Торгрим вышел из переулка, и город обрушился на него шумом, словно волна, разбивающаяся о скалы. Крики торговцев, скрип телег, запахи жареного мяса и гниющих отбросов — обычный хаос Бронзпорта. Но теперь всё это казалось ему бутафорией, дешёвой ширмой, за которой скрывалось нечто куда более древнее и безмолвное. Зеркальце в его руке по-прежнему не отражало ничего, кроме тумана.

Значит, так оно и есть, — подумал Торгрим, сжимая холодную оправу. — Он не просто скрывается в тенях. Он — сама пустота, пожирающая отражения. И если он собирает души из того, что остаётся, когда человек исчезает...

Его шаги гулко отдавались по мостовой, а броня, казалось, становилась тяжелее с каждым шагом. Путь к магистрату лежал через Серпантинный подъём — узкую улицу, опоясывающую холм, на котором стоял Верхний город. Камни здесь были отполированы тысячами ног и колес, а по краям ютились лавки торговцев диковинками: карлики с Севера продавали глаза троллей, старухи в цветастых платках шептались над коробочками с порошком из снов. Торгрим шёл, не обращая на них внимания. Его мысли крутились вокруг одного:

Высокий. Худой. Говорит слишком правильно. Видит сквозь стены. Знает то, чего не должен знать. — Он вспомнил рассказ капитана Хорна. Вспомнил его дочь, которая твердила, что Он видит сквозь стены.

Значит, он не просто читает мысли. Он видит повсюду. Как дым, просачивающийся в щели. Как тень, когда солнце стоит в зените. — На повороте он остановился, чтобы пропустить похоронную процессию. Гроб был маленьким — детским.

Белый шпиль магистрата возвышался над площадью, как кость, торчащая из плоти. Его стены, некогда ослепительно белые, теперь пожелтели от времени, а витражи с изображением подвигов древних героев были исцарапаны, будто кто-то пытался стереть память о них. Торгрим пересёк площадь, и стражники у ворот даже не попытались его остановить. Они знали. Возможно, уже слышали, что дворф с рунной бронёй ищет того, кто крадёт детей.

Или просто почуяли, что сегодня лучше не стоять у меня на пути.

Торгрим переступил порог магистрата, и воздух ударил ему в ноздри — густой, затхлый, пропитанный запахом древнего пергамента, железных чернил и чего-то ещё... горького. Как полынь, смешанная с медью. Как кровь, оставшаяся на лезвии после боя.

Здесь что-то умерло — промелькнуло у него в голове. — Не вчера. Не на прошлой неделе. Здесь смерть впиталась в камни и стала частью стен.

Его шаги гулко раздавались под сводами, пока он шёл к винтовой лестнице, ведущей в башню архимага. По пути он заметил: Стены, испещрённые рунами, которые шевелились, если смотреть на них боковым зрением. Статуи магов с пустыми глазницами — не выбитыми, а будто стертыми временем. Лампады, пламя в которых горело без дрожи, словно застывшее. На последнем пролёте лестница внезапно кончилась, упёршись в стену. Торгрим хмыкнул.

Конечно. Маги и их фокусы. — Он протянул руку — и камень растворился под пальцами, открывая дверь, которой не было.

Кабинет архимага Вальтера оказался круглым, как полная луна. Книги здесь не стояли на полках — они парили в воздухе, медленно переворачивая страницы сами по себе. Карты на столе были не бумажными, а вытравленными на коже — и континенты на них двигались, как живые.

А сам Вальтер...

Он сидел за столом, и его глаза горели. Не метафорически. Две крошечные голубые звёзды, запертые в глазницах, светили холодным, безжизненным светом - будто кто-то вырвал кусочки полярной ночи и вставил их вместо глаз. Свет этот не освещал, а скорее поглощал всё вокруг, делая черты лица архимага размытыми, неосязаемыми.

— Торгрим Бейнхард, — произнёс он, и каждый слог падал на каменный пол, как капля расплавленного свинца. — изгнанник из клана Разрушителей Печатей. Тот, кого отверг горный народ, а остальные боятся принять.

Торгрим стоял неподвижно, как скала посреди бушующего моря. Его плащ, пропитанный дымом и кровью, тяжело колыхался, обнажая броню, на которой руны пульсировали тревожным багровым светом.

— Магистрат сложил руки, — голос дворфа звучал как скрежет камней в глубине шахты. — Дети исчезают, а ваши мудрецы прячутся за стопками пергаментов. Сначала я думал — золото заставило их замолчать. Потом — страх. Но теперь...

Он швырнул на стол зеркальце. Оно не просто звякнуло — заскулило, будто живое существо. Поверхность его заволокло туманом, в котором мелькали чьи-то лица, появлялись и растворялись, как пузыри в болотной жиже.

— Теперь я знаю. Кто-то приказал прекратить поиски. Кто-то, кто живёт между отражениями. Кто-то, чьё имя ты, архимаг Вальтер, боишься произнести вслух.

Вальтер медленно поднял руку. Его пальцы, тонкие и длинные, как паутина, дрожали. Не от страха — от напряжения, будто он удерживал невидимую нить, готовую порваться в любой момент.

— Он не демон в привычном смысле. И не бог, хотя... — губы архимага искривились в подобии улыбки, — возможно, когда-то им поклонялись. Он — Аватар. Последний отголосок существа, которое древнее самого мира.

В кабинете стало холоднее. Дыхание Торгрима превращалось в пар, но архимаг не дышал вовсе.

— Он пришёл из Межзеркалья. Из мира, где нет вещества, только отражения. Где каждая тень — это дверь, а каждое зеркало — окно в вечность. Наша магия для него — детские каракули на песке, которые смывает прилив.

— Значит, с ним нельзя сразиться?

— Нельзя сразиться с тем, что не имеет формы, — Вальтер встал, и его тень на стене не повторила движения, оставаясь сидеть. — Я посылал гонцов в столицу за Имперской Гвардией. Пытался связаться магическим вестником. Молил богов прислать своих аватаров. Но...

Он разжал кулак. На ладони лежал пепел, который всё ещё сохранял форму свитка.

— Гонцов находили... изменёнными. Их глаза стали зеркалами, а изо ртов сыпался стеклянный песок. Вестники как отлетают от города исчезают без следа. Молитвы жрецов возвращались к ним, обожжённые. Боги... боги будто отвернулись.

Архимаг подошёл к окну. Сквозь мутное стекло был виден город, но отражение показывало лишь пустые улицы, где что-то шевелилось в тенях.

— Но кое-что мы знаем точно. Он играет в игры. И цена входа — душа. Чернокнижник Альрик пытался обмануть его — предложил душу раба вместо своей. Теперь... теперь он стал живым зеркалом. Вечно отражает чужие страдания, не в силах даже закричать.

Торгрим усмехнулся, обнажив желтоватые клыки.

— Значит, правила просты. Играешь по-честному — есть шанс. Жульничаешь — становишься частью его коллекции.

Вальтер кивнул. Его звёздные глаза вспыхнули ярче.

