Над поляной впереди висело слабое марево. Хотелось верить, что оно от дождя, а не от грибных спор.

Хозяйка ненавидит технику и тех, кто ею пользуется. Но продолжать молчать и сейчас — просто глупо!

— Почему сразу не сказать, куда ты меня ведёшь и что от меня нужно?

— А лесу как объяснить, что ты идёшь всем нам помогать и шум уменьшать? Ему и Матери безразлично. Увидят, что к вышке подходишь — накажут, чтобы неповадно было! Поэтому… Не вынуждай, Мирный, стрелять. Ох, не вынуждай!

— А что, убийством тут делу уже поможешь?

— Именно! Грибам тело скормить и они на время шум заглушат. Но твой сменщик прошёл через поле и не потревожил мёртвые руки.

Мирону очень хотелось сказать, что Константин слишком много болтает. Слишком много для того, кто собирается выстрелить, если городской никуда не пойдёт, и особенно для того, кто приведёт вахтовика обратно в деревню.

После увиденного не приведёт. Сам Мирон не привёл бы. Но прошлый радист же вернулся, разве нет? …Или нет? Если его убили на этом поле, а дневник принесли обратно, то тогда вот как попали споры в подвал! Но зачем было возвращать дневник, разве это не улика?

— Ещё бы мне знать, что мне на радиовышке делать. Для меня работа на станции — первая в жизни вахта.

— Там на вышке есть правила для радистов. После ограды с внутренней стороны. Иди и смотри.

Где одна тайна, там и другая. Тайна дневника — и тайна деревни, рядом с которой, оказывается, был рабочий ретранслятор. Теперь становилось понятно, почему при такой близости к городу лес особенно плотно взял село в тиски, но выбора не оставалось, и парень, задержав дыхание, пошёл через поросшую пальцами проплешину.

Несмотря на кажущуюся даль, воздуха хватило, чтобы пересечь грибной круг и подняться по лестнице над едва заметным маревом. По инструкции, оставленной для всех будущих наладчиков, следовало провести тривиальный осмотр. За прошедшие десятилетия его протокол никак не поменялся — как учили прадедов, так учили и Мирона.

Воздух пах ржавчиной, но в большинстве своём вышка оставалась целой — перекладины не отпали, рёбра жёсткости также оставались на местах. Бетонная опора заросла могильным лишаем, но будь металл горячим, как ретранслятор антенны бы не работали.

Лампочки контрольной панели горели зелёным, а контрольная проверка с помощью встроенного телефонного аппарата показало, что все системы в норме и сигнал проходит. Утечек нет, шум в пределах нормы, источник питания заземлён. Поправлять ничего не нужно, гнева Хозяйки на вышку быть не должно. Тогда почему Константин говорил, будто прошлый радист не справился?

Мирон почувствовал, как у него кружится голова. К счастью, всего лишь из-за непонимания того, что происходит, а не из-за отравления спорами или чего похуже. Задерживаться на вышке нельзя, но и возвращаться к ожидающему на окраине опушки мужчине с ружьём тоже плохой вариант.

Сказать, что всё наладил? Доказательств нет. Сказать правду? А где гарантии, что не застрелит, чтобы «раз Хозяйка гневается на радистов, то пусть ты её гнев от нас отведёшь»? Бежать? Поле простреливается, а вернуться в деревню без провожатого нереально. Ночной же лес — бодрствующий лес, он инородца сразу заметит и сожрёт.

Казалось, не только Мирон задержал дыхание, но и само небо перестало дождить, ожидая, чем всё закончится.

Парень пошёл обратно. Хотелось верить, что он сделал не самый худший выбор.

Константин спросил с лихорадочным надрывом:

— Ну как? Получилось?

— Что получилось? Что я должен был сделать? Оборудование проверить и настроить его, чтобы оно не шумело? Так всё там в порядке!

— Прошлый…

— Тоже так же говорил? А потом ты его застрелил и оставил где-то тут? Или там?

