Детский плач был таким громким, что ломило десны. Нэт за четыре месяца материнства успела привыкнуть к тому, что у нее постоянно что-то болело одновременно с ее новорожденной дочерью Фэй. Словно Нэт зеркалила ощущения своего ребенка и проживала их на двоих. Но почему десны? Доктор говорил, что зубки еще не начали резаться. 

Однако оглушительный крик дочери свидетельствовал об обратном. Нэт заметила, как Вик, сидящий на соседнем сиденье за рулем, слегка поморщился. 

— Прости, — беспомощно извинилась Нэт. — Я никак не могу ее успокоить… Я не понимаю, что не так. 

Нэт знала, что детский плач может сильно раздражать взрослых, у которых нет собственных детей, но Виктор, хоть и не получал от происходящего удовольствия, изобразил вялую ободряющую улыбку и произнес:

— Все в порядке. Мы уже скоро приедем, осталось проехать ферму Джефферсонов, и будем на месте. Малышка Фэй, наверное, просто нервничает из-за смены обстановки, да? 

— Не знаю… Вчера она чувствовала себя прекрасно. 

— Ну а сегодня встала не с той ноги, похоже. С каждым из нас такое бывает, правда, Фэй? — усмехнулся Вик. Он выглядел усталым и невыспавшимся, словно не спал больше суток. Его светло-серебристые волосы были собраны в аккуратный хвост, а взгляд сосредоточенно следил за дорогой. Виктор Ларссон. Лучший друг ее мужа. Друг детства. Нэт знала его не слишком хорошо, они виделись всего пару раз в жизни, но сейчас он был единственным, кто согласился ей помочь с переездом в «Желтые Астры».

— Температуры нет, — Нэт в отчаянии потрогала теплый и сухой лобик дочери. — Но, может, все-таки зубы? Посмотришь ее, когда приедем? Пожалуйста. 

— Конечно, — спокойно согласился Вик. — Я могу остаться с вами на ночь, если тебе так будет спокойнее. И, как я уже говорил, звони мне в любое время дня и ночи, если тебе покажется, что с дочкой что-то не так. Лучше перестраховаться. Даже если я на смене, все равно звони. 

— Спасибо, Вик, — пробормотала Нэт, проглатывая слезы усталости и собственной беспомощности, которые всегда непроизвольно выступали у нее на глазах, если она долго не могла успокоить Фэй. 

Виктор работал медбратом в детской больнице Де-Мойна, и Нэт думала, что, возможно, только благодаря этому все же решилась переехать на ферму мужа. От мысли, что медицинская помощь для ее ребенка всегда будет поблизости, ей становилось легче дышать. 

Еще несколько минут в пути. Боль в деснах начала затихать. Фэй закрыла глаза. Ее раскрасневшееся личико все еще выражало дискомфорт, но кричать девочка перестала. Нэт замерла и не шевелилась, чтобы не растревожить ее снова. В ушах звенело от внезапно наступившей тишины. 

Нэт, наконец, обратила внимание на проплывающий за окном однообразный пейзаж. Акры тускло-желтых кукурузных полей и такое же тусклое, низкое небо над ними. Урожай еще не собран. Вдали виднеются хозяйственные постройки Джефферсонов. Или это уже территория Бёрнсайдов? Хотелось открыть окно и вдохнуть влажный октябрьский воздух, но Нэт боялась простудить дочь. 

Вик, заметив, что Фэй замолчала, улыбнулся и подмигнул Нэт, и девушка вернула ему улыбку, чувствуя призрачное облегчение. 

— Почти приехали, — шепнул Вик одними губами. 

Взгляд Нэт вновь задержался на его серебристых волосах. Еще при первой встрече с Виком семь лет назад Нэт задалась вопросом, почему у его волос такой странный оттенок? Они казались седыми. Но не мог же Вик поседеть в двадцать лет? Конечно, его работа в больнице была очень тяжелой, да и хозяйство на ферме Вик тянул в одиночку после смерти родителей, а темные круги под глазами лишний раз подтверждали, как ему сложно. Но не настолько же. Сейчас ему было всего двадцать восемь, как и Ирвингу. И Нэт остановилась на мысли, что волосы Вик все же красит. Однако спросить об этом постеснялась — они не были настолько близки. 

«Идиотские мысли, — поругала себя молодая женщина. — Я так устала, боже. Когда я сама в последний раз спала дольше двух часов?». 

На горизонте, наконец, показались «Желтые Астры». Фэй окончательно заснула. Нэт чуть наклонилась вперед, непроизвольно приникая к стеклу, стремясь разглядеть старую ферму своего мужа, где ей теперь предстояло жить, потому что: «Ты окончательно чокнулась, как и твой Ирвинг», – сказал ей отец. И: «Если тебе что-то понадобится, даже не думай нам названивать, мы в такую даль не поедем», – добавила мать. 

Нэт и Ирвинг были знакомы восемь лет, пять из которых провели в браке. Но ни разу за эти годы Нэт не бывала на старом ранчо «Желтые Астры», где прошло детство ее мужа. Лишь дважды они приезжали в Де-Мойн, чтобы навестить Виктора, и останавливались у него на ферме. 

«Ты не хочешь заглянуть к себе домой? — удивлялась Нэт, обращаясь к мужу. — Не хочешь навестить дедушку?». 

«Дед сейчас в больнице, я лучше навещу его там, — отвечал Ирвинг и тут же переводил тему: — Этот упрямый старик опять сломал себе что-то, ползая по лестницам, представляешь?! Сколько раз я говорил, что заберу его жить к себе. Пора уже заняться этим всерьез, пока мой дед не проломил себе голову!». 

Не успел. Ирвинг так и не успел забрать дедушку жить к ним в город. А полгода назад Роджер Бёрнсайд скончался от обширного инфаркта в возрасте восьмидесяти семи лет. И завещал «Желтые Астры» Ирвингу, хотя тот уже числился пропавшим без вести. 

«Он жив. Я знаю, мой Ирвинг жив. И только он сможет остановить это зло», — повторял Роджер Бёрнсайд перед смертью. О каком зле он тогда говорил? Нэт старалась не придавать большого значения словам старого больного человека. Но и выбросить их из головы не могла. 

Шины скрипнули на гравийной дорожке, машина резко остановилась. Нэт вздрогнула, выныривая из своих полумыслей-полуснов наяву. 

— Приехали, — сказал Вик. — Мы в «Желтых Астрах». 

Взгляд зацепился за висящую на воротах и поскрипывающую от ветра железную лошадь — изящную, с длинными ногами, утопающими в крупных цветах. Астрах? Нэт уже знала, что этот символ был частью фамильного герба Бёрнсайдов. Многих поколений его семьи, чья жизнь прошла на этом ранчо. 

Был ли Ирвинг первым, кто сбежал отсюда сразу после окончания школы? Сбежал и никогда не возвращался. 

Нэт выбралась из машины, одновременно покачивая дремлющую Фэй на руках, и окинула взглядом огромную территорию фермы. Опустевшие поля, на которых уже много лет не росли ни кукуруза, ни соя. Поросшие жухлым бурьяном акры темной, плодородной почвы сейчас казались мертвыми, уснувшими навсегда. 

«Так тихо. Кажется, даже если Фэй вдруг закричит, тишина проглотит этот звук, сожмет в своей гигантской ладони, точно крошечную бусину», — мелькнула тревожная мысль. 

И никаких цветов. Никаких желтых астр, конечно же. Ни одного яркого оттенка на этом сером фоне. Даже двухэтажный дом, довольно большой, но облицованный выкрашенным в серый деревом, словно сливался с окружающим пейзажем. Он не выглядел величественно, он не выглядел как надежное гнездо для многих поколений одной большой семьи — он выглядел никак. 

«Зачем я все-таки приехала сюда? Это место мертво. Оно не ответит мне на вопрос, почему мой муж пропал. Почему мы с Фэй остались одни. Никто не ответит». 

Привкус железа на языке. Нэт сама не заметила, как снова, погрузившись в мысли об Ирвинге, прикусила внутреннюю сторону щеки до крови. Девушка обернулась на старенький пикап Виктора. 

«Почему он не выходит? Почему все еще сидит в машине?» — Нэт растерялась. 

Вик неподвижно сидел за рулем. Нэт видела рукава его черной куртки, видела его руки, но не видела лица. Девушка подумала бы, что Вик заснул, если бы только он не сжимал руль так крепко. 

«Хэй, Нэтти, вернись ко мне! В каких мирах ты витаешь на этот раз? Снова воображаешь себя Клеопатрой? — смеющийся голос Ирвинга прозвучал в ее голове так реально, так отчетливо — он единственный смог разрушить окружающую тишину. — Пока ты стоишь и думаешь, нас захватят римляне! Иди проверь этого дурачка в машине, он там собирается тебе помогать или уже отключился?». 

Нэт быстро заморгала. Она никому не признавалась, что мысленно разговаривает с Ирвингом вот уже десять месяцев, с того самого дня, как он пропал. Нэт знала, что он не реален, знала, что это лишь попытка ее мозга справиться с горем, но почему-то голос Ирвинга появлялся именно тогда, когда сильнее всего был нужен ей. 