— Он предлагает игру каждому, кто узнает о нём слишком много. Откажешься — он просто заберёт то, что хочет. Согласишься... возможно, узнаешь правду.

В зеркале на столе туман рассеялся. На мгновение там мелькнуло лицо — то ли ребёнка, то ли очень старого карлика. Затем оно расплылось, оставив после себя только два горящих уголька в глубине стекла... Тень Торгрима на стене дёрнулась. Сама по себе.

— Стражники здесь не помощники, сможете ли вы мне помочь разобраться с этой тварью?

Торгрим замер на месте, его массивная фигура, казалось, вобрала в себя всю тяжесть молчания, повисшего между ними. Воздух в кабинете сгустился, словно перед грозой, а свет от горящих глаз архимага начал пульсировать неровными всполохами.

— Ты просишь невозможного, каменный брат, — наконец прошептал Вальтер, и в его голосе Торгрим услышал то, что не ожидал — не страх, а измождение. Глубокую, въевшуюся в кости усталость того, кто слишком долго смотрел в бездну. — Мы уже пытались. Все, кто осмелился бросить ему вызов... Они стали частью его коллекции.

Архимаг провёл дрожащей рукой по лицу, и в этот момент Торгрим увидел — действительно увидел — следы того, что скрывалось за магическим величием. Глубокие морщины, похожие на трещины в древнем пергаменте. Тени под глазами, темнее самой чернильной тьмы. Этот человек не спал. Не спал очень давно.

— Ты думаешь, я не пытался? — голос Вальтера внезапно сорвался на хрип. — У меня были ученики. Талантливые, сильные... Они стали его игрушками. Живыми шахматными фигурами в той проклятой игре, что он разворачивает в подземельях Старого Дворца.

Торгрим почувствовал, как руны на его броне заныли в унисон, будто отзываясь на боль в голосе архимага. Он сделал шаг вперед, и пол под его сапогами слегка прогнулся.

— Значит, вы отказываетесь помочь? — его голос прозвучал как грохот подземного обвала, низкий и полный скрытой угрозы.

Вальтер отпрянул назад, его звёздные глаза внезапно померкли, словно кто-то накрыл их саваном. Он нервно облизал пересохшие губы, и Торгрим заметил, как дрожат его руки — тонкие, почти прозрачные пальцы перебирали край мантии с лихорадочной поспешностью умирающего, цепляющегося за последние нити жизни.

— Я... я ещё хочу пожить, Торгрим, — прошептал он, и в этих словах было столько голого, неприкрытого страха, что даже закалённый в сотнях битв дворф почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Ты не понимаешь, с чем имеешь дело. Это не просто существо — это сама идея игры, воплощённая в ужасе. Оно не убивает... оно делает так, что ты сам просишь его забрать тебя.

Он резко отвернулся к окну, но Торгрим успел заметить — в глазах архимага плескался настоящий, неприкрытый ужас. Не тот благородный страх, что испытывает воин перед битвой, а грязный, унизительный страх кролика перед удавом.

— Ты видел, что стало с теми, кто пытался ему противостоять? — Вальтер закусил губу до крови. — Стражи, которые пытались арестовать его 'человеческую' форму? Они теперь украшают подземелья Старого Дворца — живые статуи из стекла, застывшие в вечном крике.

Торгрим медленно подошёл к столу, и каждый его шаг отдавался глухим стуком, будто по каменному полу шёл не человек, а ожившая гора.

— Ты — архимаг Белого Шпиля, — прошипел он. — Ты клялся защищать этот город. А теперь прячешься в своей башне, как крыса в норе.

Вальтер резко обернулся, и в этот момент его глаза вспыхнули так ярко, что осветили весь кабинет ледяным синим светом.

— Я не прячусь! — крикнул он, и в его голосе вдруг зазвучали ноты отчаяния. — Я пытаюсь понять его природу! Играть с ним в его же игры — значит уже проиграть! Ты не понимаешь, дворф... он не просто убивает. Он стирает. Стирает так, что даже боги не узнают, что ты когда-то существовал.

Наступила тяжёлая тишина. Где-то за окном прокричала ворона — звук такой же пустой и безжизненный, как взгляд Вальтера.

— Тогда дай мне хоть что-то, — наконец прорычал Торгрим, и его голос наполнил кабинет, как гул подземного толчка. — Оружие, защиту, хоть какую-то нить, за которую можно ухватиться.

Вальтер замер, его звёздные глаза потускнели, словно покрылись пеплом. Он медленно покачал головой, и в этом движении была вся горечь беспомощности.

— Ничто не поможет против него, Торгрим, — прошептал он, и слова падали, как камни в бездонный колодец. — Не меч, не щит, не заклятье. Мы пробовали всё — заговорённые клинки, отражающие доспехи, даже священные реликвии. Он... проходит сквозь них, как тень сквозь решётку.

Архимаг нервно провёл рукой по столу, где мгновением позже появился призрачный образ — меч, рассыпающийся на части при ударе, щит, превращающийся в дым.

— Он не подчиняется законам нашего мира. Не подвластен ни магии, ни стали. Даже время... — Вальтер сжал кулак, и образы рассыпались, — Даже время для него — просто ещё одно зеркало, в котором можно переставлять отражения.

— Значит, ты предлагаешь мне сдаться? — его голос прозвучал как скрежет камня о камень.

Вальтер вдруг ухмыльнулся — жёстко, безрадостно.

— Я предлагаю тебе бежать. Если сможешь. Если он ещё не выбрал тебя своей следующей... игрой.

В этот момент зеркало на столе запотело, и на мгновение в нём мелькнуло отражение — но не кабинета, а чего-то другого: бесконечного коридора с сотнями зеркал, в каждом из которых застыло чьё-то лицо в безмолвном крике. Тень на стене дёрнулась, будто пытаясь вырваться. Торгрим развернулся, чтобы уйти, его плащ тяжело взметнулся, словно крыло хищной птицы. В этот момент Вальтер неожиданно окликнул его:

— Почему? — голос архимага звучал странно — не насмешливо, но с неподдельным любопытством. — Зачем тебе это? Неужели пара пропавших детей стоит того, чтобы бросать вызов тому, перед чем трепещут даже боги? — Он сделал паузу, его звёздные глаза сузились. — Город живёт, люди спокойны. Разве это не та цена, которую стоит заплатить за порядок?

Дворф замер на месте. Его спина, широкая и непробиваемая, как крепостная стена, напряглась. Когда он заговорил, его голос гремел глухо, как подземный гром:

— Когда-то у меня было всё, что может пожелать каждый дворф — слава клана, руны предков на броне, уважение сородичей. — Он медленно обернулся, и в его глазах горел холодный огонь. — Но когда пришла беда, когда меня подставили и меня пришлось изгнать. Никто не вступился. 'Не такая уж и большая потеря — один дворф ради спокойствия многих', — вероятно, думали они.

Торгрим сделал шаг вперед, и пол под ним слегка прогнулся.

— А теперь ты предлагаешь мне сделать то же самое? Предать тех, чьи души ещё чисты, кто даже не понимает, за что их обрекают на муки? — Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Эти дети не пешки в твоей игре, архимаг. Они даже не знают, что такое предательство. И если я сейчас отвернусь — то стану хуже тех, кто когда-то предал меня.

