Трудно писать отклик на книгу, сильнейшую сторону которой сама же авторка уже сформулировала у себя в тгк:

…и тут я могу лишь развести руками и сказать, что так оно всё и есть, и что поставленная задача была решена о-бал-ден-но хорошо, и что «Раз два три» стоит читать хотя бы ради понимания «как можно»; собственно, язык и вытянул для меня всю книгу, поскольку я, возможно, слишком стар для историй, в которых, действительно, ничего нового и всё по-прежнему страшно; «но, боюсь, "Вестник Европы" этим не удовлетворится» (опять); и поскольку увлекательно пересказывать сюжеты я так и не научился («Давным-давно, в нулевые, в очень красивом городе Находке жили-были Юля, Катя и Даша... знаете фем-присказку "Жила-была девочка — сама виновата"? Так вот. всё было несколько страшнее...»), придётся опять подбираться через археологию.

Давным-давно, когда «Живой Журнал» был уже не торт, а массы разочаровались в Гришковце и начали читать Славу Сэ, мне, как и многим, очень хотелось иметь собственную историю, поскольку девяностые были представлены пресловутыми бандитами, нулевые — кинофильмом «Питер FM» («гламурную прозу» типа Минаева или Робски лучше вообще не вспоминать), а вот нас в этом пространстве не было вообще; и тут две крайне важные оговорки: это «мы» было, разумеется, совершенно мужским, и ещё этому «нам» даже в голову не пришло не ждать автора со стороны, а сделать свою историю самостоятельно — в лучшем случае мы сублимировали эту историю в фантастику или фэнтези; здесь можно делать массу оговорок-оправданий — например, мы понятия не имели, что «да, так можно» и что пресловутый реализм и русреал точно такой же доступный жанр, как попаданцы, космооперы и меч-и-магия, а не эксклюзивная территория боллитры (это вообще страшный стоппер: написать *плохо* про героя, машущего мечом, почему-то можно, а вот про героя, торгующего сантехникой или заполняющего табличку в Экселе — ни-ни; мысли, что «я хотя бы попробовал» или «лучше так, чем никак», не возникало); наконец, мы очень хотели, чтобы *герой добился* (абсолютно идиотская ошибка от поклонников мультсериалов Kyoto Animation и жанра slice-of-life, для которого я тогда придумал название «тортослайс»: мол, школьницы 13 серий пьют чай с тортиками — это вполне себе достаточный и законченный сюжет); но это всё, конечно, не более чем оправдания постфактум.

Проходит некоторое количество лет, в высших кругах начинают появляться тексты (и мужские, и женские), которые, по слухам, и вправду что-то осмысляют, но я увлечён поп-культурой и нон-фикшеном, так что всё это проходит у меня под радарами; наконец, появляется Оксана Васякина…

…и вот она-то с неба и упала — настолько, что я прекрасно помню тогдашний спор о языке «Раны» — это неумение, или случайная удача, или что-то такое новое, что мы не до конца поняли; у меня во время чтения перед глазами стояла чёткая картинка — человек, сидя на кровати, раскачивается взад-вперёд и монотонно, с редкими подъёмами тона, что-то рассказывает — ощущение само по себе слишком сильное, чтобы решить, будто это случайность.

И втрое; Марк Блок писал, что отдал бы многое взамен возможности послушать, о чём молится обычный французский крестьянин XIV века; это не для красного словца: о том, насколько могут расходиться между собой доктрина и реальная вера *воцерковленных* людей, хорошо видно по нынешним ретабло, например:

 – здесь некая 22-летняя Моника из Керетаро благодарит Деву Гваделупскую, «…которая вела меня своим светом и помогла мне найти надежное место для аборта»: это не привычный для нас синкретизм («Расстановка икон по фэн-шую», как любит шутить Т.), а целиком и полностью лежащее внутри католической традиции недогматическое богословие; именно такое впечатление произвела Васякина, а вслед за ней и женский автофикшн/роман — чего-то крайне литературно недогматического и одновременно того, что, как ты понимаешь, было всегда.

Критика журнальная (в основном мужская) и бегущая вслед за ней критика сплетне-сетевая (в основном женская) хором заговорили (цитата недавняя, но вполне могла быть написана и в 2022-м) о «напёрсточницах… товарках у международного вокзала […] пишут служивую, идеологически верную прозу со всеми положенными чатланкам ку» — по сути, повторяя всё то, что говорилось о нехудожественных женских высказываниях #яНеБоюсьСказать в 2016-м; всё это выглядело невероятно нелепо (ну какой здоровый человек будет верить в козни фем-обкома?!), а нелепость обыкновенно скрывает непроговоренное, и вот это уже любопытно: конечно, по сути реакция оставалась типичной патриархальной реакцией тотального отторжения, но поскольку речь всё же о литературе — это отторжение должно было принимать какие-то литературные формы; формой стал роман взросления (в самом широком смысле).