Нэт подошла к пикапу и наклонилась к окну. 

— Вик? 

Он словно очнулся — медленно повернул к ней голову, но еще несколько секунд смотрел так, словно видел Нэт впервые. Замок щелкнул — Вик, наконец, вышел из машины. 

— Прости, я задумался, — еще одна вялая извиняющаяся улыбка. — Наверное, просто не выспался. Сейчас я достану твои вещи из багажника… Подождешь меня? Не ходи… Не ходи в дом одна, ладно? 

Нэт и не собиралась, но эта просьба насторожила ее. 

— Вик, скажи, почему ты вчера весь день отговаривал меня от переезда? — спросила девушка прямо. — Я благодарна тебе за то, что ты согласился помочь, но ты этого не хотел. Не хотел, чтобы я жила здесь. Почему? 

— Ну, вчера я объяснил, что это не совсем безопасно, — Виктор открыл видавший виды багажник и начал по очереди доставать чемоданы и сумки с вещами. Их было всего пять — вся ее жизнь влезла в пять сумок, да и то половина из того, что там лежало, принадлежала Ирвингу или археологическому факультету Гарварда, где она работала. — Ты с маленьким ребенком останешься на ферме совсем одна. Я, хоть и живу по-соседству, не всегда смогу приехать быстро. Я знаю о твоей ситуации с родителями, Нэт, о твоих… финансовых сложностях сейчас. Поэтому предложил пожить у меня. И это предложение все еще в силе, если что. 

Нэт вздохнула. В попытках перевести тему Виктор был так же искусен, как и ее муж. 

— Спасибо, Вик. Правда. Я понимаю, что ты прав. Понимаю, что даже мои родители правы, и мне здесь будет нелегко. Но я хочу хотя бы попробовать… пожить здесь какое-то время. 

«И поискать ответы», — подсказал внутренний голос, но его Нэт оставила при себе. 

— Хорошо, тогда я первым делом проверю, работает ли в доме телефон, — вздохнул Вик. — И если не работает, то останусь с тобой, пока его не починят, идет? Ирвинг оторвал бы мне голову, если бы узнал, что я бросил его жену одну в «Желтых Астрах» без средств связи. 

— Но, Вик, почему? Почему вы оба… так относитесь к «Желтым Астрам»?

— Мы с Ирвингом не любили это место. Этот… этот дом. 

— Почему? 

— Он не рассказывал тебе? 

— О чем?

— Правда никогда-никогда не рассказывал?

— Нет. О чем, Вик?

Виктор промолчал и поднял с земли чемодан. 

Все то время, что они шли к дому через бесконечный двор с рядами заброшенных конюшен, Фэй раздраженно хныкала, но стоило лишь открыть входную дверь и переступить порог фермы, как малышка замолчала. В нос ударил затхлый запах какого-то старого отсыревшего тряпья и плесени, гнилых досок и земли. 

Нэт неловко потопталась в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, словно не доверяла напольным покрытиям и боялась, что они обвалятся под ее весом. Возле порога валялся старый измятый коврик с надписью «добро …жаловать», присыпанный комьями засохшей грязи с чьих-то ботинок. Рядом в углу примостилась стойка с выцветшими зонтами. На вешалке – несколько теплых курток и длинное коричневое пальто, хранящее специфический старческий запах. Из широкого кармана торчал перепачканный чем-то бурым носовой платок. 

Вик вернулся к машине за вещами, и Нэт осталась на несколько минут одна в доме, так и не решаясь пройти вперед, крепко прижимая к себе дочь. Она вглядывалась в темноту длинного коридора, который упирался в стену с портретами семейства Бёрнсайд. Внизу, на тумбочке, стоял телефонный аппарат, который Вик собирался проверить. 

Почему-то Нэт никак не могла отделаться от мысли, что телефон сейчас зазвонит. 

«Не надо. Пожалуйста. Лучше бы он не работал. Лучше бы не работал. Когда телефон не звонит, никто не сообщает тебе плохих вестей». 

В тот день ей позвонили. В тот день ей сказали: «Миссис Бёрнсайд? Эм… Кхм. Здравствуйте. Это Эдвард Миллтон, руководитель научно-исследовательской группы в Тапосирис Магна. Эм… кхм. Видите ли, миссис Бёрнсайд, сегодня на раскопках произошел один… эм… кхм… несчастный случай, назовем его так. Конечно, пока причин для серьезного беспокойства нет, никакого обвала не было, и мы все надеемся, что с мистером Бёрнсайдом все в порядке. Но… видите ли, он спустился в туннели под храмом… и… в лагерь так и не вернулся. В настоящий момент вся наша группа активно ищет его, мы вызвали спасателей и… миссис Бёрнсайд? Вы меня слышите?». 

— Чертова погода, опять дождь пошёл… — голос Вика прозвучал так неожиданно близко, что Нэт едва не закричала. Мужчина занес все чемоданы внутрь и снял куртку, стряхивая с нее капли влаги. Встревоженного состояния Нэт он не заметил. Зато девушка отметила, что у него самого дрожат руки. 

— Спасибо, Вик… — пробормотала она. — Давай я согрею нам чаю? 

Вик слабо кивнул, но с таким лицом, словно меньше всего на свете хотел пить чай в этом доме и, вообще, задерживаться здесь хоть на минуту. Нэт подумала бы, что он боится призраков, если бы верила в сверхъестественное. Но, к сожалению, она сама была ученым, и годы работы на раскопках убедили ее в том, что от человека остаются только череп и кости, а не бессмертный дух или что-то подобное. 

А еще голос. Остается голос в голове. Который всегда с тобой, точит твою память подобно термитам, поедающим древние деревянные статуэтки на захоронениях. 

Нэт все же сделала над собой усилие и прошла по коридору вперед. Вик показал ей, где находится кухня, включил электричество и старую газовую плиту, проверил водопровод. 

— Что ж, вроде бы все исправно… — заключил он, покачивая Фэй на руках, пока Нэт набирала чайник из-под крана. — Насколько я знаю, после смерти Роджера Бёрнсайда за домом следил Донни. Ну… в последние полгода то есть. Ты еще не виделась с Донни? 

Дональд Бёрнсайд. Старший брат Ирвинга. Нэт не то что не видела его — она даже не была с ним знакома. Знала лишь, что они с Ирвингом не ладили, но ее муж, опять же, не спешил распространяться на эту тему. 

— Что ж… Я думаю, он сам заглянет к тебе на днях, — заключил Вик. — Донни живет на ферме своей жены, у них четверо ребятишек. 

— Ирвинг не любил своего брата. Ты знаешь, почему? — Нэт поставила чайник на огонь. 

— Ну… — Вик замялся и отвел взгляд. Нэт заметила, что он вообще редко встречался с ней глазами, словно… стеснялся? — Думаю, это банальный конфликт двух братьев. Донни с Ирвингом… они довольно разные. Донни всегда был крепким парнем, любил работать на ферме, заниматься хозяйством. Ирвинг, по его словам, вечно витал в облаках и мечтал копать какие-то дурацкие гробницы, вместо того чтобы копать грядки. Они… не понимали друг друга. Донни задирал Ирвинга, они часто дрались. Но то было в детстве. Возможно, сейчас Донни изменился. Семья и дети меняют многих. 

Нэт задумчиво кивнула. Не только Донни осуждал Ирвинга за то, что тот «копал дурацкие гробницы». Ее родители также не поощряли занятия археологией и не уставали напоминать Нэт, что она могла бы найти себе мужа с более солидной и высокооплачиваемой профессией. 

Чайник закипел, и его свист жутко напугал Фэй — она снова расплакалась. Пока Нэт заваривала для них черный чай, привезенный из экспедиции в Луксор, Вик, как и обещал, осмотрел Фэй и измерил ей температуру. Каким-то удивительным образом он даже смог успокоить девочку во время осмотра десен. 

— Нижние зубки все-таки режутся, ты была права, — произнес Вик, улыбаясь и подмигивая Фэй. — Но температуры нет, и это хорошо. Завтра я привезу тебе мазь, чтобы смазать подбородок. Это поможет избежать раздражения кожи, потому что кое-кто у нас очень слюнявый, правда? Кто это такой слюнявый, а? 

Малышка радостно захихикала, а Нэт улыбнулась. Пересадив Фэй в детское кресло, Нэт дала дочке резиновое игрушечное колечко, чтобы та могла почесать об него десны. Вик смотрел на ребенка долгим, усталым, но теплым взглядом. 

— Она… так похожа на него, да? Я не мог перестать думать об этом всю дорогу. У нее его волосы. Его глаза. 

— Да, — кивнула Нэт, проглатывая боль и запивая ее горячим чаем. 

— Как же жаль, господи… Как жаль, что он ее не видит. 

— Да. 

Они помолчали. Нэт спросила:

— Ты думаешь, он умер, да? 

Вик вздохнул и задал встречный вопрос: 

— А ты что думаешь, Нэт? Разве мог он бросить вас с Фэй и куда-то исчезнуть? Сбежать? Чтобы что? Куда?