— Я не прошу тебя идти со мной, — бросил он через плечо. — Но не смей больше называть их 'не такой уж большой жертвой'. Каждая душа, отданная ему добровольно, делает его сильнее. И однажды наступит день, когда жертвовать будет уже некого — потому что не останется никого, кто мог бы сопротивляться.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стен посыпалась древняя пыль. Вальтер остался стоять посреди кабинета, глядя на дрожащее отзвуком зеркало, в котором мелькали отражения детей — тех, кого уже не было, и тех, кого, возможно, ещё можно было спасти. А тень Торгрима, уходящая по коридору, на мгновение обернулась и показала архимагу кулак — последнее предупреждение перед бурей.

***

Торгрим вышел из Белого Шпиля, и тяжёлые дубовые двери захлопнулись за ним с окончательностью похоронного колокола. Утреннее солнце, такое яркое и беззаботное, резало глаза после полумрака магического кабинета. Дворф щурился, пока его зрение не привыкло к свету, затем уверенно зашагал прочь от башни, его броня глухо позванивала при каждом шаге.

Он свернул в узкий переулок между двумя складами — место, где даже дневной свет казался грязновато-серым. Здесь пахло прогорклым маслом, крысиным помётом и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным. Идеальное место для тайных дел.

Прислонившись к кирпичной стене, Торгрим достал из складок плаща два пожелтевших пергамента и чернильницу с пером. Его движения были точными, выверенными — он давно научился писать даже в самых неудобных условиях. Первый конверт — Марте. Его толстые пальцы, привыкшие больше к молоту, чем к перу, тем не менее выводили аккуратные, угловатые буквы.

Второй конверт — старому другу, что обещал помочь, даже ему изгнаннику. Здесь почерк стал ещё жёстче, буквы впивались в пергамент, будто высеченные зубилом. В конце он вложил в конверт монету полученную Громовалом. Торгрим сложил оба послания, запечатал их сургучом и нахмурился. Он закатал рукав, обнажив руну, капнул на неё каплей крови. Руна вспыхнула кроваво-красным, а из тени на земле вылетел Шайтан. Ворон сел на ближайший ящик и уставился на Торгрима круглыми, совершенно чёрными глазами. Он не каркал, не шевелил крыльями — просто ждал.

— Марте и Бранну, — хрипло произнёс Торгрим, привязывая конверты к лапкам птицы. — Только в их руки. Марта тебя переправит сразу к Бранну

Шайтан кивнул — странно человеческий жест — и взмыл вверх. На мгновение его силуэт заслонил солнце, а затем исчез, будто растворившись в самом воздухе. Где-то высоко в небе, уже невидимый человеческому глазу, ворон нёс два послания — одно в контору, где ждала верная Марта, другое — в горные твердыни, где, возможно, ещё оставались те, кто помнил настоящую цену предательства.

Торгрим вышел из переулка, поправляя закатанный рукав. Городской шум обрушился на него — крики торговцев, скрип телег, звон кузнечных молотов. Обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря на тень, нависшую над Бронзпортом.

У края площади стоял экипаж — неказистый, с потрёпанными бортами, но с крепкими колёсами и парой выносливых кляч. Возница, коренастый детина с лицом, изборождённым оспинами, лениво курил трубку, наблюдая за суетой.

— Старый Дворец, — бросил Торгрим, вваливаясь внутрь. Деревянная карета жалобно заскрипела под его весом.

— Дорога неблизкая, господин. Да и место... не из приятных, — пробурчал он, позволяя себе вставить монету в прорезь на переносице.

Кнут щёлкнул, как сухой сустав, и лошади рванули вперёд, вытянув шеи в одной упрямой линии. Колёса заскрипели, вздымая за собой шлейф пыли — не серой городской, а странно рыжей, будто смешанной со старым железом.

Через заляпанное грязью окошко Торгрим наблюдал, как мелькают дома. Сначала — крепкие купеческие особняки с резными ставнями, где в щелях ещё сохранились следы позолоты. Потом — покосившиеся лачуги окраин, сложенные из того, что нашлось: обломков корабельных досок, выброшенных кирпичей, глины, перемешанной с соломой. И наконец — заброшенные усадьбы, где когда-то жила знать: чёрные глазницы окон, колонны с облупившейся штукатуркой, напоминающей кожу прокажённого, ворота, висящие на одной петле, как сломанная челюсть.

Чем дальше они удалялись от центра, тем неестественнее становилась тишина. Исчезли крики уличных торговцев, не слышно было даже привычного карканья ворон. Только монотонный стук копыт по брусчатке, да скрип колёс, будто жалобный вой умирающего зверя.

Воздух густел, наполняясь различными запахами. Сырости, но не свежей, а застоявшейся — как в подвалах, где десятилетиями не открывали двери. Гниющих фруктов, но с примесью чего-то химического, будто кто-то пытался сохранить их с помощью алхимии. И ещё чего-то... медного. Как запах крови на монетах после долгой битвы.

Торгрим почувствовал, как руны на его броне начали пульсировать — сначала едва заметно, в такт сердцебиению, потом сильнее, будто откликаясь на какую-то невидимую угрозу. Светились они не ровным светом, а прерывисто, словно пытались передать сообщение.

Внезапно лошади зафыркали, забились в упряжи, заставив экипаж дёрнуться. Возница выругался, хлестнул кнутом, но животные встали как вкопанные, их ноздри раздувались, а глаза бешено вращались, показывая белки.

— Чёртовы твари! Никак не хотят дальше идти! — проворчал возница, оборачиваясь к Торгриму. — Придётся вам здесь выходить, господин. Они дальше ни за что не по...

Он не договорил. Его взгляд упал на броню Торгрима, где руны теперь пылали открытым пламенем, и лицо человека стало пепельно-серым. Дворф молча открыл дверцу, шагнул на дорогу. Камни под его сапогами хрустнули странно — не как обычная брусчатка, а будто покрытые тонким слоем льда.

— Не ждите меня, — бросил он через плечо, уже зная, что возница и не подумает ослушаться.

Экипаж развернулся с такой поспешностью, что одно колесо на мгновение оторвалось от земли. Торгрим же шагнул вперёд — к чёрному силуэту Старого Дворца, чьи башни теперь, при ближайшем рассмотрении, оказались не совсем прямыми. Они изгибались под странными углами, будто отражались в кривом зеркале. А руны на броне горели всё ярче, предупреждая: здесь законы реальности тоньше пергамента. И что-то уже смотрит на тебя из каждой тени, из каждого осколка стекла на дороге...

Торгрим сделал первые шаги по дороге, ведущей ко дворцу, и сразу почувствовал - что-то здесь было не так. Не просто заброшенно и пустынно, а... неправильно. Камни под ногами хрустели странно, будто покрытые невидимым инеем, хотя день был теплым. Его собственное дыхание вырывалось клубами пара, как в лютый мороз. А руны на броне горели теперь ровным синим пламенем, холодным, как глубины горных пещер.