Мужчина сжал губы в тонкую линию и закинул двустволку на плечо:

— Заткнись. Если ты всё сделал правильно, то всё будет в порядке. И для села, и для тебя, и для станции этой. Идём обратно.

— Я никуда не пойду, пока ты не скажешь, какой во всём этом смысл.

— Нет, ты пойдёшь! Или хочешь в лесу остаться?

— Сначала ты заставил меня поверить, что мой напарник подставил ваш посёлок, поэтому я должен исправить его провал, а теперь оказывается, что ничего этого не было и вам нужен был просто жертвенный козёл, чужак, которым не жалко Хозяйку задобрить!

— Молчи, придурок!

— Зачем?!

Слово рухнуло под собственной тяжестью в ватную тишину. Таким тихим лес ещё ни разу для Мирона не был; нарушенный запрет на упоминание Её имени всуе пришёл с осознанием неизбежных последствий.

— Доволен? — прошипел Константин. — Сам на себя накликал, подлец городской. Теперь чудо будет, если нас лес пропустит. Уходим, быстро.

И не дожидаясь радиста, мужчина быстрым шагом пошёл в сторону белеющей на ели отметки. Мирон едва успел за проводником, и кусты качнулись, хлестнули скрюченными прутьями, будто хотели его удержать.

На тёмной коре мел был хорошо заметен, но отчего-то дорога обратно не появлялась. По ощущениям все пятнадцать отмеченных стволов остались позади, но просека куда-то пропала.

Тяжесть чужого присутствия сгустилась до состояния удавки на шее, сдавила до пляшущих мушек… И совершенно неожиданно Мирону стало куда как легче. Гнетущая злоба Хозяйки Грибов куда-то делась, а недалеко раздался крик:

— Помогите!

В нём чувствовалась неподдельная боль.

Константин застыл на месте:

— Ты это тоже слышал?

— Это нас звали?

— Матерь… Мы слышим его, а оно — нас. Молчи.

Хрустнул сминаемый чем-то куст и высокий мужской голос снова прокричал:

— Помогите! Помо…

Что-то тяжело шагнуло и где-то с грохотом обвалилась ель.

— Могогите! Помотите!

Человек или то, что им притворялось, запуталось в слогах и прорычало со скулежом, от которого свело челюсть.

Земля дрогнула.

Из лесного мрака появилась белая морда. За ней последовала покрытая мхом лапа, похожая на уличный столб.

Бух.

Морда слепо огляделась, оскалилась и выдохнула:

— Помогите.

Смрад разложения и грибных спор ударил в нос. Слизь сразу забила ноздри, потекла по губам.

Пустые глазницы посмотрели сквозь Мирона. Потом обглоданный плесенью череп покачнулся к Константину.

Тот навёл на него ружьё.

«Что ты делаешь?!» — хотел крикнуть радист, но губы не шелохнулись.

Два слитных выстрела утонули в чудовищном рёве.

Бежать! Бежать со всех ног!

Но тело не слушалось.

В глазах потемнело.

Мирон почувствовал, что падает.

В сущности, это было последнее, что он вообще ощутил перед тем, как дитя Хозяйки Грибной подпрыгнуло в воздух.

***

Щека промёрзла от влажной земли. Болела шея, руки, в живот упиралась не то коряга, не то звериная кость. Слабо тянуло разложением и до тошноты — кровью.

Парень разлепил веки и увидел прыгающий между деревьев блик.

— Ми-и-и-ирный!

— Ми-и-ирный!

Два голоса и свет — признаки того, что там люди, а не… а не то, что их ненавидит.

Радист приподнялся на руках, сощурился, чтобы лучше видеть в полумраке, и понял, что на том месте, где стоял Константин, глубокая вмятина, а дальше — вырванные из земли корни, поваленные деревья и очередная просека. Кажется, как раз в сторону дороги.