— Я не знаю. Мои родители именно так и думают, — Нэт смотрела на дно своей чашки, где в красноватом чае плавали черные чаинки, похожие на мертвых насекомых. — Я понимаю, ты считаешь меня глупой городской девчонкой, которая зачем-то приехала на ферму, понятия не имея о том, как здесь жить. Но с ними я жить тоже больше не могла. Вик. Каждый день они говорили про Ирвинга гадости. Моя мать уверена, что Ирвинг не выдержал ответственности и сбежал. Что он не хотел ребенка. Отец думает, что у Ирвинга другая женщина. Что он нашел кого-то в Египте и сбежал вместе с ней, пока я, беременная и опухшая, сидела дома и ждала его. Отец так и сказал, что беременные женщины мужчин не привлекают, и мой муж, очевидно, нашел кого-то… как же он сказал? «Нетронутого», кажется. Да. Он сказал, что Ирвинг нашел «нетронутую» женщину и бросил меня. 

Вик поморщился, прикрыл на мгновение глаза, словно пытался справиться с тошнотой, а затем произнес: 

— Это полный бред. Нэт, конечно, тебе не стоило оставаться с ними и трепать свою душу. Тебе нужен… покой после всего случившегося. Ирвинг бы никогда не поступил так с тобой. Поверь мне, я знал его с пяти лет. Он любил тебя, Нэт. И скорее он изменил бы тебе с мумией, чем с живой женщиной, — Вик грустно улыбнулся, а Нэт рассмеялась над его такой неожиданной, первой шуткой за все то время, что они сегодня провели вместе. 

— С мумией, это точно, — подтвердила девушка. 

— Мы с тобой знаем, мы оба знаем, каким он был. Наш Ирвинг.

Каким он был? Ирвинг Бёрнсайд. Отросшие темные волосы, всегда немного взлохмаченные и убранные в неряшливый короткий хвост. Бледная кожа, тонкие черты лица, темные круги под глазами — отпечаток его вечной бессонницы. Высокий рост и немного болезненная худоба, сплошные острые углы, о которые, казалось, можно порезаться, если подойти к нему слишком близко. 

Ирвинг учился на египтолога, но в первый же год запомнился тем, что ни разу не был замечен непосредственно за учебой. Нагрузка на первокурсников Гарварда была колоссальной, и студенты проводили за учебниками дни и ночи, чтобы не вылететь после первого же позорного семинара. И оттого еще более немыслимым казалось то, что Ирвинг вместо подготовки к экзамену читал Сэлинджера. Ни у кого тогда не было времени на художественную литературу, но Ирвинг каким-то образом его находил. 

Он всегда выглядел расслабленным. Отдыхающим. Не от мира сего, неправильный кусок пазла, лишний элемент мозаики в этой вечной толпе суетящихся, шумных, напряженных и сгорбленных под грузом домашних заданий студентов. Нэт и сама была одной из них. И смотрела на Ирвинга почти с благоговейным восхищением. Как ему удавалось все успевать? Эта мысль не давала ей покоя. Как Ирвинг, который никогда не был замечен за учебой (он был замечен за чем угодно, кроме этого), умудрялся блестяще отвечать на семинарах, сдавать лучшие на потоке научные работы и получать высший балл на экзаменах? Слухи о том, что Бёрнсайд лентяй и наркоман, разбились о первую же сессию, которую Ирвинг закрыл лучше всех своих однокурсников, рвущих на себе волосы и буквально рыдающих над учебниками. Одного несчастного паренька тогда даже увезли на скорой в больницу, пока Ирвинг спокойно хрустел яблоками, перелистывая очередную страницу «Над пропастью во ржи». 

Его таланты поразили всех, включая преподавателей. Кто-то восхищался им, как Нэт. Кто-то завидовал. А некоторые — даже боялись. Но никого Ирвинг Бёрнсайд не оставлял равнодушным. О нем знали все, о нем говорили все. И с каждым днем странных и порой нелепых слухов становилось все больше. 

Кто-то рассказывал, что видел Ирвинга в хозяйственной кладовке, куда тот забрался после лекций и танцевал со шваброй под недоуменным взглядом уборщицы (а кто-то добавил, что с уборщицей он тогда станцевал тоже). Один парень, чей брат работал смотрителем музея археологии и этнологии Пибоди в Гарварде, рассказывал, что как-то Ирвинг четыре часа просидел напротив бюста Джорджа Эндрю Рейснера, задавая ему вопросы о гробнице Хетепхерес I. А после каждого вопроса он словно внимательно слушал, кивал и уточнял что-нибудь вроде: «Но ведь канопы были сохранены, верно?». 

После того случая об Ирвинге поползли слухи, что он попросту псих. Однако мог ли псих столь блестяще учиться? Это оставалось загадкой. 

Некоторые свидетели рассказывали, как Ирвинг однажды, поздно вечером, танцевал на крыше общежития ритуальный танец вызова дождя индейцев пуэбло (после этого также прошел слух, что и в танце со шваброй Ирвинг проводил некие специфические ритуалы, но уборщица это опровергла). 

Сама Нэт наблюдала чудаковатое поведение Ирвинга Бёрнсайда лишь однажды, поэтому только в этом случае, который видела собственными глазами, могла быть уверена наверняка. 

Ирвинг пробрался в закрытую после занятий лабораторию и создал «змею фараона». Некоторые называли этот эксперимент «кракеном», но египтологи больше любили сравнение с фараоновой змеей. 

Нэт попала туда случайно. Вместе со своей соседкой по комнате, Мардж, она возвращалась из библиотеки и увидела небольшое сборище хихикающих студентов возле химической лаборатории. «Он что, взял ртуть? Его отчислят!» — крикнул кто-то. 

«Да нет там никакой ртути. Вон таблетки у него. Это глюконат кальция!» — ответил другой голос. 

«Пойдем глянем, что там!» — любопытная Мардж потянула Нэт за локоть. Нэт не хотелось идти. Ей хотелось только спать, потому что последние две ночи девушка провела за учебниками, и ее мысли были тягучими, как кленовый сироп.  

Ирвинг стоял за лабораторным столом в белом халате и выколупывал из блистера таблетки. Он не отвечал на вопросы студентов и ничего не говорил  о том, что делает и зачем. Все взгляды были прикованы к нему, но Ирвинг казался совершенно расслабленным, словно назойливое внимание ничуть не смущало его. 

«О, опять у нас Бёрнсайд отличился, — с усмешкой шепнула Мардж. — Кто бы сомневался, да? Если где-то происходит что-то странное, там обязательно будет этот парень! Мне кажется, он полнейший псих, ты только посмотри, как он улыбается. Но мне он нравится! Красавчик, правда?». 

Нэт ничего не ответила, но Мардж, казалось, и не ждала ее ответа. За почти год жизни в одной комнате эта оживленная и болтливая девушка привыкла общаться с Нэт монологами. 

Ирвинг же тем временем взял зажигалку и направил струю голубоватого пламени на широкую плоскую таблетку сухого спирта, поверх которой были уложены таблетки глюконата кальция. Мгновение тишины, когда не происходило ничего. Все студенты, стоящие рядом с Нэт, затаили дыхание. И она сама — тоже. Это был первый раз, когда девушка увидела «фараоновых змей». Они словно рождались из пепла, темно-серые, живые, стремительно движущиеся в огне. Сначала зародилась одна, за ней вторая, третья. Змеи становились длиннее, мощнее с каждой секундой, достигнув десяти, двадцати сантиметров в длину, они изгибались, словно кобры, готовящиеся к нападению. 

Нэт не могла моргнуть, не могла оторвать взгляда от необыкновенного зрелища. А когда подняла глаза, заметила, что Ирвинг смотрит на нее. Он улыбнулся, улыбнулся именно ей, как бы спрашивая: «Ну как, нравится?». И Нэт невольно улыбнулась в ответ, без слов отвечая: «Да. Они удивительные». 

Нэт и Ирвинг учились на одном потоке почти год, но ни разу друг с другом не разговаривали. Наверное, тот раз был первым, хоть они и не сказали друг другу ни слова. 

«Змеи» почти догорели, когда в лабораторию влетел разгневанный мистер Дэвис и чуть не убил Ирвинга на месте. 

«Что ты ВЗЯЛ, недоумок, РТУТЬ?» — орал профессор, пока студенты под шумок разбегались с места преступления. 

Впрочем, как только выяснилось, что Ирвинг не брал ртуть и провел эксперимент с куда более безобидными реактивами, инцидент, казалось, был исчерпан. Никто не мог долго злиться на Ирвинга. Даже мистер Дэвис, которого студенты прозвали «ходячим нитроглицерином» за его взрывной темперамент. 

А Нэт в ту ночь, наконец, дала себе отдых и уснула. Ей снились волшебные змеи, танцующие в языках желто-синего пламени. Ей снился Ирвинг Бёрнсайд. 

— Ты ведь точно записала мой номер, да? — Вик спрашивал это уже в третий раз, пока Нэт пыталась вытолкать его на улицу и отправить домой. 

— Вик, ты сам его написал и положил бумажку под телефон. 

— Точно… Да. У меня что-то с головой, нужно больше спать. Так, а у меня ведь есть твой номер? — парень принялся рыться в карманах куртки, звеня ключами. 