Внезапно он заметил: Лужи вдоль дороги были идеально гладкими, без единой ряби, хотя легкий ветерок шевелил траву. В их поверхности отражалось небо - но не голубое, а какое-то неестественно фиолетовое. Когда он наклонился ближе, в отражении мелькнуло что-то - не его лицо, а лишь два горящих уголька в глубине.

Игра уже начинается. - подумал Торгрим, выпрямляясь.

Он сделал еще несколько шагов - и вдруг услышал за спиной детский смех. Чистый, звонкий. Обернулся - никого. Но на земле, где только что были его следы, теперь виднелись маленькие босые отпечатки, ведущие в сторону заброшенного фонтана. Фонтан был сухим, покрытым плесенью. Но когда Торгрим подошел ближе, из его чаши вдруг брызнула струйка воды - красноватой, как разбавленная кровь. В ней плавали... нет, не листья - обрывки пергамента с обугленными краями.

Внезапно ветер донес до него голоса:

Иди сюда... - шептали они. - Мы здесь... в зеркалах...

Голоса звучали одновременно и близко, и бесконечно далеко, будто доносясь из-за толстой стеклянной стены. Торгрим резко обернулся. В одном из окон дворца на миг мелькнуло движение - словно кто-то быстро отпрянул от стекла. Но когда он вгляделся, увидел лишь пыльные витражи, на которых чьей-то дрожащей рукой были нарисованы... шахматные фигуры? Нет - при ближайшем рассмотрении это оказались крошечные человеческие фигурки, застывшие в позах отчаяния.

Воздух сгустился, стал тягучим, как сироп. Каждый вдох давался с усилием. А руны на броне теперь пульсировали в такт чьему-то другому сердцебиению - медленному, мертвенно-ровному. Из кармана неожиданно выпало зеркальце, полученное от гоблина. Оно не разбилось - вместо этого встало вертикально на земле, будто приклеенное к невидимой поверхности. И в его отражении...

В отражении Торгрим увидел не себя, а длинный коридор дворца, где в дверных проемах стояли дети - десятки детей, все в белых одеждах, все с абсолютно одинаковыми пустыми лицами. И в самом конце коридора - высокую фигуру в плаще, которая медленно, очень медленно поворачивалась к нему...

Зеркальце вдруг треснуло с тихим звоном, и начало растворяться в пространстве. Но во дворце, в одном из верхних окон, на миг вспыхнул тусклый свет - будто кто-то зажег свечу и тут же задул ее. Торгрим сжал рукоять молота. Игра действительно начиналась. И ставка в ней была куда выше, чем он предполагал.

Внезапно воздух перед Торгримом взорвался вспышкой ослепительного света — не белого, а переливающегося всеми цветами радуги, будто кто-то разорвал саму ткань реальности и выпустил наружу безумие. Дворф инстинктивно прикрыл глаза, но было уже поздно — перед ним стоял...

Высокий. Худой. Одет в лоскутный плащ, сшитый из десятков разноцветных тканей — одни были роскошными, как у придворных шутов, другие — грязными и рваными, словно сорванными с тел нищих. Его лицо скрывала маска — наполовину белая, улыбающаяся, наполовину чёрная, искажённая в гримасе страдания. Но глаза... Глаза были видны.

Два горящих уголька, мерцающих из-под маски. Не просто светящиеся — живые. В них плескалось безумие, но не хаотичное, а... осознанное. Как будто этот шут видел всю Вселенную насквозь и от этого сошёл с ума, но при этом наслаждался своим безумием.

— О-о-о! Какое редкое зрелище! — его голос менялся с каждым словом, то становясь тонким, как детский шёпот, то превращаясь в рокот подземного грома. — Дворф! Да ещё и с такой бронёй! Да ещё и здесь! Это случайность? Или подарок судьбы?

Он крутанулся на месте, его плащ взметнулся, и на мгновение Торгриму показалось, что за спиной шута мелькнули тени — десятки, сотни, все с разными позами, все с разными масками, будто за ним следовала целая процессия его же отражений.

— Ты пришёл играть, да? Да-да-да! Конечно пришёл! — он склонился к Торгриму, и его маска почти касалась лица дворфа. От него пахло медом и гнилью одновременно. — Все приходят играть. Но правила... о-о-о, правила ты ещё не знаешь!

Торгрим не отступил. Его рунная броня гудела, как разъярённый рой ос, но он лишь стиснул зубы и уставился в эти горящие глаза.

— Я пришёл не играть, — прорычал он. — Я пришёл забрать тех, кого ещё не успел спасти.

Арлекин замер. Затем... рассмеялся. Это был не смех. Это был кошмар, превращённый в звук — сотни голосов, сливающихся в один, от детского хихиканья до предсмертного хрипа.

— О-о-о, но это и есть игра! — он отпрыгнул назад, сделав сальто в воздухе, и приземлился на пальцы одной ноги, как акробат. — Ты хочешь их забрать? Хочешь-хочешь-хочешь! Но сначала... СНАЧАЛА... ты должен выиграть!

Он щёлкнул пальцами — и мир вокруг содрогнулся. Стены дворца поплыли, превратившись в зеркала. Земля под ногами стала скользкой, как стекло. А в воздухе зазвучала музыка — не мелодия, а набор дисгармоничных нот, будто кто-то бил по струнам окровавленными пальцами.

— Выбирай, дворфик! — Арлекин раскинул руки, и его плащ превратился в радугу, застывшую в воздухе. — Шахматы? Карты? Или... может, прятки? О-о-о, я обожаю прятки!

Торгрим почувствовал, как капля пота стекает по спине. Но отступать было уже некуда. Игра началась.

— Кто ты? — прорычал он. — Не маска, не шутовской наряд — кто ты на самом деле?

Арлекин замер, его разноцветный плащ застыл в неестественном положении, будто забыв подчиниться ветру. Затем раздался странный звук — нечто среднее между смехом и шипением.

— О-о-о, спрашивает! Прямо как тогда, в пещерах под твердыней Громовалов! — голос шута внезапно стал ужасающе нормальным, почти человеческим. — Только вот вопрос не тот, каменный брат. Не 'кто я'... а 'кто ты'?

Торгрим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Арлекин сделал лёгкий прыжок и оказался вплотную к нему, его горящие глаза заглядывали прямо в душу.

— Проклятие брони? Ха! — его голос снова изменился, став язвительным и насмешливым. — Как удобно ты всё устроил, да? Вини руны, вини предков... только не признавай, что тебя изгнали за другое.

Дворф напрягся. Руны на его броне вспыхнули ярче, но Арлекин лишь захихикал.

— Они знали, да-да-да! Совет Старейшин не дурак — они сразу поняли, что ты сделал в тех пещерах. — Шут крутанулся, его лоскутья взметнулись, на мгновение приняв форму крыльев. — Ты думал скрыть? О-о-о, как наивно! Когда нашли тело проводника, все сразу поняли — это не случайность. Не 'проклятие рун'. Это был выбор.

