Почти во всех племенах Северной Америки в том или ином виде известно существо, о котором есть множество любопытных историй, где оно демонстрирует свою хитрость, обманывая людей и зверей, но и само порой становится жертвой интриг. Если люди иногда относятся к нему с уважением, сами истории часто показывают его с неприглядной стороны. Между различными сказками и шуточными историями крайне редко можно проследить какую-то связь, скорее это дикое смешение самых разных народных традиций.

В качестве примера можно привести истории племени Цимшиан, тщательно записанные П. Боасом.[1] Так например трикстер делает себе слугу из бревна, чтобы творить различные уловки с его помощью. Чтобы поймать рыбу, он прикидывается мёртвым и ложится в гроб, но когда рыбалка удаётся, слуга съедает почти всю добычу, а Ворону достаётся совсем немного. Здесь трикстер обманут, но чаще ему сопутствует успех. Так, он хитростью убивает соперника, заставляя того отрезать от себя куски плоти. Или же ворует еду, делая вид, что строит каноэ, а на деле лишь рубит топором кедр. Кажется очень хорошей шуткой, когда он пытается имитировать магические силы других существ и отрезает себе ноги, выковыривает собственную плоть палкой или стрелой, убивает своих детей ради еды или когда ждёт, что из обожжённых рук будет капать масло.[2] 

Эти невинные шутливые истории не единственное, что нам известно о Вороне. Его первым деянием было похищение света с небес, который хранился в ящике. Превратившись в кедровый лист, Ворон плавал в ведре, из которого дочь небесного правителя набирала воду. Она выпила из ведра и Ворон переродился на небесах. В другой истории он добывает огонь с помощью оленя, а также управляет приливами и отливами. Но он не всегда так дружелюбен, именно по его вине человечество живёт так мало. 

Этих примеров достаточно, чтобы понять, что Ворон в мифологии Цимшиан очень важная фигура. Он трикстер, жадный, эгоистичный и коварный. Но очевидно, что он нечто большее: Ворон также является культурным героем, который добывает для человечества такие важные вещи как огонь и солнечный свет. Однако едва ли он является объектом культа, скорее его можно сравнить с героями прошлого, о которых можно рассказать непристойные истории без осквернения священного образа божеств.[3] 

Таким является Ворон на севере тихоокеанского побережья. В центральной части Северной Америки фигурирует культурный герой в облике человека по имени Меномини Манабус. О нём рассказывают похожие истории.[4] Он похититель огня и табака, он переживает всемирный потоп, забравшись на верхушку дерева, откуда убивает бобра и ондатру. В состязании с животным в беге Манабус заставляет того обманом потерять свои внутренности. Он имитирует магические искусства других, с помощью чего только усугубляет ситуацию. Так, отрезав куски плоти со спины жены, он причиняет ей сильную боль, а когда натирает раны землёй, чтобы исцелить её, становится только хуже. 

Не буду приводить множество примеров, лишь хочу показать, какого рода истории обычно рассказывают об этих сверхъестественных существах, выступающих в роли трикстеров и культурных героев. Иногда они принимают человеческий образ, но чаще встречаются в виде животных. В последнем случае наиболее популярны образы Ворона (тихоокеанское побережье) и Койота (племена индейцев Скалистых гор). Человеческий облик преобладает в историях в центральной и восточной частях Соединённых Штатов. Здесь мы слышим не только о Манабусе, но и о Глускапе у Пенобскотов и Малеситов, Напи у Черноногих, Старике у племени Ворона, Инклонми у Ассинибойн (Накота), Ниханган у Арапахо и многих других. Тем легче мне будет воздержаться от приведения примеров историй обо всех этих существах, поскольку они подробно описаны в замечательной монографии А. ван Дёрсена, к которой я рекомендую обратиться читателю, если он интересуется этой темой.[5] 

Между этими представлениями практически нет разницы, не важно, человеческий облик у трикстера или животный. В сказках этих народов одни и те же истории о хитроумных героях рассказываются без разницы, человек это, зверь или великан. Поэтому Манабус в этом отношении ничем не отличается от Койота. Присутствует лишь небольшая разница в характерах — некоторые трикстеры ведут себя более достойно, а другие склонны к порокам. 