— В джинсах, — вздохнула Нэт. — Ты в джинсы его положил. Ты говорил, что номер Бёрнсайдов есть в твоем телефонном справочнике, но все равно на всякий случай записал. 

— Да. Да, конечно. Ты же позвонишь, если что-нибудь случится? 

— Ничего не случится. Но я позвоню тебе завтра утром сразу, как проснусь. 

Нэт хотелось поскорее избавиться от Вика, ей даже больше не было страшно оставаться на ферме одной. В ту минуту ее волновала лишь собственная грудь, которая тяжелела и становилась все более болезненной с каждой минутой. Нэт нужно было срочно сцедить и заморозить молоко, пока Фэй спала. 

Они с Виком вместе распаковали часть вещей и собрали для Фэй детскую кроватку. Вик также обещал заехать завтра и повесить над ней мобиль. 

Когда он, наконец, уехал, Нэт постояла несколько минут на крыльце, наблюдая багровый закат над заброшенными полями Бёрнсайдов, а затем вернулась в дом и занялась своими делами. Их всегда было слишком много — Нэт не успевала сделать и трети из запланированного на то время, пока дочь спала. 

«Если бы я еще могла соображать быстрее, — раздражение закипало внутри. — Но я всегда была слишком долгой!». 

«Молоко. Сначала ты хотела разобраться с молоком, — напомнил вечно расслабленный голос Ирвинга в голове. — Ты отнесла сумку с детскими вещами наверх. Потом ты хотела вымыть пол и перестелить постель в спальне, где будешь сегодня ночевать. В холодильнике остались испорченные продукты, ты собиралась их выбросить и все помыть. Но, знаешь что, моя Нэтти? Я думаю, что тебе нужно прилечь и немного вздремнуть. Потому что наша дочь со своими зубами, скорее всего, не даст тебе выспаться этой ночью, и надо ловить любую возможность отдохнуть. У нашей Фэй замашки настоящей будущей царицы, тебе так не кажется?». 

— Спасибо, Ирвинг. Ты, как обычно, наводишь порядок у меня в голове, — прошептала Нэт себе под нос, поднимаясь по лестнице на второй этаж, в одну из спален, которую выбрала для ночлега себе и дочери. — Ты прав, я устала. И тупею на глазах, хоть ты никогда и не сказал бы мне об этом, мистер Деликатность. Но сейчас я не смогла бы уснуть, даже если бы легла. Это место… Я к нему пока не привыкла. А еще… здесь очень-очень холодно. Запиши в наш список дел включить обогреватель, пожалуйста. 

Нэт болтала с воображаемым мужем все то время, пока занималась молоком и уборкой в спальне. Она была рада тому, что наконец-то осталась одна и может поговорить с Ирвингом, не боясь, что его лучший друг позвонит в психбольницу по телефону, который, к сожалению, прекрасно работает. 

Вик был уверен, что Ирвинг мертв. Но во что верила сама Нэт? Она никогда не увлекалась мистикой, никогда не была религиозна, но одно знала точно — если бы Ирвинг умер, она бы это почувствовала. И все тут. А еще она знала, если начнет сейчас думать о его смерти — сойдет с ума, а сходить с ума Нэт было некогда, потому что примерно каждые полтора часа ее внимания требовала маленькая беспомощная дочь. 

Фэй крепко спала в своей кроватке, устав от поездки, и Нэт, закончив с уборкой в спальне и перестелив постель, захватила с собой радионяню и отправилась осмотреть дом. Вик уже бегло показал ей расположение всех помещений на первом и втором этажах, но внутрь они не заходили. 

«Это дом, где мне предстоит теперь жить. “Желтые Астры”. Звучит неплохо. Ирвинг, почему ты так не любил это место? Почему?». 

На этот раз Ирвинг молчал. 

Со вздохом поняв, что не получит ответов на свои вопросы ни от живого мужа, ни от мертвого, ни даже от воображаемого, Нэт отправилась на их поиски сама. Больше всего ее заинтересовала бывшая комната Ирвинга и Донни, где они оба жили еще подростками. Изнутри дом оказался небольшим и небогатым, поэтому отдельной комнаты каждый из мальчиков не удостоился. 

Каково это — жить в тесном маленьком пространстве со старшим братом, который тебя постоянно задирает, с физически более сильным и, очевидно, глупым? Нэт замерла на пороге, глядя на две узкие кровати с металлическими спинками, стоящие в разных углах квадратной комнаты. Сама Нэт тоже не слишком ладила с младшим братом, но у каждого из них хотя бы было личное пространство. 

Осталось ли здесь что-то из личных вещей юного Ирвинга? Какое-то напоминание о его прошлой жизни? 

Нэт сразу поняла, какая половина комнаты и какая кровать принадлежала Ирвингу. Это было не так уж сложно, учитывая, что на стене над кроватью висели черно-белые фото комплекса пирамид в Гизе. Это были не настоящие фото, а вырезки из книг. Нэт узнала в этих выцветших, побледневших от времени картинках работы первых фотографов Египта — Зальцманна и Ферса, которые делали свои снимки еще в 1870-х годах. 

Луксорский храм со статуями Рамзеса. Нэт улыбнулась, прикасаясь к снимку пальцами. Все эти места она видела собственными глазами. Они с Ирвингом видели. Они были там. 

«Десять лет назад ты мечтал сбежать туда. И ты это сделал. Ты смог». 

Нэт присела на кровать. Пружины отозвались натужным усталым скрипом. Девушка обвела взглядом окно с мутным стеклом, за которым не просматривалось ничего, кроме чернильной тьмы, и маленькую кособокую тумбочку, на которой стоял металлический синий будильник. Стрелки часов остановились на трех часах тринадцати минутах, а синяя стрелка завода — на четырех утра. 

«Интересно, ты вставал так рано, живя здесь? Когда мы жили вместе, мне порой казалось, что ты не спишь вообще. И уж точно никогда не спишь ночью. Помнишь,  когда я забеременела, ты все время шутил, что будешь сам сидеть по ночам с ребенком? Потому что тебе все равно не спится. Черт побери, Ирвинг, куда же ты делся?». 

Нэт с внезапной яростью дернула на себя верхний выдвижной ящик тумбочки. Будильник коротко звякнул. В ящике лежала книга Говарда Картера о гробнице Тутанхамона и очки с круглыми стеклами, одно из которых было разбито. Нэт поднесла очки к глазам — книга Картера начала расплываться, а очки не налезали на голову, словно принадлежали ребенку. У Ирвинга всегда было идеальное зрение, значит, очки носил кто-то другой? Донни? Но почему они лежат в тумбочке Ирвинга? Зачем он вообще хранил чьи-то разбитые детские очки? 

Продолжив обследовать тумбочку, Нэт с трудом открыла нижний створчатый ящик. Ничего, кроме книг по истории и египтологии, а также классической американской литературы, она там не обнаружила. Подавив разочарование, Нэт взяла одну из книг, чтобы почитать в кровати перед сном. От Говарда Картера и бесконечного обсасывания его открытий Нэт затошнило еще в университете, поэтому она прихватила менее известную Милицу Матье. От мысли, что к страницам этой книги когда-то прикасался Ирвинг, ей становилось немного легче.  

Над кроватью Донни висели портреты известных бейсболистов «Ред Сокс». Да, братья Бёрнсайд действительно были очень разными. Даже Нэт понимала в бейсболе больше, чем ее муж. 

Не став больше задерживаться в заброшенной спальне, Нэт вышла в коридор. Он показался неожиданно темным, и Нэт на мгновение растерялась, забыв, в какую сторону идти. Она нащупала выключатель-кисточку и попыталась зажечь настенную лампу в виде деревянного фонарика. Ничего. Должно быть, перегорела лампочка. В конце коридора Нэт разглядела в темноте еще одну такую лампу и попробовала включить ее — тоже безуспешно. Тогда девушка догадалась зажечь свет в ванной и оставить дверь открытой. 

Нэт отнесла книгу в спальню и заодно проверила дочь. Примерно через полчаса Фэй должна была проснуться и попросить кушать, но сейчас все еще крепко спала. 

«Осмотрю дом завтра днем, — решила Нэт. — Сейчас здесь можно и ноги переломать в темноте». 

«Конечно, ведь ты всю жизнь прожила в городе и не привыкла к тому, как темно по вечерам бывает в сельской местности, — подал голос Ирвинг. — Тьма здесь кромешная, потому что света с улицы никакого. А помнишь, что я тебе говорил, а? Ложись спать, Нэтти, моя прекрасная». 

И на этот раз Нэт его послушалась. Спустившись на кухню, молодая женщина приготовила себе простенький сэндвич, запила его остывшим чаем, после чего покормила дочь, почистила зубы и отправилась в постель. Читая о научных открытиях Матье, Нэт довольно быстро провалилась в поверхностный тревожный сон. Сквозь этот сон ей все время слышалось тиканье часов. Каких? Во сне Нэт не думала о том, что часов в ее комнате не было. 