Торгрим ощутил, как сжимается его горло. Тот день... тот ужасный день, когда всё пошло наперекосяк...

— Замолчи, — прошипел он, но Арлекин уже танцевал вокруг него, его голос то становился детским, то превращался в старческий хрип.

— Тебя ведь предупреждали, да? Говорили не лезть в те туннели. Но ты ведь умнее всех, да? Торгрим Великий, Торгрим Непобедимый! — шут внезапно остановился, его маска склонилась под неестественным углом. — А потом... о-о-о, потом ты увидел ЭТО в глубине пещер. И когда попытались тебя остановить... ты ведь не хотел никого убивать. Правда?

Сердце Торгрима бешено колотилось. Руны на броне теперь горели алым, как свежая кровь.

— Ты ничего не знаешь, — прохрипел дворф.

Арлекин замер, затем медленно поднёс палец к своей маске в жесте тише.

— Я знаю всё, каменный брат. Всё, что ты прячешь. Всё, о чём не говоришь даже ночью, когда думаешь, что никто не слышит. — Его голос вдруг стал шёпотом. — Ты не изгой. Ты беглец. И теперь... теперь ты пришёл повторить свою ошибку снова.

Торгрим резко выхватил молот, но Арлекин уже отпрыгнул назад, его смех эхом разнёсся по пустому двору.

— О-о-о, как трогательно! Но хватит воспоминаний! — он щёлкнул пальцами, и пространство вокруг исказилось. — Время выбирать игру, каменный брат. И помни — на кону не только дети. — Его голос стал сладким, как яд. — На кону правда о том, кто ты на самом деле.

Арлекин внезапно запрыгал на одной ноге, кружась вокруг Торгрима, его лоскутный плащ развевался, как крылья безумной птицы.

— О-о-о! Так хочешь ли ты поиграть? Хочешь-хочешь-хочешь! — его голос скакал от визгливого смеха до ледяного шёпота. — Тогда слушай, слушай, слушай! Я дам тебе желание! Любое! Всё, что захочешь! Силу? Богатство? Возвращение в родной клан? О-о-о, может, воскрешение того старикашки, которого ты когда-то...

Торгрим резко шагнул вперёд, но Арлекин кувыркнулся назад, хихикая.

— Ах, нет-нет-нет! Не торопись! Всё имеет цену! Всё-всё-всё! — он подпрыгнул, делая сальто, и приземлился на кончики пальцев, как паук. — Твоя душа в обмен на желание! Одна игра! Один шанс! Проиграешь — ты мой! Выиграешь — исполню что пожелаешь!

Он вдруг замолчал, его маска наклонилась под неестественным углом, а голос стал вдруг... слишком нормальным.

— Но мы оба знаем, что ты не за богатством пришёл. Не за славой. Ты пришёл за ними.

Он щёлкнул пальцами — и пространство вокруг разорвалось. Стены, пол, потолок — всё исчезло, превратившись в бесконечную галерею зеркал. Но теперь Торгрим увидел полную картину.

В зеркалах застыли не только дети. Там были все. Стражи в доспехах, чьи лица навеки застыли в безмолвном крике. Маги с пустыми глазницами, из которых струился чёрный дым. Торговцы, крестьяне, даже несколько дворфов — их фигуры были искажены, словно отражение в треснувшем стекле. Торгрим медленно повернулся, его рунная броня гудела, как раненый зверь.

— Сколько? — его голос прозвучал глухо, но чётко. — Сколько у тебя выиграло?

Арлекин замер. Его разноцветный плащ перестал шевелиться, будто забыв о существовании ветра. Даже горящие глаза под маской на мгновение померкли. Тишина. Потом — смех. Не безумный хохот, а тихий, человеческий смешок.

— О-о-о... Ты первый, кто спросил.

Он сделал шаг вперёд, и его голос вдруг стал совершенно нормальным — глубоким, почти задушевным:

— Никто.

Торгрим почувствовал, как что-то сжалось у него внутри.

— Но! — Арлекин внезапно подпрыгнул, снова превращаясь в безумного шута. — Это не значит, что шансов нет! Нет-нет-нет! Просто... о-о-о... правила сложные!

Он крутанулся, и его плащ на мгновение превратился в живую радугу, ослепив Торгрима.

— Может, ты будешь первым? Первым-первым-первым! Как интересно! Как волнительно!

Его голос снова изменился, став шёпотом из самых кошмаров:

— Или станешь просто ещё одним... экспонатом.

Торгрим посмотрел на ближайшее зеркало. Там, в глубине, его собственное отражение медленно подняло руку — и помахало ему. Торгрим молчал, и видимо не собирался делать выбор. Арлекин замер, его разноцветный плащ внезапно обмяк, будто потеряв всю свою безумную энергию. Горящие глаза под маской сузились, изучая дворфа с неожиданной серьезностью.

— О-о-о? — его голос дрогнул, впервые за всю их встречу звуча почти... растерянно. — Ты не хочешь выбирать? Не хочешь-хочешь-хочешь?

Торгрим стоял неподвижно, как каменная глыба. Его руны пульсировали ровным светом, но в глазах горело нечто более опасное, чем ярость — холодная, неумолимая решимость.

— Ты предложил игру и назвал ставку, — голос дворфа гремел, как подземный гром. — значит, ты и выбирай, во что будем играть. Я не стану уворачиваться от твоих правил.

Тишина. А после Арлекин взвизгнул — высоко, пронзительно, как ребёнок, получивший неожиданный подарок.

— О-О-О! Да ты ПРАВИЛЬНЫЙ игрок! — он запрыгал на месте, его лоскутья взметнулись, образуя безумный калейдоскоп цветов. — Так редко-редко-редко встречаются такие! Обычно все кричат 'нет, давайте в шахматы' или 'я выбираю кости'! А ты! О-о-о, а ты!

Он внезапно остановился, его маска наклонилась под неестественным углом.

— Но ты ведь понимаешь, что это значит, да-да-да? — голос шута стал вдруг страшно серьёзным. — Если я выбираю игру... то это будет не просто сложно. Это будет... о-о-о... СОВЕРШЕННО НЕЧЕСТНО.

Торгрим не моргнул.

— Я знаю.

Арлекин замер. Потом — рассмеялся. Этот смех не был безумным. Он звучал... восхищённо.

— Тогда... ИГРАЕМ!

Он щёлкнул пальцами — и мир взорвался. Пространство искривилось, стены дворца поплыли, как растаявший воск, и внезапно Торгрим оказался в коридоре кошмаров — бесконечном лабиринте из треснувших зеркал, кривых витражей и осколков стекла, парящих в воздухе. Каждое зеркало показывало разные версии дворца — то перевёрнутого вверх ногами, то заполненного клубящимся туманом, то залитого кровью. А в некоторых... в некоторых мелькала тень в лоскутном плаще, скрывающаяся за углами отражений.

— О-о-о! Люблю прятки! Обожаю-обожаю-обожаю! — голос Арлекина доносился отовсюду и ниоткуда одновременно, то визгливый, то шёпотом. — Найди меня, каменный брат! Найди настоящее зеркало! Но будь осторожен...