Образ Койота, созданный Александером, можно рассматривать как пример других подобных типов. Он говорит следующее:[6] “Во множестве историй Койот изображается презренным — лживым, жадным, звероподобным, чрезмерно похотливым вплоть до инцеста, его часто обхитряют животные, которых он пытается обмануть, он не испытывает благодарности к тем, кто ему помогает. В то же время Койот могущественный маг, приводящий мир в порядок и помогающий людям бесчисленными благодеяниями, которые не столько результат его добрых намерений, сколько следствие удовлетворения собственного эго. Такое существо невозможно считать божеством даже среди тех племён, которые наделяют его функциями демиурга, ибо его характер попирает даже дикую мораль”. В целом он больше похож на Дьявола из средневековых преданий — то же сочетание хитрости, эгоизма и обмана самого себя.

Нам хотелось бы сказать, что он грубая версия Локи, поскольку приписываемые Койоту характеристики в целом хорошо вписываются в образ скандинавского трикстера. Прежде чем сравнивать Локи с соответствующими североамериканскими мифическими существами, стоит получше разобраться в последних. Между этими представлениями нет разницы, если цитировать Александера,[7] который называет Койота “существом, которое одновременно демиург и трикстер, одновременно хитёр и наивен. В некоторых племенах известен более героический образ, в других трикстерский, третьи же чётко различают мифы, где ему приписываются разнообразные акты творения, и сказки, в которых описываются вымышленные и как правило позорные приключения”. 

Как культурный герой он часто действует в более возвышенной роли Творца. Его деяния включают: 

Учитывая это, возможно ли, чтобы культурный герой был в то же время презренным существом, который упивается деяниями самого позорного характера? Ответ очевиден: в поздних традициях он, кажется, результат длительного и сложного развития, в котором сплавились религиозные представления самого разного происхождения. Доктор ван Дёрсен указывает, что культурный герой посредникк между богами и людьми, не является объектом почитания и часто изображается в облике животного. Но в преданиях о нём также присутствуют черты, отсылающие к бывшему герою, вождю, шаману или пророку. Что касается смешения ролей культурного героя и трикстера, ван Дёрсен ограничивается весьма осторожным замечанием: “Культурный герой часто предстаёт в смешанном образе альтруистического шамана, героя и трикстера, в один момент он действует как помощник человечества, в другой же опускается до унизительных поступков”. [8] 

Как же нам понимать этот поразительный факт, что низкоумный обманщик и культурный герой могут существовать в одном лице? Верно то, что традиция, в которой он существует сейчас, показывает трикстера как фигуру, оказывающую влияние на всевозможные шутливые байки и сказки. Он, как называет его ван Дёрсен, “концентрационная фигура”, если можно так выразиться — воронка, в которую затягиваются разрозненные элементы народного фольклора. Действительно, существует несколько мотивов, известных в разных уголках земного шара, которые у североамериканских индейцев входят в цикл историй о культурном герое, в то время как у других народов они не имеют отношения к религиозным представлениям. Как заметил профессор К.К. Уленбек,[9] во многих отношениях эти устные предания имеют литературный характер. Нагромождение забавных историй о трикстерах и обманутых болванах, посвящённых североамериканскому “Хейльбрингеру”*, показываетт, что люди находятся с ним в доверительных отношениях; трикстер для них равноправный компаньон во всех мелочах повседневной жизни, и в этом отношении мы можем сравнить его — со всеми ограничениями, присущими сравнениям в этой области — с европейским Лисом, индонезийским Кантджилом** или арабским Абу-Нувасом. Каждая новая история, придуманная или принесённая извне, каждое примечательное событие или опыт, будут перенесены на Ворона и Койота, что делает невозможным использование этого материала в изучении религиозного феномена. 

Тем не менее, факт остаётся фактом: он одновременно культурный герой и трикстер. Индейцы рассматривали своего Манабуса в этом двойном аспекте, однако они не видят в нём тлько трикстерского персонажа. Они говорят о нём как о герое, хоть и смеются от души над его приключениями, но всё же уточняют, что Манабусу предопределено страдать и устраивать розыгрыши силой, его превосходящей.[10] Если мы говорим о деградации образа первоначального культурного героя с низведением его до дискредитированного персонажа, мы проводим отличие между высшим и низшим порядком, представление о которых вовсе не обязательно будет совпадать с таковыми у североамериканских аборигенов. Лучше назвать это не деградацией, а смещением “центра тяжести”, элементы, принадлежащие культурному герою, остаются как есть и не подлежат расширению: мир и его обитатели уже созданы, культурные ценности приобретены, магическая наука открыта людям. С другой стороны, фантазия людей о возможных успехах и неудачах трикстера практически неисчерпаема, и этот запас историй будет неизбежно пополняться. Но это имеет второстепенное значение, поскольку неоспоримым фактом является то, что представления об этом сверхъестественном существе как о трикстере и культурном герое одновременно присутствовали изначально.  