Ночью, в полусне, Нэт два раза вставала, чтобы покормить дочь, оба раза с трудом соображая, где находится. Прикроватная лампа в спальне не работала, а включать верхний свет девушка не стала, поэтому делала все в полутьме, а после — сразу отключалась снова. Нэт едва задремала, когда абсолютную тишину спальни разорвал, пронзая насквозь, резкий звенящий звук. Он словно вспарывал пространство ножом, и Нэт, морщась, в отчаянии огляделась, пытаясь определить источник звука, который, казалось, был повсюду, был прямо в ее голове. 

Будильник. На тумбочке возле кровати стоял синий металлический будильник и звенел с такой яростью, что вибрация стрельнула в руку, когда Нэт попыталась его выключить. 

— Какого дьявола… — девушка заставила будильник замолчать, и тишина «Желтых Астр» снова затопила барабанные перепонки. 

Четыре часа утра. Теперь все стрелки на часах сошлись вместе. Минутная стрелка переползла на две минуты пятого, пока Нэт непонимающе таращилась на будильник. 

Почему он здесь? Будильник из детской комнаты Ирвинга. Как он оказался в ее спальне? 

Даже если допустить мысль, что Нэт машинально принесла его сама вместе с книгой, то почему будильник заработал? Девушка точно помнила, что часы стояли. 

«Может, это точно такой же будильник, как в спальне Ирвинга? Просто он стоял здесь все это время, а я не заметила?» — эта логичная мысль не слишком успокоила Нэт. Сердце в груди все еще колотилось от испуга. 

Девушка сползла с кровати и подошла к Фэй. Малышка, как ни странно, не проснулась от дикого звона и продолжала размеренно сопеть носом. Послушав с минуту этот умиротворяющий звук, Нэт вместе с проклятым будильником вышла из комнаты и по темному коридору, почти на ощупь, добралась до бывшей спальни Ирвинга. Включила там свет. Посмотрела на тумбочку, где когда-то стояли часы. Пусто. 

— Ладно… Допустим, это тот же самый будильник. Просто я его принесла к себе, да? Задумалась и невольно прихватила с собой еще одну твою вещь, так? 

Воображаемый Ирвинг молчал. Нэт сглотнула липкий страх, быстро поставила будильник обратно и покинула комнату, оставив там свет. Заодно она оставила свет и в ванной, чувствуя себя очень глупо и понимая, что скоро все равно рассвет. Но сейчас… Сейчас было так темно. 

Вернувшись в постель, Нэт ворочалась еще около часу, не в силах уснуть. Ее пытливый и беспокойный ум, привыкший к тому, чтобы всегда находить ответы, никак не мог решить эту загадку. Когда же он, наконец, сдался, оставшись без ответа, и Нэт вновь смогла задремать, жуткий, дребезжащий, но уже не такой громкий звон раздался снова. 

Тяжело дыша, Нэт подскочила на кровати, запахивая на груди рубашку Ирвинга, словно кусок фланелевой ткани мог ее защитить. От чего? 

В первое мгновение Нэт была уверена, что это звонит будильник, снова, только теперь в комнате Ирвинга. Она уже вскочила и собралась бежать туда, когда поняла, что звук… все же немного другой. И доносится снизу. 

Телефон. 

Рассвет за окном еще только занимался, кто мог звонить ей в такую рань? Неужели Вик? Или… что-то снова случилось? Новости об Ирвинге? 

«Его нашли. Его нашли мертвым», — стучало в голове. 

Нэт сама не поняла, как оказалась внизу. Белый, словно светящийся в полумраке коридора, телефон продолжал настойчиво дребезжать. Его белая, изогнутая змеей блестящая трубка казалась зловещей, живой. 

— Слушаю… Алло? — Нэт не узнала собственный сонный испуганный голос. 

Несколько мгновений девушка слушала лишь помехи на линии. 

— Алло, кто это? Вы звоните на ранчо «Желтые Астры». Вы меня слышите? — Нэт попыталась придать голосу уверенности, напомнив себе, что она — хозяйка дома. 

Треск помех сменился странным звуком, словно кто-то переключил кнопку магнитофона. Клац. Механический голос, похожий на запись в замедленной перемотке, произнес отчетливо, почти по слогам:

Клац. В трубке раздались короткие гудки. Наверху громко заплакала Фэй. 

В старших классах Нэт казалось, что получить стипендию и поступить в Гарвард — это самое серьезное, чего она может добиться в жизни. Это было конечной целью, настолько объемной, монолитной, что она застила собой все остальное. Нэт никогда не задумывалась о том, что будет с ней после поступления. О долгих и сложных годах обучения. Ей казалось – если она это сделает, ее жизнь наконец-то будет иметь значение. Родители заметят ее, Нэт перестанет быть пустым местом. Родители вспомнят о том, что у них есть не только младший сын, но и дочь. 

Но оказалось, этого недостаточно. И когда Нэт получила заветное письмо с университетской печатью, родители восприняли ее успех как должное. 

«Археология, хм? — отец даже не оторвался от утренней газеты, когда Нэт, дрожа от восторга, влетела в кухню с распечатанным конвертом в руках. — Что за странный выбор? Археология — мужская профессия, что ты там будешь делать, копать ямы? Тебе стоило поступить на юриспруденцию и найти себе хорошего мужа, из обеспеченной семьи». 

«Отец прав. Не хватало только круглый год таскаться по экспедициям, — поддержала мать. — Как ты собираешься рожать и воспитывать детей с такой работой? И ладно бы еще за нее хорошо платили! Археолог она, вы посмотрите, что за глупости! А письмо из Йеля еще не пришло? Может, там тебе предложат что-то посерьезнее?». 

«Ладно, Клэр, может, оно и к лучшему. По крайней мере, наша дочь будет при деле, — примирительно вздохнул отец, так, словно Нэт устроилась на работу в местную закусочную, а не поступила в Гарвард. — Уедет подальше от того учителя… И вся эта неприятная история забудется». 

Неприятная история. 

«Да. Главное постарайся уж хотя бы в университете не заигрывать с преподавателями! Там такое не пройдет!» — последняя фраза матери отчего-то оказалась самой болезненной. Нэт тогда убежала на заброшенную автозаправку и прорыдала там остаток дня. 

А следом — короткое лето пролетело, как один вздох. Нэт всего однажды повстречалась с «тем учителем», и он поздравил ее с поступлением, а Нэт боялась, что ее вырвет прямо ему на ботинки. 

Затем началась учеба, и она накрыла, поглотила Нэт тяжелой волной. Девушка не справлялась. Вернее — справлялась, но на пределе своих возможностей. Страх потерять все, вернуться домой, отбирал последние силы, поэтому Нэт училась гораздо больше и гораздо усерднее, чем физически была способна. 

После первого семестра Нэт пришлось отказаться от нескольких классов — она взвалила на себя слишком много предметов. Но даже с необходимым минимумом было нелегко справиться. Даже несмотря на то, что Нэт наконец-то изучала любимые дисциплины, получив доступ к величайшей в Штатах библиотеке знаний. Ей было сложно. Каждый день очень сложно. И каждый раз, бросая очередное эссе в деревянный ящик для студенческих работ, Нэт не чувствовала ничего, кроме опустошения. Она не могла расслабиться — ни на минуту, потому что знала — впереди работы еще больше. И если Нэт позволит себе отдохнуть хоть один день, она не справится. 

И чем сложнее было Нэт учиться, тем большее восхищение вызывал у нее Ирвинг Бёрнсайд. Он читал свои книжки, хрустел своими яблоками и создавал живых змей из огня и таблеток. Вечно сидящий где-то на последних рядах в аудитории — он, казалось, не слушал лекции вовсе. В чем была его тайна? Как он все успевал, как запоминал такие объемы информации, от которых у самой Нэт раскалывалась голова, а строчки плыли перед глазами черными нитями? 

Если бы только она могла спросить у него… Но они ни разу не разговаривали за весь год. Ирвинг Бёрнсайд, несмотря на ореол легкости и дружелюбия, словно держался от всех в стороне. Он не завел друзей. Он никогда не ходил с парнями в «Queen's Head» по вечерам после учебы. 

«Бёрнсайд, ты такой придурок! Пошли сегодня с нами! Моя кузина уже год по тебе сохнет, давай, познакомлю хоть!» — однокурсники звали Ирвинга с собой, подтрунивали над ним, беззлобно улыбаясь. Несмотря на все странности и нелепые слухи об Ирвинге, они продолжали приглашать его на студенческие вечеринки. И почему-то, несмотря на все отказы, продолжали его уважать. 

Да, за глаза Ирвинга запросто могли обозвать психом, но сказать ему это в лоб никто бы не решился. Что-то их останавливало. Что-то в Ирвинге. Нэт словно бы тоже замечала в нем эту пугающую силу. Непостижимый магнетизм. За ним хотелось наблюдать, не моргая, как за извивающимися языками пламени. 

— Нэт, да оторвись ты от своей книжки! Ты уже третий раз этот параграф читаешь, думаешь, я не заметила?! — посмеивалась над ухом Мардж. — Пошли со мной в паб! Ну, пошли! Все эти твои проклятые фараоны давно померли, чего ты про них нового вычитаешь?! А знаешь, кто сегодня тусит в «Queen's Head»? Бёрнсайд! Мне мальчишки сказали! Говорят, он пьет и не пьянеет! Вообще! Очередной слух про него, как думаешь? Давай проверим! Ну, пошли! 

