фото тайги с квадрокоптера  

фотограф: Слава Степанов

Это была одна из самых сложных и болезненных для меня работ. Пока я её писала (а дело было летом), умудрилась заболеть. Вот же ирония. Финальные строки я допечатывала с температурой 38, путаясь в соплях и стуча зубами. Вывод: если ты чувствительный человек, не пытайся писать стихи по системе Станиславского.

Пара слов о самой работе.

Мне всегда хотелось написать что-то о своей малой родине. Написать от лица лирического героя, но через призму собственного восприятия. У меня сохранилось много юношеских воспоминаний о том месте, где я родилась, и где прошла значительная часть моей жизни. Но большинство из этих воспоминаний весьма болезненны. Сибирь всегда пленяла меня своей природой и снежными просторами, но ранила суровыми зимами и холодами. Но ни одна зима, даже самая лютая, не ранит так, как способен ранить человек. Только вернувшись (пожив некоторое время в других местах), я поняла, насколько сильно Сибирь напитала мои вены, насколько сильно я внутренне соединилась с ней. Для меня это одновременно и больно, и непостижимо.

Мне не хотелось писать эту работу обычным стихотворным размером, соблюдать ритмику и иные составляющие классической поэзии. Это всё не подходило для описания эмоций, которые я хотела передать. Поэтому было решено взять за основу стилистику рэпа и добавить к ней природные образы, характерные для классической рапсодии.

Раны сочатся соком смородины -

Кровью таёжною, древнею силою.

Реками стылыми, диким крыжовником

Стелются сызнова земли постылые.

Они мне навечно дробью картечной,

Кривыми стежками под рёбра зашиты

И вшиты снежным узором, белыми нитями,

Клюквенной россыпью в лацканы кителя.

Намертво вписаны, словно эпистолы,

В тело свинцовыми пулями выстрелы,

И вязью брусничною накрепко выстланы

Лики увалов северных пристаней.

Кожа впитала багряную изморозь,

Вены – Сибири тайную клинопись.

Так среди лжи высекается истина:

Зимними грозами, алыми листьями.

Как ни пытайся начисто выбелить,

Серость окраин из плоти не вытравить.

Пора заучить эту горькую исповедь:

Прогнившее сердце ножами не выскоблить.

Бьётся оно аритмично, надрывисто

Гулким стаккато:

- Вытерпи! Выстони!

Каждую с рёвом вскрытую фистулу.

Свежие шрамы сложатся в рунопись,

Станут щитом для невыжженной хрупкости.

Так закаляются здешние юности:

В глухих подворотнях волчьей премудростью.

Холод в них заползает сквозь трещины

На сбитых костяшках. Как было завещано,

Рубцы перекроют чернильные оттиски.

Носят следы эти севера отпрыски.

В багровых засечках читается летопись –

Хроника улиц. Мы все в ней отметились

Кровью, на стенах застывшей эпиграфом,

Треклятым свинцом и ядом этиловым.