Может показаться логичным разделить эти противоречивые концепции на две разные личности. У Ирокезов существует явный дуализм между детьми Атенсика: один добрый и создаёт всё полезное в мире, другой злой и всё портит. В мифах о сотворении мира один создаёт полезных животных, а другой назойливых и опасных — змей, волков, медведей и пантер. Это представление встречается и у многих других народов, например, в полинезийской мифологии есть добрый Кат и зловредный Марава.[11] В предыдущей главе я приводил историю о том, как Кат создал людей из драцены, а Марава пытался сделать то же самое, но использовал tavisoviso***: он работал над этим шесть дней, бил в барабан и пытался дать растению жизнь, как это делал Кат. Но когда увидел, как люди ожили, выкопал яму, сбросил их туда и засыпал ветвями кокосовой пальмы. Когда же через шесть дней Марава откопал их, то обнаружил, что люди сгнили и воняют, так появилась смерть. Такова история на островах Банка, в других местах детали могут отличаться, но суть та же. На острове Прокажённых доброжелательный Тагаро создаёт съедобные плоды и людей, которые ходят на двух ногах и живут в домах, его противник Суке создаёт горькие плоды и людей в облике свиней, которые спят в стволах саговых пальм. 

Там, где дуализм является частью религиозной системы, можно ожидать, что противостояние добра и зла столь же хорошо известно. В самом деле, в европейском фольклоре множество рассказов о том, как Бог и Дьявол создают мир и его обитателей. Воздержусь от примеров, поскольку они доступны в сборнике О. Денхардта “Natursagen”. 

Возможно, у нас возникнет желание посчитать эту концепцию более  поздней, когда противоречие столь отличных черт в одном существе стало невозможным и неприемлемым для более просвещённого ума. Но я согласен с ван Дёрсеном в том, что обе концепции, моническая и дуалистическая, могли существовать в древности и что они связаны с самой идеей культурного героя, когда развитие его образа идёт по той или иной линии.[12] Даже в дуалистической системе островов Банка Кат не является всецело добродушным божеством, Кодригтон говорит, что он “добродушен, но игриво озорной и получает удовольствие от своих удивительных способностей”. И точно так же, как и в Америке, меланезийский Кат является центральной фигурой цикла историй, в разных вариациях известных на островах Банка. Кажется, определённая двойственность характера, присуща этому типу культурного героя. 

Нет причин считать трикстера более поздним мифологическим персонажем, чем культурный герой, как отмечает Лоуи.[13] Возможно даже, что он представляет собой более древний тип, чем т.н. культурный герой, и тогда, как в случае с мифами Ассинибойн, может преобладать тип трикстера, хотя ему можно приписать изгнание птиц-ныряльщиков, кражу лета, обучение убийству и разделке буйволов, обучение танцам разных животных с наказом передать их людям и т.д. В этом случае блага даются не из альтруизма, а из желания культурного героя удовлетворить свои личные потребности.[14] В мифах Ворон освобождает солнце не ради людей, а потому что сам этого желает.

Как создатель всех существующих существ и вещей, в том числе неприятных и отталкивающих, он может рассматриваться как сторонник и того, и другого. Первобытный человек не представлял себе всеблагого творца, поскольку видел двойственность окружающей его природы, да и в самой человеческой натуре присутствует тот же конфликт. Противостояние жизни и смерти было в его сознании всегда, тем не менее, древний человек был убеждён, что эти явления с мифической точки зрения неразделимы и постоянно взаимосвязаны. Во многих религиях смерть рассматривается не как конец жизни, а скорее как альтернативная, высшая её форма. 

Дуалистическое представление о Вселенной преобладает почти повсюду, проявляясь в различных формах. Противостояние жизни и смерти сопоставимо с противостоянием земли и неба, двух полов и т.д. Оно находит отражение в социальных институтах и в мифологических спекуляциях. Божественные близнецы Диоскуры или гермафродиты, от которых происходит сущее, явления того же порядка. 