И Нэт ни за что не пошла бы в студенческий паб в тот вечер, если бы Мардж не упомянула имя Ирвинга. Сама она не была в «Queen's Head» ни разу, и мысль о том, что Ирвинг все-таки туда заглянул, заглянул впервые, заинтересовала девушку. Учебный год уже почти закончился, а она все еще вспоминала, как он улыбнулся ей тогда в лаборатории, ранней весной. Или, может, ей просто показалось, что Ирвинг смотрел на нее? 

— Как думаешь, что он на этот раз выкинет, наш Бёрнсайд? — громко рассуждала Мардж по дороге, как обычно, не слишком ожидая от Нэт ответа. — Я бы так хотела познакомиться с ним поближе, но, черт возьми, он то ли монах, то ли псих, то ли гей, то ли все вместе. Стэйси Суинфорд болтала, что спала с ним, но кто ж ей поверит? 

Нэт оставила эту реплику без комментариев. В пабе «Queen's Head» тем пятничным вечером было многолюдно. Студенты не торопились разъезжаться по домам, проводя последние дни перед практикой и каникулами в университетском городке. 

Ирвинг Бёрнсайд действительно был там. Он сидел за дальним столиком у окна, в окружении нескольких парней, которые учились вместе с ними, и девчонок, которых Нэт видела впервые. И, конечно, как и всегда — все взгляды были прикованы к нему. Ирвинг что-то рассказывал, девчонки смеялись, а парни перебивали друг друга. Затевался веселый шумный спор. 

Мардж заказала им с Нэт по одному виски с содовой и, пока бармен готовил напитки, шепнула подруге на ухо: 

— Смотри-ка, и правда, как стеклышко трезвый! А глянь на Энди и Шона, уже красные, как свиньи! Хочешь, подойдем к ним, посидим вместе? Может, даже удастся поболтать с нашим загадочным психом, а? 

— Нет-нет, не надо! — мгновенно испугалась Нэт. — И не называй его психом. 

— Боже, Нэт, не будь такой трусихой! Я же вижу, тебе Бёрнсайд тоже нравится! Но я первая на него глаз положила, ясно? Мрачные красавчики в моем вкусе. Эх, я бы его хотела, очень даже… Будь он хоть псих, хоть гей, хоть девственник. 

— Мардж, прекрати. Он же человек. Не говори так, — за год жизни в одной комнате Нэт почти привыкла к пошлым шуточкам своей соседки, но взгляды, которые Мардж то и дело бросала на Ирвинга, словно что-то царапали внутри Нэт. 

— Да ладно тебе, — Мардж хмыкнула. — Мальчишки про нас и похуже говорят между собой, поверь мне. Ну не дуйся! Ну, хочешь я тебе его уступлю, раз тебе он так нравится, а? 

Нэт невольно улыбнулась ее такому странному великодушию и простоте. Глотнула виски с содовой, бросила задумчивый взгляд на Ирвинга. Краем уха она слышала — он рассказывает о картине «Клеопатра и Цезарь», кисти французского художника Жан-Леона Жерома.

— И что, она прямо вылезла из ковра совсем голая? — хихикнула сидящая рядом с Ирвингом девчонка со светлыми кудряшками. 

Нэт вздохнула и ответила Мардж: 

— Мне он не нравится. Не в том смысле. Ты же знаешь, Мардж. Мне никто не нравится.  Я больше… ничего такого никогда не захочу. Отношения и секс вызывают у меня… отвращение. 

— Ой, это ты так думаешь! Нэт, ты давай это дерьмо прекращай. Забудь уже своего старого извращенца и живи полной жизнью! Посмотри, сколько красивых молодых мальчишек кругом! Даже не только Бёрнсайд, господи! Это тебе поможет, поверь мне! Ты же сама себя уже заживо похоронила в этих гробницах! Еще немного — и превратишься в мумию! 

Иногда Нэт казалось, что она дружит с Мардж и терпит ее непрекращающуюся болтовню только потому, что та первой назвала Тони «старым извращенцем». И Нэт это понравилось. Не «мистер Энтони Хоппер», не «этот учитель музыки», не «неприятная история», не «ты сама виновата в том, что случилось». Нет, у Мардж все было предельно просто и однозначно — «старый извращенец».  

В тот вечер они так и не подсели за столик к Ирвингу. Мардж встретила свою однокурсницу, а потом двое старшекурсников из Куинси Хаус заказали им напитки. Нэт же в это время пыталась допить свой единственный несчастный виски, украдкой наблюдая за Ирвингом. В какой-то момент ей показалось, что он тоже взглянул на нее. Нэт же смутилась, испугалась и сползла вниз по спинке диванчика, сутулясь, стремясь стать невидимкой — она никогда не была из тех женщин, что способны выскочить из ковра прямо в покоях Юлия Цезаря, сразив того наповал своей смелостью и красотой. 

Когда через несколько вечных минут девушка решилась посмотреть в сторону Ирвинга снова, он уже поднялся из-за стола и придерживал под руки их общего вусмерть пьяного одногруппника Шона Пэрри. В тот вечер Нэт еще не знала, что выйдет замуж за Ирвинга, а Мардж — за Шона, который, цепляясь за плечо Ирвинга, пьяно напевал «Take It Easy» группы Eagles. Вдвоем они прошли мимо столика Нэт, и Ирвинг снова, совершенно точно, посмотрел на нее. На этот раз Нэт выдержала его взгляд, не пытаясь замаскироваться под обивку дивана. А Ирвинг Бёрнсайд снова ей улыбнулся. 

Когда звонок разбудил Нэт в третий раз, это был уже звонок в дверь. На слегка нетвердых от пережитой ночной паники ногах девушка спустилась вниз и открыла Вику. 

— Ты в порядке? — громко спросил он. 

— Да, а что? — Нэт потерла глаза. — Сколько времени?

— Уже почти девять, — из его уст это прозвучало как обвинение. — Ты не звонила, и я решил приехать. 

— Да, я… плохо спала ночью, поэтому… 

Нэт заметила, что Вик как-то странно смотрит на нее — смущенно и в то же время с сочувствием и тревогой — он очертил взглядом ее рубашку и голые коленки. 

Точно. 

«Он заметил, что на мне рубашка Ирвинга», — Нэт поняла причину его стеснения. 

— Да, я сплю в одежде своего мужа, какие-то проблемы? — спросила Нэт, стараясь, чтобы голос прозвучал шутливо, а не жалко, но вышло скорее угрожающе. — Я привезла все вещи Ирвинга с собой, — зачем-то добавила Нэт, отчего взгляд Виктора сделался еще более сочувствующим. 

— Нет, что ты. Никаких проблем. Как Фэй? Зубки ее беспокоили? 

— Пока спит, ночью немного поплакала, но сейчас все в порядке. Да проходи ты уже… Давай я приготовлю нам кофе? Только переоденусь… 

— Я привез его, — Вик неловко переступил порог и замялся, словно не зная, куда деть себя дальше. 

— Кого? — не поняла все еще сонная Нэт.

— Кофе, — улыбнулся Вик. — Заехал в магазин по дороге и купил тебе всяких продуктов на пару дней. Вчера у тебя кофе не было. 

— Точно! — Нэт ощутила в сердце тепло благодарности. — Спасибо! Это так мило с твоей стороны! Сколько я тебе должна? 

— Не глупи, Нэт. Нисколько. Я рад, что вы с Фэй в порядке и ночь прошла благополучно. 

Нэт сварила кофе, и они с Виком выпили по чашке, сидя на диване в гостиной и болтая. К кофе Вик также привез пончики, и девушка поняла, что просто умирает от голода, потому что вчера вечером так нормально и не поужинала. 

— Господи, Вик, спасибо, это так вкусно! Я такая голодная!

— Это все грудное вскармливание, — улыбнулся Вик. — Тебе нужно хорошо питаться. Желательно не пончиками, но ешь пока хотя бы их, там еще много. 

— Знаешь, Вик, кажется, я начинаю понимать, что ты имел в виду. Атмосфера здесь, в этом доме… Она действительно какая-то давящая, особенно когда остаешься вечером в одиночестве. 

Нэт решила не рассказывать подробностей про ночное приключение с будильником, списав все на собственную ошибку. Умолчала она и о телефонном розыгрыше. Детская считалочка про гуся? Даже если бы Нэт решила все рассказать, она не смогла бы подобрать слов, чтобы это прозвучало не по-идиотски. 

— Нэт? — молодой мужчина пристально смотрел на нее. — Ты видела или слышала что-нибудь странное ночью? 

— Да нет, ничего особенного… Просто здесь так тихо. И темно. Не как в городе, вот и все. Эти звуки, запахи старого дома. Не хочу показаться трусихой, но вечером здесь мурашки бегут по коже. 

— Нэт! — Вик искренне удивился. — Ты кто угодно, но только не трусиха! Ты беременная полезла искать Ирвинга в Тапосирис Магна! Ты в одиночку воспитываешь дочь и не падаешь духом, ты не оставляешь поиски мужа и ты приехала сюда, не отказавшись от этого неожиданного…. И неоднозначного наследства. Ирвинг всегда говорил мне, что ты очень храбрая, и теперь я в этом убедился. 