Торгрим шагнул к первому зеркалу — огромному, в золочёной раме, где отражался зал с мраморными колоннами. Оно разбилось вдребезги, едва он протянул руку, и из осколков вырвались чьи-то смех и шёпот:

— Не туда, не туда, не туда...

Второе зеркало — узкое, в форме щели, показывало коридор, уходящий в темноту. В глубине мелькнул край разноцветного плаща... Оно лопнуло, как пузырь, обдав Торгрима ледяными брызгами.

— Холодно-холодно-холодно! — запел Арлекин.

Торгрим шагал по бесконечным залам зеркального лабиринта, его сапоги хрустели по осколкам разбитых отражений. Каждый шаг отдавался эхом в этом искажённом пространстве.

— Тик-так, тик-так! - голос Арлекина витал в воздухе, то слева, то справа. — Детки ждут, каменный брат! Их души стучат, как часики!

Очередное зеркало - огромное, в витой бронзовой раме. В нём отражался бальный зал, полный танцующих теней. Торгрим протянул руку... Дзынь! — Осколки рассыпались, превращаясь в стаю стеклянных бабочек, которые тут же испарились в воздухе.

— Холодненько! - засмеялся Арлекин. — Ну где же ты, моё зеркальце?

Торгрим двинулся дальше. Его броня гудела тревожным гулом, руны пульсировали в такт шагам. Внезапно он остановился - в одном из проходов мелькнул цветной лоскут. Рывок вперёд...

Бам! — Зеркало-ловушка разлетелось на тысячи осколков, каждый из которых начал показывать разные воспоминания Торгрима.

— Ой-ой-ой, не туда! - запричитал Арлекин. — Время-то идёт!

Торгрим стиснул зубы. Он прошёл уже десятки залов, разбил сотни зеркал - и всё безрезультатно. Вдруг он замер - перед ним был знакомый зал с высокими витражными окнами. Здесь он видел то самое зеркало, что растворилось...

И тогда его осенило.

— Зачем искать зеркало... - прошептал он, глядя на свою рунную броню, - ...когда можно создать своё?

Он резко сжал кулак, и руны вспыхнули ослепительным синим светом. Ледяное пламя побежало по доспехам, покрывая их инеем. Торгрим прижал ладонь к каменному полу - и там, где касался металл, поверхность начала покрываться тонким, идеально гладким льдом.

— Что? Нет-нет-нет! - завопил Арлекин, его голос впервые потерял игривые нотки.

Лёд расползался по залу, создавая идеальную отражающую поверхность. И в этом ледяном зеркале... Не бесконечные коридоры. Не искажённые отражения. А простая каменная комната, где в центре стояло одно-единственное зеркало в чёрной раме. И перед ним - ссутулившаяся фигура в лоскутном плаще, которая в ужасе обернулась, почувствовав на себе взгляд.

— Нашёл тебя, - прошептал Торгрим.

Арлекин медленно повернулся. Его маска была сломана пополам, а в глазах читался не страх... а облегчение.

— О-о-о... - его голос дрогнул. - кажется, ты выиграл.

Ледяное зеркало треснуло - и реальность снова собралась воедино. Они стояли в обычном полуразрушенном зале Старого Дворца. А перед Торгримом лежало то самое маленькое зеркальце, покрытое инеем. В нём больше не было отражения. Вспыхнул ослепительный свет. Воздух разорвался, и из него рухнул на пол иссохший труп в лоскутном плаще — тот самый Арлекин, но теперь лишь пустая оболочка, высушенная, как пергамент. Его маска раскололась пополам, обнажив беззубый оскал.

И тогда началось. Из глазниц, из рта, из груди трупа хлынули души — десятки, сотни светящихся искр, каждая с обрывками воспоминаний: детский смех, крики ужаса, последние молитвы. Они кружили по залу, словно попавшие в бурю огненные мухи, прежде чем исчезнуть в потолке, уходя наконец в иной мир. Но что-то осталось.

Труп вздулся, его кожа лопнула, и из трещин полился хаотичный огонь — не красный, не оранжевый, а всех цветов сразу, мерзкий, неестественный, как гниение в обратном порядке.

И из этого пламени поднялось Оно. Высокое, тощее, с кожей, покрытой двигающимися узорами — как будто под ней копошились тысячи червей. Его лицо... если это можно было назвать лицом... было пустым, за исключением двух вертикальных щелей-глаз, из которых лился тот же безумный огонь.

Тварь вытянулась во весь рост, её суставы хрустели, как ломающиеся ветви. Пламя всех цветов радуги лилось из её разверстых ран, но вместо тепла от него веяло леденящим холодом. Когда оно заговорило, слова вспыхивали в воздухе, прежде чем рассыпаться в пепел:

— ТРИ. СОТНИ. ЛЕТ. — Каждое слово било по сознанию, как молот. — Я ткал эту реальность нить за нитью. Пил страхи магов, глотал отчаяние детей. Каждую душу, что ты освободил, я собирал по крупицам ВЕКАМИ.

Тварь сделал шаг вперёд, и пол под ним покрылся узором из трещин, в которых копошились тени.

— Я становился ИСКУССТВОМ! — его голос взорвался какофонией звуков: детский смех, предсмертные хрипы, звон разбитого стекла. — Каждую душу я превращал в шедевр! Этот город — моя галерея! Эти люди — мои КРАСКИ!

Тварь внезапно замерла, её многоцветное пламя подергивалось, как свеча на ветру.

— Чувствуешь? — её голос стал тише, но от этого только страшнее. — Моё присутствие в этом мире... угасает. Но знаешь что, каменный коротышка?

Её тело вздулось, кожа лопнула новыми трещинами, из которых хлынули потоки жидкой тьмы.

— ТЕБЯ Я ЗАБЕРУ С СОБОЙ!

Тварь вскинула руки — и из пола взорвались чёрные шипы, каждый с зубастыми ртами на концах. Торгрим кувыркнулся в сторону, чувствуя, как один из них царапает его броню, оставляя на рунах кипящие следы.

— Беги, беги, беги! — завыли голоса из теней. — Он всегда забирает тех, кто сопротивляется!

Торгрим не бежал. Он рванул вперёд, молот свистел, рассекая воздух — но тварь растворилась в дыму, прежде чем удар достиг цели. Чёрные шипы продолжали расти из пола, изгибаясь, как голодные змеи, их зубастые пасти щёлкали в сантиметрах от его лица. Торгрим откатился в сторону. Его пальцы, покрытые шрамами от старых клятв, быстро вывели в воздухе символы:

Цепь — синяя руна, метнувшаяся к твари и на мгновение сковавшая её движение. Разрушение — алая руна, вонзившаяся в грудь чудовища и заставившая его истинную форму проступить сквозь иллюзии.

Тварь взревела. Её тело, обычно текучее, как тень, на секунду обрело чёткие контуры — высохший труп в лоскутном плаще, с лицом, наполовину скрытым разбитой маской.

— Старые трюки! — прошипела она, и руна Цепь лопнула, как паутина.