Каноничный смысл романов взросления — обретение субъектности (что само по себе проблематично, поскольку подразумевает её отсутствие у ребёнка; но об этом в другой раз); недогматическое женское письмо, напротив, начало рассказывать о её частичной или полной потере; страшнее и неожиданнее, что это заполнило игнорируемую (и при этом очевидную) лакуну советской и постсоветской литературы между довольно впечатляющей представленностью и проработанностью активных женских героинь в детлите и едва ли не тотальных уходом их на второй план в боллитре (нагляднее всего это демонстрирует научная фантастика: Алиса Селезнёва у безусловно топового НФ-детлита Булычёва и полное отсутствует женских персонажей у столь же топовых Стругацких)…

… женское письмо 2020-х давало логичный ответ, куда исчезали героини, но было проигнорировано под, повторю, абсолютно нелепыми предлогами: претензии выдвигались то к сюжетным сходствам (при этом тропы «первой утраты» и тем более «первой влюблённости» никого не смущали со времён, пожалуй, Лидии Чарской), то к недостаткам языка (девиз «Можно писать плохо!» выдвинул ещё «Попкорн Букс» https://boosty.to/rottenkepken/posts/387126aa-b8c1-4826-96dd-b54906b1a9fc — и это было революционно, поскольку дало доступ в литературу тем, у кого языка не было вообще, о чём будет дальше), то вообще скатывалось в описания «Креативных школ письма», где по неким методичкам глупых девушек учат клеветать на Родину (и вот как прикажете это комментировать? — но подобное занимает не меньше половины критики явления); и, опять же, никто не задал вопросов, откуда взялось столько текстов и почему эти тексты, несмотря на недостатки (а они были, конечно же), охотно читают и обсуждают.

И читают достаточно много, чтобы в вышедшем уже в 2025-м «Раз два три…» Аристова могла сосредотачиваться не столько на «что», сколько на «как»; для описания требовался адекватный эпохе язык — соответственно, моим главным вопросом будет археология этого языка; речь, разумеется, не о каких-то там «заимствованиях» (я попросту не верю в их существование), но сходные авторские задачи на сходном материале должны порождать сходные решения, вне зависимости от желаний авторов выстраивающихся в цепочки преемственностей (угадывать которые — прекрасное занятие); с текстом Аристовой это была достаточно сложная задача, пока я не начал вспоминать, где я мог встретить ту картину чисто женского пьянства, которая появляется на последних страницах у Даши — и совершенно случайно наткнулся на финал «Тупейного художника» Лескова:

— и дальше пересечения (та самая кроссвременная общность, которая и позволяет говорить о *традиции* письма) становятся очевидны: отказ от «школьных» идейных конструктов (тех самых «маленьких», «лишних» etc людей) в пользу «человека обыкновенного»; региональность (которая будет проявляться даже при описании столиц, но главное — отказ от «эталонного столичного» языка); отказ от идеологизации страдания…

…наконец, отказ от противопоставления народа-субалтерна (сегодня его бы назвали «глубинным народом» — и это горячо ненавидимый мною концепт) «говорящему» сообществу — что и требует от автор:ки соответствующего языка.

Лесковский язык, разумеется, не вполне «народный», это подметил ещё Достоевский, сказав, что там, где у народа одно «словцо», Лесков ставит десять — правда, он так и не понял, что это не баг, а сознательное авторское сгущение; но ведь и *источник* этого лесковского языка — те самые «картиночки» и «милорды глупые», обсмеянные Некрасовым, словом, тогдашняя поп-культура (и уже тогда достаточно массовая): субалтерн вынужден заимствовать язык, выходящий за рамки повседневности, свой собственный он начнёт вырабатывать, когда получит/возьмёт собственный голос; но ровно это и делает Аристова: взяв типичный для женского письма двадцатых сюжет взросления-катастрофы, изложить его языком героинь, т.е. «языком эмтиви, заменившим девочкам их собственный, потому что где ж его было тогда взять» — разумеется, языком уже переработанным (всё же между героинями и текстом — 20 лет; было время подумать!), но сохраняющим аутентичность восприятия.

И если уж подытоживать (не люблю, но надо) и писать что-то кроме «Продолжение следует (да, меня тоже интригует, куда дальше двинется женское письмо)», то у нас тут попытка формирования собственной традиции, а её удачность будет зависеть от того, куда всё дальше двинется; ну и, в конце концов, «Раз два три» — роман дебютный, так что заодно интригует, куда дальше двинется сама Аристова.