Мирон встал, опёрся о ель (кора как кора, без каких-либо шевелений под пальцами) и поплёлся на отголоски речи.

Перекрестье фонарей сошлось на нём и ослепило, пришлось закрыть глаза ладонью.

К нему подбежал кто-то громоздкий:

— Мирный! Наконец-то! Мы тебя обыскались!

Если уши не обманывали, то говорил председатель сельсовета, а вот второй… водитель? Да, водитель. Потому что мерный рокот мотора буханки, которая везла парня в село, ни с чем другим перепутать просто не удалось бы.

Уже через несколько минут парня облили всего раствором уксуса, дали таблетки против всякой гадости, и усадили на обмотанное плёнкой кресло.

Развернувшись на бетоне, микроавтобус поехал через ночной лес.

Поверить в то, что всё происходящее реально, парень смог только когда показались уличные фонари. Здание сельсовета сияло всеми окнами, как наряженная гирляндой ёлка, а возле заправки стоял бензовоз.

— Отпустило? — усмехнулся глава села. — Зачем ты в лес пошёл?

— Я… Я был не один.

— Константин тебя подначил? Говорил я ему, незачем, проблема не в радио, а он «я лучше вас знаю», «я самый умный», «меня всему ваши деды учили». Тьфу. Видим, как научили. Ни разу его суеверия не работали так, как должны, а когда что-то получалось, так он такого из себя знатока обычаев строил, фу! Как вернётся из леса, я ему устрою кузькину мать.

— Не вернётся.

Машина остановилась перед двухэтажным корпусом и парень увидел, что оба человека смотрят на него.

— Объяснишь? — хмуро проговорил водитель.

— Там на нас лесной житель вышел. Не знаю, каким он зверем был до того, как Хозяйка его к себе забрала.

— На кого похож? — перебил его председатель.

— Череп словно собачий, но другой, больше. Толстые лапы с мхом. Туша как ваша буханка. И вонь ужасная. А ещё он кричал «помогите».

Водитель присвистнул:

— Ох как херово. Места у нас тихия… Ты так, Гений, говоришь обычно?

— Ага. Вот поэтому и тихия, потому что тех, кто шумит, Карачун в могильник забирает. Что тут сказать, Костя доигрался.

Мирон посмотрел на одного, на другого, и спросил настолько же неуверенно, насколько себя прямо сейчас ощущал:

— Так ваше село называется…

— По его имени, ага, угадал.

— А то, что вашего человека убили, это нормально?

Председатель пожал плечами:

— Яичницу не приготовить, не разбив яйцо, а если кто-то всеми силами старается этим яйцом стать, то хоть цепями приковывая к забору, всё равно в лес волком сорвётся и убежит. Вот ты, Мирный, хороший человек, хотя и радист. Вопросов лишних не задаёшь, амбиций противных не имеешь, лучше всех себя не считаешь и просто делаешь свою работу… Не удивительно, что Карачун выбрал Кость, ну и Мать ему последнюю колыбельную теперь поёт. А мы живём дальше. И ты тоже, — мужчина вышел на улицу и кивнул водителю: — Отвези Мирного на станцию. У него был сложный день.

Дверь захлопнулась и в буханке снова стало тихо. Ненадолго, пока не заработал мотор, но тишина отдалённо напомнила об ошарашенном лесе, когда человек во весь голос помянул Хозяйку… И ему за это ничего не было.

— Я могу хоть прямо сейчас отвезти тебя обратно в город, — вдруг произнёс водитель. — Никто и слова поперёк не скажет.

Мирон задумался, закрыл глаза и будто бы заново увидел вырезанные на обложке дневника буквы.

Судьба прошлого радиста, на мгновение показавшаяся ясной, снова покрылась лесным дерном.

— Не надо. Я приехал отработать вахту — и я её закрою вовремя.

— Как знаешь, парень, — мужчина положил ладони на руль и повторил: — Как знаешь.