Эта полярность является основной чертой культурного героя в разных примитивных религиях. Неважно, соперничество ли это двух сверхъестественных существ, или же двойственность проявляется в одном божестве. Этот религиозный феномен представляет особый интерес, поскольку в какой-то момент развития мифа двойственность культурного героя создаёт определённое напряжение. В качестве примера можно упомянуть греческого Гермеса.[15] 

Культурный герой не бог, а лишь сверхъестественное существо. Среди его особенностей ван Дёрсен упоминает посредничество между богами и людьми, однако объектом почитания он не является. Как творец он имеет второстепенное значение, поскольку упорядочивает существующий мир и устанавливает космический порядок. Если же он играет роль творца, то чаще всего формирует землю уже после мирового потопа. В этом смысле представления североамериканских индейцев и малазийцев схожи. Когда говорят, что Кат творит, речь идёт о том, что он добавляет что-то к миру, в котором родился, в котором уже были дома, каноэ, оружие, украшения, земледелие и те виды искусства, что были известны туземцам до прибытия европейцев.[16] Как посредник между небом и землёй он участвует в обоих процессах, а противоречивые моменты двойственности оставили на образе культурного героя свой отпечаток. 

Эта религиозная идея почти универсальна. Дуалистический взгляд на мир и явления в нём настолько очевиден, что легко воспринимается первобытным умом. Однако формы реализации этой фундаментальной концепции могут отличаться. Это зависит от менталитета конкретного народа, уровня цивилизации и влияния внешних импульсов. Когда культурный герой разделяется на двух разных существ, чаще всего близнецов, развитие этого образа идёт совершенно по иному пути, чем как если бы трикстер и культурный герой были бы одним целым. Таким образом, на более поздних этапах развития религии мы наблюдаем двух разных существ. Есть культурный герой, который практически слился с Демиургом, посредник между небом и землёй, а есть мешающий ему Дьявол, противодействующий творцу всеми силами, и трикстер, участник множества комических историй. 

Поэтому крайне сложно утверждать, что культурный герой первоначальная форма божества в религии, которая уже прошла определённые этапы сложного развития. Соответственно, когда мы обнаруживаем трикстера, нельзя точно сказать, что он восходит к культурному герою. Доказать, что ранее он был кем-то большим, чем просто герой сказок, может быть очень сложно. С другой стороны, Лис из европейского фольклора, не является оригинальным культурным героем, поскольку все его проделки присущи и другим подобным персонажам в аналогичных историях. Поэтому крайне опасно определять божество из развитой и сложной религии как культурного героя только на основании сравнения с трикстерами из этнологической литературы. Наличие некоторых сходств не доказывают идентичность, как их отсутствие не опровергает её. В таких вопросах следует полагаться на интуицию, которая должна нас привести к пониманию того, что такое божество становится для нас более понятным, поскольку столь противоречивые элементы в его образе могут быть истолкованы как противоположные аспекты одной и той же религиозной концепции. 

Теперь можем вернуться к скандинавскому Локи. Но поскольку исторические источники скудны, а образ Локи сложно уловить, думаю, что правильным будет рассмотреть сначала двух других представителей группы культурных героев: греческих Прометея и Гермеса. 

1 Tsimshian Mythology in the Report of the Bureau of American Ethnology XXXI (1909—1910) Washington 1916, pp. 60 sqq. 

2 Ibiden p. 694—702. 

3 Hartley Burr Alexander , North-American Mythology p. 259. 

4 Skinner-Satterlee, Folklore of the Menomini-Indians in Anthropological Papers of the American Museum of Natural History XIII(New York 1915) p. 246 sqq. 

5 Der Heilbringer, Eine ethnologische Studie über den Heilbringer bei den nordamerikanischen Indianern (Groningen, 1931). 

6 L. c. p. 142. 

7 L. c. p. 298.

8 L. c. p. 380. 

9 Van Deursen, Tijdschrift van het Koninklijk Nederlandsch Aardrijkskundig Genootschap 2d Series XLVIII (1931), p. 1114.

10 Последнее утверждение взято из Skinner and Satterlee, Menomini Folklore in the Anthropological Papers of America. Museum for Natural History XIII, 3 (1915) p. 236. 

11 B. H. Codrington , The Melanesians (Oxford 1891) p. 155 sqq. 

12 L. c. p. 373. 

13 R. Lowie, Journal of American Folklore XXII (1909) p. 431. 

14 F. Boas, Journal of American Folklore XXVII (.1914) p. 395.

15 Cf. J.P.B. de Josselin de Jong , De oorsprong van den goddelijken bedrieger, in mededeelingen der Kon. Akademie van wetenschappen te Amsterdam, Afd. Letterkunde deel 68. Serie B, N:o 1 (Amsterdam, 1929).

16. Cf. Godrington 1, c.p. 155.

*Немецкий термин для культурного героя.

**Малый малайский шевротейн (мышиный олень).

***Мифическое растение.