— Ирвинг так говорил… — Нэт задумчиво улыбнулась. — Ирвинг всегда считал меня смелой и сильной, но ты знаешь, я ему не верила. Когда мы познакомились, я была той еще ссыкуньей. Если я и изменилась с годами, то только благодаря ему. 

— Ты действительно изменилась, — Вик серьезно кивнул. — Даже когда мы встречались в последний раз, несколько лет назад… Ты была другой. 

— Ну, я теперь мать. Мне нельзя быть слабой. И ты прав, я не намерена сдаваться в поисках. Отчасти я… приехала на это ранчо, чтобы узнать что-нибудь о прошлом своего мужа. Почему Ирвинг никогда ничего не рассказывал о своей семье? Только о тебе. Мы были знакомы восемь лет, но лишь теперь я вдруг поняла, как на самом деле мало знала о нем. Ирвинг… словно показывал лишь ту часть себя, которую хотел выставить на свет.  

— Нэт, если Ирвинг не рассказывал тебе, то и я не вправе. В его прошлом есть много неприятных моментов, но… Это всего лишь прошлое. И самыми важными были те восемь лет, что вы провели вместе. 

«Да-да, ты мне зубы не заговаривай», — подумала Нэт и спросила:

— Юристы, с которыми я утрясала дела наследования, сказали мне, что отец Ирвинга еще жив. Я спросила, не положена ли ему какая-то доля в «Желтых Астрах». На что мне ответили — нет, потому что дедушка Роджер завещал все Ирвингу. А даже если бы да — его отец, Грэхэм Бёрнсайд, все равно сидит в тюрьме. Это правда, Вик? Отец Ирвинга в тюрьме? 

Вик скривился, сделал глубокий вдох и спросил:

— А тебе Ирвинг что говорил? 

 — Что он умер. 

— Ну, что ж. Для Ирвинга в какой-то степени так и было. С отцом… ну, его отношения с отцом были еще хуже, чем с братом. Но правда в том, что Грэм жив и действительно сидит в тюрьме. 

— За что? — не отступала Нэт. 

— Ох, Нэт, это давние события… 

— Вик. За что? 

— За… убийство. Нэт, он… В общем-то… Ох, ну зачем тебе это знать?

Отец Ирвинга убил нескольких человек, и он давно получил наказание за это. Грэм в тюрьме уже больше десяти лет. 

— Пожизненное? — уточнила Нэт, поражаясь тому, как спокойно звучит ее голос в то время, как сердце колотится яростно, в ужасе, словно пойманный стриж об стекло. Отец Ирвинга — убийца.

— Да. Несколько пожизненных на самом деле. Старший Бёрнсайд никогда не выйдет, — Нэт отметила в голосе Вика удовлетворение, когда он произносил эти слова. 

— Кем были те люди? Которых он убил? 

— Нэт…

— Вик, я все равно от тебя не отстану, слышишь? Прекрати меня жалеть только потому, что я женщина, кормящая мать и все это дерьмо! 

— Но, Нэт, у тебя правда может испортиться молоко… 

— Все будет нормально с моим молоком! Говори! 

— Ирвинг бы меня придушил…

— Но его здесь нет, и я сама тебя придушу, если ты мне все не расскажешь! 

Вик растерянно и обреченно почесал затылок, слегка растрепав свои густые светлые волосы. 

— Он был серийником, Нэт. Отец Ирвинга убил нескольких… детей. 

— Детей? — ахнула Нэт. — Серьезно?! Боже, у него же самого были дети! 

— Да, и… возможно, по этой причине Грэхэм долго избегал правосудия, был вне подозрения. Образцовый семьянин. Он воспитывал в одиночку двоих сыновей после смерти жены. 

— Да, Ирвинг говорил, что его мама умерла… Значит, это правда? 

— Правда. К сожалению. Это тоже давняя и грустная история. Мы с Ирвингом были еще маленькими, когда все это… случилось. Нам было по десять лет. Ирвинг очень любил маму. Амелия была прекрасной женщиной. Очень чуткой, хрупкой, чувствительной. В детстве она каждую Пасху устраивала для нас с Ирвингом веселые игры с поиском шоколадных яиц. Ирвинг их обожал. 

— И она… была не в курсе, что ее муж убийца? 

— Ну, тогда он никого не убивал еще. Насколько я знаю. Но знаю я не все, как ты понимаешь. Все это тяжелая история. Я не удивлен, что Ирвинг не хотел ворошить прошлое. Кроме того, это не имеет никакого отношения к его настоящему. Но я понимаю, что ты скучаешь по Ирвингу и хочешь узнать как можно больше о нем сейчас. 

— Вик. Последний вопрос. Отец Ирвинга убивал тех детей здесь? На ранчо? Ты поэтому не хотел, чтобы я жила здесь? 

Они встретились взглядами. Еще до того, как Вик произнес хоть слово, Нэт уже знала ответ — он лежал на поверхности его темно-голубых глаз. 

— Да. Здесь. Все это случилось в «Желтых Астрах». 

Герб Бёрнсайдов, написанный в солнечных весенних красках и висящий в спальне Грэхема Бёрнсайда, теперь казался яркой насмешкой, жестоким издевательством. Рыжий, желтый и нежно-зеленый. Лошадь, цветы и трава. 

Нэт стояла возле кровати в комнате, которая принадлежала отцу Ирвинга, и сжимала в руке радионяню. При мысли о том, что творил Грэхэм, ей хотелось тут же побежать к дочери и обнять ее. Но Нэт не двигалась с места, скованная, прикованная… чем? Даже этот столетний герб, просто старая крашеная деревяшка, словно излучал особую силу. Магнетизм Бёрнсайдов? 

«Какой бред. Нужно просто уйти отсюда», — подумала Нэт, продолжая стоять. 

Вик сегодня сказал ей: «Теперь ты понимаешь, почему я предлагал вам с Фэй пожить у меня? И до сих пор предлагаю. Это место, Нэт… Оно хранит столько боли, пусть прошло и много лет. Нам с Ирвингом тогда было по четырнадцать. Даже Донни отсюда уехал и живет на ферме жены, хотя он всегда обожал “Желтые Астры”. Пожалуйста, Нэт, подумай. Я всегда рад твоей компании, ты можешь жить у меня сколько угодно». 

Когда Вик уезжал после обеда домой, как обычно, встревоженный, он словно пытался взглядом, как клещами, утянуть ее с собой, Нэт пообещала ему подумать. В тот момент, поддавшись эмоциям, она и правда готова была уехать. 

«Неудивительно, что сюда звонят всякие шутники, — размышляла девушка. — У этого места дурная слава. “Желтые Астры” никогда от нее не отмоются. Никогда». 

Стараясь ни к чему не прикасаться в этой комнате, комнате убийцы, Нэт вышла, закрыв за собой дверь. Находиться в доме вдруг стало невыносимо душно, поэтому Нэт приготовила коляску, переложила туда спящую Фэй и отправилась на прогулку. Она дала себе обещание не поддаваться слабости и гулять с дочерью каждый день, как бы ни было сложно, как бы сильно она ни устала. 

— Что ж, это все же полегче, чем учиться в Гарварде, правда, Фэй? — шепнула Нэт, пыхтя и с трудом вытаскивая коляску на подъездную дорожку. — Мы с тобой справимся. Обязательно справимся. Это даже не так сложно, как завернуться в гребаный ковер. Ой… прости свою мамочку за дурные словечки, милая. 

«Вы справитесь, — услышала она голос Ирвинга в собственном воображении, в своей израненной памяти. — И это сложнее. Быть матерью — сложнее, чем завернуться в ковер, сложнее, чем учиться в Гарварде. Но ты справишься, Нэт, потому что ты у меня бесстрашная. Моя умная храбрая Нэтти». 

— Ирвинг…. Почему ты ничего мне не рассказывал? Никогда. Ты думал, я бы осудила тебя? За что? Почему ты так отчаянно избегал говорить о своей семье? Ты… ты поэтому не хотел, чтобы у нас были дети? 

«Прости», — только и услышала она в своей голове, после чего воображаемый Ирвинг умолк. 

Внезапный порыв ветра взъерошил высокую траву там, где когда-то было поле. Молодые, редкие деревца, выросшие здесь за последние годы, устало покачнулись. Нэт смотрела на дом снизу вверх. Мысленно прикинув расположение комнат, она нашла темное окно своей спальни, укрытое белым тюлем. Окно комнаты Грэхэма Бёрнсайда было черным, голым, пустым — оно всасывало взгляд, словно дыра в космосе. 

Нэт обратила внимание на маленькое чердачное окошко — круглое, похожее по форме на листок клевера. Вик не показывал ей чердак, Нэт ни разу не поднималась туда и не видела лестницу. 

«Наверное, она где-то в потолке второго этажа, я просто не заметила, потому что там всегда темно. Но сегодня Вик вкрутил лампочки, нужно попробовать поискать». 

Покачивая коляску, Нэт повезла ее по траве в сторону брошенных конюшен. Старый нерабочий ветряк слегка поскрипывал лопастями, возвышаясь над полем зловещей ржавой махиной. Отдаленный птичий крик на мгновение разломил тишину, но тут же растворился в ней снова. 