Торгрим не останавливался. Он ударил молотом по земле, активируя Каменный вал. Пол вздыбился, отправляя в тварь град острых осколков. Одновременно он вытащил из-за спины рунический мушкет. Залп светопыли ударил тварь в лицо, заставив её отпрянуть. На мгновение показалось, что это сработало — её контуры поплыли, как чернила в воде. Но затем...

— Это не поможет! — раздался голос уже за спиной Торгрима.

Она телепортировалась. Когти впились в его плечо, прошли сквозь броню, как будто её не существовало. Боль, острая и жгучая, как укус кислоты, пронзила тело. Торгрим стиснул зубы, чувствуя, как тьма пытается просочиться в рану. Тварь между тем росла. Её тело раздувалось, поглощая свет и даже воздух вокруг. Зеркала на стенах трескались, и из трещин выползали тени — обрывки душ, которые она когда-то поглотила.

— Ты силён, дворф... Но я — сама идея игры! Ты не можешь убить правила!

Торгрим отступил, прижимаясь спиной к колонне.

Нужно что-то мощнее. Что-то... живое.

И тогда он вспомнил. Кузницу. Агнира. Земляного духа, которого когда-то назвал Грунтоком — Каменным Братом на старо-дворфийском. Торгрим вонзил молот в землю. Кровь с его раны стекала по рукояти, капая на камень.

— Агнир! Грунток! По зову крови — придите!

Сначала — тишина. Тварь захохотала, её плащ развевался, как знамя.

— Звал помощников? Они тебя бро...

Земля взорвалась. Слева из трещин вырвался Агнир — дух огня, принявший форму огромной саламандры с глазами из расплавленного железа. Справа поднялся Грунток — массивная фигура из камня и жил, его лицо напоминало древнюю гору, а руки были сложены из обломков мрамора. Тварь отпрянула. Впервые за весь бой в её голосе появились нотки... неуверенности.

— Духи? Ты думаешь, они помогут? Они — часть этого мира! А я — ВНЕ его!

Торгрим не ответил. Он сделал шаг вперёд — и духи ответили.

Агнир впился в его правую руку, обвивая её до плеча пламенем. Грунток начал собирать камни, обломки, даже пыль — всё, что могло стать частью нового тела. За три вздоха перед тварью вырос голем — трёхметровый исполин из камня и магмы. Трещины на его теле светились алым, как трещины в вулканической породе. Торгрим прыгнул — и голем раскрылся, принимая его внутрь. Камни сомкнулись, оставляя лишь узкие прорези для обзора. Теперь он был големом.

— Давай попробуем ещё раз, — прорычал Торгрим, и его голос звучал как скрежет камней.

Правая рука голема, где горел Агнир, взметнулась вверх. Пламя вырвалось не просто потоком — оно приняло форму дракона, впиваясь в тварь. Грунток тем временем работал с землёй. Каждый шаг голема заставлял пол дрожать, а из трещин вылетали обсидиановые шипы, пробивающие тень. Тварь взревела. Её тело начало пульсировать, раздуваясь ещё больше. Из трещин в её коже полезли... руки. Десятки детских ладоней, хватающие воздух.

— Ты не понимаешь! Я не просто забираю души... Я ДАЮ ИМ БЕССМЕРТИЕ!

Торгрим ответил новым ударом. Левый кулак голема, собранный из обломков мрамора, вонзился в брюхо твари. Правая рука взметнулась вверх, и мир будто замер на мгновение. Пламя сгустилось в ладони голема, образуя раскалённый шар, который пульсировал, как живое сердце. Торгрим ощущал каждую частицу этого огня - древнюю ярость вулканов, неукротимую мощь подземных пожаров. Его пальцы сжались вокруг сферы, и в этот момент он вплел в неё осколок обсидиана с выгравированной рунной цепочкой Изгнание.

Первый контакт был ослепительным. Лава впилась в тварь, обжигая её неестественную плоть. Чудовище взвыло, но не отступило - его тело начало пузыриться, поглощая жар, переваривая его, как яд.

— Огонь? Ты думаешь, это сработает? - зашипело оно, и его голос раздвоился, стал неестественно чистым. - Я видел, как рождаются и гаснут звёзды, червяк!

Но Торгрим знал, что это лишь начало. Обсидиан внутри лавового шара начал светиться. Сначала слабо - белым светом, затем ярче, пока не стал похож на миниатюрное солнце. Тварь вдруг дернулась, как марионетка, у которой дёрнули за нитки. Её тело начало скручиваться вокруг точки попадания.

— Что... что ты сделал?! - её голос потерял всю прежнюю уверенность.

Изнутри существа раздался звук, похожий на ломающееся стекло. Трещины побежали по его телу, и в них засветилось то самое белое сияние. Тварь начала разрываться изнутри. Её плоть вздувалась пузырями, которые лопались, выпуская клубы чёрного дыма. Каждый такой взрыв сопровождался криком - но не одним, а сотнями, как будто внутри неё кричали все те, кого она когда-то поглотила.

— Нет! Нет! Это не может быть! Я - вечен! Я -...

Её слова оборвались, когда главная трещина дошла до лица. Маска раскололась пополам, и из-под неё хлынул поток... отражений. Обрывки лиц, фрагменты пейзажей, осколки зеркал. Они вырывались наружу, как вода из прорванной дамбы, кружась в безумном танце перед тем, как испариться в воздухе. Финальный аккорд прозвучал, когда руна выполнила свою работу до конца.

Тело твари схлопнулось, как пузырь, оставив после лишь клубящийся чёрный дым и тишину. Торгрим стоял, тяжело дыша, ощущая, как руны гаснут на броне.

Грудь вздымалась, капли пота смешивались с кровью, стекая по лицу. Конец... — пронеслось в голове. Он уже повернулся к темному проходу, как вдруг... Воздух сгустился. Время словно споткнулось, сделало шаг назад. Торгрим почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом — знакомое чувство, когда реальность дает трещину. Он резко обернулся.

Черный дым, что еще секунду назад рассеивался в воздухе, вдруг начал стягиваться обратно. Как вода, стекающая в слив. Как пленка, которую перематывают назад. Осколки зеркал на полу дрогнули и поползли навстречу друг другу с противным скрежетом.

— Не... может... быть... — хрипло вырвалось у Торгрима.

Дым сгущался, принимая форму. Сначала — бесформенная масса. Потом — контуры. Вот уже проступили длинные, костлявые пальцы. Вот заблестели в темноте два пятна — не глаза, а дыры, ведущие в абсолютную пустоту.

— Ты правда думал, что это так просто? — раздался голос. Но это был уже не тот, прежний голос. Он звучал... чище. Без искажений. Без шепота тысяч голосов. И от этого было только страшнее. — Я — не просто тень. Я — само зеркало. Разбить зеркало — значит лишь умножить отражения.

Тварь сделала шаг вперед. Ее тело теперь выглядело... человечнее. Высокий, худой силуэт. Длинные пальцы. Лицо — гладкая, безликая маска, на которой лишь намек на черты. Но в этом и была ужасающая перемена — раньше это было чудовище. Теперь же перед ним стояло нечто, что почти походило на человека. Почти. Торгрим почувствовал, как ледяная волна страха подкатывает к горлу. Он видел такое раньше. В пещерах под твердыней Громовалов. Когда его изгнали. Когда он...