Нэт потянула на себя дощатую дверь конюшни, но та не поддалась. Тогда, отодвинув коляску, чтобы не мешалась, Нэт взялась за дверь обеими руками и с характерным звуком протащила ее по земле. Дверь увязала в сырой почве, как нож в масле. Земляной пол старой конюшни вздулся от времени, словно нарыв. 

Чертыхнувшись, Нэт заглянула внутрь просторного сумрачного помещения. Взгляд насчитал пять лошадиных денников в ряд. Пахло мокрым сеном и плесенью. В углу были свалены горой деревянные бочки для вина, покосившиеся, треснувшие и худые. О давнем присутствии в конюшне животных уже ничего не говорило. Нэт знала, что в детстве Ирвинга здесь жило всего две лошади — из тридцати, что когда-то давно населяли ранчо «Желтые Астры». Роджер Бёрнсайд больше внимания уделял земледелию, нежели конным прогулкам, для которых ранчо изначально было построено. 

«А ты знала, что лошади видят цветные сны и любят кофе? — услышала она веселый голос Ирвинга, на этот раз прозвучавший из глубин ее памяти. — Никогда, Нэтти, слышишь, никогда не подходи к ним с кофейной чашкой в руках!». 

Вот и все, что Ирвинг говорил ей, когда она пыталась расспросить его о детстве в «Желтых Астрах». Лошади видят цветные сны. 

— Я так скучаю, — прошептала Нэт окружающей тишине. — Какую дурацкую историю ты рассказал бы мне сейчас? Хотя, честно говоря, я предпочла бы услышать историю о том, куда ты испарился.

На это ей не ответили ни воображаемый Ирвинг, ни Ирвинг из ее воспоминаний. Постояв еще немного в коконе своих мыслей, Нэт вернулась на воздух и поволокла коляску с Фэй дальше. 

Проведя на улице около часа, девушка замерзла и решила вернуться в дом, чтобы приготовить ужин и заодно покормить дочь, которая начала просыпаться. За этими отрезвляющими хлопотами прошел остаток дня, и в следующий раз Нэт освободилась уже около восьми. Она вспомнила, что хотела проверить, как теперь работает свет на втором этаже, а также поискать лестницу на чердак. На всякий случай Нэт вооружилась фонарем и парочкой белых восковых свечей — почему-то она сомневалась, что на чердаке электричество исправно. 

«На чердаках в старых домах всегда хранится куча хлама. Может, я найду там что-то из вещей Ирвинга? Ведь он буквально сбежал отсюда, ничего не забрав с собой». 

И теперь Нэт знала, почему. Груз прошлого Ирвинга был слишком тяжел, чтобы брать с собой что-то еще. 

Лестница действительно находилась в потолке. Теперь, когда коридор не утопал в непроглядной тьме, Нэт отчетливо ее видела. Ей пришлось слегка подпрыгнуть, чтобы уцепиться за ручку и вытянуть лестницу на себя. 

«Надеюсь, Вику не приспичит мне звонить, — подумала Нэт. — Если я залезу на чердак, то не услышу телефон снизу, а наш тревожный доктор подумает, что я уже при смерти, и снова рванет сюда». 

Осторожно, проверяя деревянную лестницу на прочность, Нэт поднялась на чердак и заглянула внутрь, освещая себе обзор фонариком. Чердак был гораздо больше, чем она думала — он казался полноценным третьим этажом, не разделенным на комнаты. Нэт присвистнула. Внезапно в ней проснулся азарт археолога, забытый в последний тяжелый год. 

Радионяня отзывалась умиротворенным посапыванием Фэй, и Нэт, еще немного подумав, забралась на чердак с ногами и чихнула от попавшей в нос пыли. Казалось, это место не открывалось уже много лет — не так много, как гробницы в Долине Царей, но все же достаточно для того, чтобы в воздухе появилось нечто неуловимое, объединяющее эти места, нечто, что Нэт сразу узнала. Запах времени. 

Фонариком Нэт попыталась выцепить на чердаке какой-нибудь источник света, так как внизу выключателей не нашла. Здесь их тоже не было, а старая настольная лампа в углу, конечно же, не работала. Поэтому Нэт пришлось вытащить из карманов свечи и спички. Снизу, через открытый квадрат в полу, тоже лился свет коридора, но его было недостаточно, чтобы осветить такое огромное помещение — он создавал лишь мутный беспокойный сумрак. 

Нэт пристроила свечи в разных углах, а сама, с фонарем, двинулась дальше. Ее внимание привлекла узкая, явно детская кровать возле окна — того самого, в форме клевера. Кровать была застелена постельным бельем и покрывалом. Это показалось Нэт странным — неужели кто-то жил здесь, на этом чердаке? Какой-то ребенок? 

Неподалеку от кровати она заметила очертания стола со множеством полок сверху. И стул возле него. Что ж, чердак в доме Бёрнсайдов явно использовался не только лишь для хранения хлама. Кто-то спал здесь, кто-то сидел за этим столом. Нэт присмотрелась к лежащим на нем предметам — их оказалось неожиданно много. 

Как человек науки, Нэт в первую очередь ухватилась за книги. Она прочла несколько названий на корешках: «Общение с мертвыми» Лорелл Коллинз, «Спиритизм в 20 веке» и «Что они хотят сказать нам? Антология потерянных душ» Дороти Пирс. 

— Так, ну это явно не твои книжки… — обратилась Нэт к мужу. — Конечно, у тебя частенько возникали странные идеи, но спиритуалистом ты все же не был. 

Там же, на столе, Нэт нашла еще несколько свечей и тоже зажгла их. Свечи были черные, но девушка решила не обращать внимания на все эти магические атрибуты. Кристаллы, высушенные растения, которые рассыпались в прах от одного прикосновения, маленькие камушки рун. Колода карт Таро. 

— Так, что дальше, доска Уиджи? Если я действительно приехала в дом с дурной славой и призраками, то эта штука обязательно должна быть здесь. 

И она была. Классическая планшетка для общения с духами, которую можно было купить в любой сувенирной лавке. Впрочем, когда по текстуре дерева Нэт попыталась определить ее возраст, она поняла, что дощечке не меньше сотни лет. 

«Здесь жил кто-то, увлекающийся оккультизмом. Но кто? — картинка в голове никак не складывалась. Нэт слишком сложно было представить Ирвинга или его брата, а уж тем более отца-убийцу и деда-фермера гадающими на Таро. — Может, это вещи его мамы? Амелии Бёрнсайд?». 

Никто не ответил на ее вопрос. Нэт продолжила свою небольшую исследовательскую экспедицию. И вскоре, в горе старого хлама, все же нашла нечто, принадлежащее Ирвингу. Детскую колыбель-люльку. Она была вырезана из дерева и покрашена голубой краской. Сверху колыбельку накрывал небольшой полог, с которого свисали игрушки наподобие мобиля — деревянные месяц и звездочки. Сбоку, на стенке колыбели было вырезано имя — Ирвинг Б. 

Нэт затаила дыхание, как это всегда бывало, когда в реальных экспедициях она приближалась к интересному открытию, к чему-то очень важному. С благоговейным трепетом девушка вытащила колыбельку на свет. 

— Поверить не могу… Фэй, зайка, в этой кроватке спал твой папочка, когда был таким же крошечным, как ты. 

Нэт толкнула кроватку, и та начала слегка раскачиваться по инерции, гладко, без скрипов — она была идеальна. Слезы неожиданно обожгли глаза, и Нэт быстро их смахнула, не позволяя себе поддаться эмоциям. Она решила, что обязательно попросит Вика помочь ей стащить колыбельку вниз и привести ее в порядок. Для Фэй. 

— Хоть что-то. Хоть что-то должно же у тебя остаться от отца. 

В какой-то момент Нэт подумалось, что она сможет спустить колыбельку и сама, но это оказалось слишком тяжело, и, уставшая, девушка отказалась от этой идеи. Еще немного побродив по чердаку, она села на старую детскую кровать и закрыла глаза. Заряд бодрости и азарта, который она ощущала при подъеме сюда, внезапно выдохся. Давала о себе знать первая суматошная и тревожная ночь на ферме. 

«Надо бы покормить Фэй, сходить в душ и ложиться», — сказала себе Нэт, но поняла, что если не посидит хотя бы пять минут, не одолеет даже спуск на второй этаж. 

Ей казалось, она закрыла глаза всего на секунду, но, должно быть, Нэт все же уснула. Уснула и видела сон, потому что, когда она открыла глаза вновь, то увидела Ирвинга. Так отчетливо, почти осязаемо. Он стоял возле своей детской колыбельки. На нем были светлая рубашка, брюки и темный плащ. 

Нэт даже не испугалась. В ее сознании Ирвинг никогда не был мертв. Она лишь успела подумать: «Ну вот ты и допрыгалась, Нэт. Договорилась с воображаемым мужем и сошла с ума». 

Ирвинг улыбнулся ей — совсем как в баре «Queen’s Head», совсем как в тот день в химической лаборатории, когда они впервые поговорили без слов. Он словно вновь что-то говорил ей. 

Нэт моргнула. Ирвинг исчез.