— Ты узнаешь меня, да? — тварь склонила голову набок, её безликая маска исказилась в мерзкой пародии на улыбку. — Я ведь взял эту форму из твоей головы. Из самого темного уголка. Из того, что ты так старательно закапывал.

Её слова ещё висели в воздухе, когда пространство перед ней вдруг схлопнулось. Всё произошло мгновенно — между её ладонями вспыхнул шар искажённой энергии, пульсирующий всеми цветами кошмара. Торгрим едва успел поднять руку в защитном жесте. Шар рванулся вперёд со скоростью мысли. Голем, ещё секунду назад казавшийся непробиваемой крепостью, разлетелся на куски под этим ударом. Камни взорвались наружу, раскалённая магма разбрызгалась по залу, как кровь раненого зверя. Торгрим полетел назад, чувствуя, как связь с духами рвётся. Пламя Агнира погасло, будто задутое невидимой рукой. Каменные обломки, что были телом Грунтока, рассыпались в обычную, мёртвую породу. Где-то в глубине сознания Торгрим почувствовал, как духов вырывает обратно в их родные стихии — будто гигантская рука схватила и отшвырнула их сквозь границы миров.

Он рухнул на колени, кашляя кровью. Перед глазами плясали чёрные пятна. Тварь медленно приближалась, её форма снова начала расплываться, возвращаясь к изначальному, чудовищному облику.

— Вот и всё? — прошипела она. — И это называлось сопротивлением?

Тварь протянула руку. Пальцы разомкнулись, и в ладони засветилось что-то. Маленькое, круглое - Зеркальце. В его отражении Торгрим увидел... себя. Но не того, что сейчас. А того, каким он был много лет назад. Молодого, с не потрескавшейся броней, с глазами, в которых еще горела надежда.

— Хочешь вернуться? — прошептала тварь. — Стереть все ошибки? Я могу дать тебе это. Просто... возьми.

Его рука дрогнула. Всего на мгновение. Но тварь уже улыбнулась — безликая маска вдруг обрела рот, растянувшийся в неестественно широкой улыбке. В тот миг, когда пальцы Торгрима непроизвольно потянулись к зеркальцу, воздух взорвался громовым раскатом. Из каменных плит пола вырвались черные корни, толстые, как рука взрослого мужчины, обвивая тварь мертвой хваткой. По потолку пробежали синие молнии, осветив зал неестественным светом.

— Ну что, бородач, снова влип по уши? — раздался знакомый хрипловатый голос.

Торгрим, не отрывая взгляда от твари, медленно вытер кровь с губ.

— Марта... Ты, как всегда, не торопилась.

Из тени колонны вышла фигура, от которой веяло яростью и свежестью грозы одновременно. Марта — в кожаном доспехе, с двойными топорами на поясе. Её тёмные волосы, будто шевелились от статического электричества.

— А ты думал, я позволю тебе весь праздник испортить? — она щёлкнула пальцами, и корни сжались с хрустом ломающихся костей.

Тварь взвыла, её форма заколебалась, но не рассыпалась.

— Ещё один червь?! Я сотру вас обоих в пыль!

Марта лишь усмехнулась и выхватила топоры. По лезвиям пробежали молнии.

— Попробуй, уродина.

Торгрим, опираясь на молот, поднялся во весь рост.

— Она восстанавливается... Духов выбило...

— Значит, будем бить по-старому, — Марта крутанула топоры. — Посмотрим, чья магия окажется сильнее.

Тварь рванулась вперёд, но корни снова опутали её, а с потолка ударила молния. Торгрим сжал кулаки, ощущая холодное покалывание рун на ладонях. Его голос прозвучал хрипло:

— Марта, отвлекай её. Мне нужно... время на подготовку.

Марта бросила на него быстрый взгляд, мгновенно поняв ситуацию. Её глаза сверкнули яростью:

— Чёрт возьми, Торгрим! Опять твои тёмные делишки?

Но времени на споры не было. Марта рванулась вперёд, её топоры оставили в воздухе светящиеся молнией дуги. Корни снова вырвались из пола, сковывая тварь, пока электрические разряды били по её искажённой форме. Торгрим закрыл глаза. Внутри всё сжималось от отвращения к тому, что он собирался сделать. Руны на его ладонях вспыхнули фиолетовым светом. Тьма ответила мгновенно — будто ждала этого момента. Холодные потоки теней начали стекаться к нему из каждого угла зала, из каждой трещины в камнях.

Марта между тем не теряла времени. Её топоры кружили смертоносным вихрем, каждый удар сопровождался громовым раскатом. Корни, выросшие по её зову, с хрустом ломали каменные плиты, опутывая тварь всё плотнее.

— Торгрим! - крикнула она. - Если у тебя есть план, сейчас самое время!

Торгрим поднял руки. Тьма послушно заструилась между пальцами, принимая форму длинных, острых когтей. Он чувствовал, как сила наполняет его — холодная, чужая, но невероятно мощная.

— Не может быть... — прошипела тварь, внезапно ослабев под напором Марты. — Ты... ты носишь её знак!

Он разжал пальцы. Сначала ничего не произошло. Потом тени начали... шевелиться. Не просто колебаться от света - они стекались к нему, как железные опилки к магниту. Холодные потоки тьмы обвивали его руки, наполняя жилы ледяным огнём.

— Что ты творишь?! - закричала Марта, но её голос звучал будто из-под воды.

Торгрим чувствовал, как реальность расступается перед ним. Он видел сквозь плоть твари - видел её ядро, ту самую искру, что позволяла ей восстанавливаться. И знал, как её уничтожить.

Руна на левой ладони вспыхнула лиловым светом. Тьма вокруг сгустилась, образовав чёрные щупальца, которые впились в тварь, сковывая её крепче любых корней.

— Нет! — завизжала тварь. Её голос терял силу, становился тише. — Ты не понимаешь, с чем играешь! Она заберёт тебя, как забрала всех до тебя!

Торгрим не слушал. Руна на правой руке зажглась лунным светом. Он протянул руку - и тьма ответила. Чёрные лучи пронзили тварь, высасывая её силу. Она корчилась, её форма пульсировала, пытаясь сопротивляться. Торгрим сомкнул ладони. Тьма взорвалась внутри твари, разрывая её на атомы. На этот раз - навсегда. В наступившей тишине Торгрим стоял, тяжело дыша. Руны на его руках медленно гаснули. Марта подошла, хмуро осматривая его:

— Ну и что теперь? Опять будешь рассказывать, что всё под контролем?

— Контроль, - хрипло засмеялся он. - Да. Просто ещё один долг в коллекцию.

Он посмотрел на свои руки. Руки от рун не болели. Но он не знал - ненадолго ли это. Тёмная Госпожа явно должна ещё напомнить о себе. В этот момент он украдкой взглянул на свою тень. И показалось ему, или она действительно на миг махнула ему рукой?..