"Место силы" часть 2
В ночь на Ивана Купалу лес оживал, наполняясь густым, почти осязаемым дурманом трав. Шуга привычно колдовал над котлом: вязкое варево, источающее аромат ночных фиалок и чего-то горького, металлического, медленно густело. Это зелье было его «золотой жилой» — знатные господа, одержимые страхом перед увяданием, платили баснословные деньги за возможность обмануть время. И ведь не зря: эффект был пугающе реальным.
Тьма в эту ночь сгустилась до состояния дегтя. Если луна пряталась за тяжелыми, рваными тучами, мир вокруг переставал существовать, поглощенный абсолютным мраком, сквозь который не пробивался даже холодный свет далеких звезд.
Весь вечер Шуга был сам не свой — странное событие, произошедшее на закате, точило его изнутри, как червь. Но работа требовала предельной концентрации: нужно было выверенно шептать заклинания, следить за цветом пара и вовремя помешивать снадобье, чтобы оно не потеряло свою магическую силу. В этом ритме тревога притупилась, отступила на второй план, вытесненная необходимостью быть безупречным мастером.
Когда последний пузырек был закупорен, а костер залит, Шуга почувствовал, как тело наливается свинцовой усталостью. Он тяжело опустился на свою кровать — грубое сооружение из неотесанных досок, набитое сухой соломой, где поверх лежал мягкий, выцветший плюшевый плед, который он когда-то выторговал у заблудившихся купцов. Те были так напуганы лесной чащей, что отдали бы что угодно, лишь бы Шуга указал им верную тропу.
Он закрыл глаза, предвкушая долгожданное забытье, надеясь, что сон наконец смоет липкий осадок сегодняшнего дня. Но тишина, воцарившаяся в хижине, оказалась обманчивой.
Едва дыхание парня выровнялось, как из самой глубины леса, сквозь плотные стены, просочился звук. Это был не вой зверя и не шелест листвы. Это был стон — болезненный, надрывный, полный такой безысходности, что у травника по спине пробежал холод. Кто-то звал его. И этот зов, пропитанный нечеловеческой мукой, был адресован именно ему, словно наваждение, которое он так старательно пытался забыть, теперь пришло за ним само.
Парень открыл глаза, и тут же из темноты снова донёсся тот самый голос — изнеможённый, надтреснутый, будто пробивавшийся сквозь толщу воды. Он наполнял пространство, обволакивал, не давал ни шанса остаться в стороне. Шуге ничего не оставалось, кроме как поддаться этому зову, хотя он не имел ни малейшего понятия, куда идти.
Одевшись, он вышел во двор — и замер. Луна была не привычной серебристой, а словно расколотой надвое: одна половина оставалась холодной и ясной, другая пылала густым, зловещим багрянцем, будто ее окрасили кровью. От этого зрелища по коже пробежал колючий холод, а в груди шевельнулось дурное предчувствие.
Шуга глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и прислушался. Ветер нёс с собой не только запах сырой земли и речной тины, но и этот бесконечный, истошный плач. Определив направление, он понял: звук идёт с реки. Да, именно оттуда, где накануне он уже стал свидетелем того, что никак не укладывалось в рамки привычного мира, — нереального, вдруг ставшего пугающе реальным. И теперь он шёл туда быстрым, почти отчаянным шагом, будто пытался обогнать собственную тревогу.
Сколько времени он шёл — не помнил. Время будто растянулось, превратившись в тягучую, вязкую тишину, нарушаемую лишь хрустом веток под ногами и тяжёлым стуком сердца. Когда он наконец вышел из зарослей на берег, то обомлел от ужаса.
Русал лежал на песке в неестественной позе, будто его тащили, а потом просто бросили, как ненужную вещь. Его тело, покрытое песком и грязью, казалось безжизненным, а белые волосы спутались, слипшись от крови и влаги. На руках и хвосте темнели багровые полосы — кровь успела загустеть, но ещё не высохла. Вода у берега стояла неподвижно, словно сама река затаила дыхание, боясь нарушить эту жуткую картину.
Шуга постоял минуту, не решаясь подойти. Внутри всё сжималось от страха и странной, неуместной жалости — будто перед ним был не мифический житель вод, а кто‑то очень уязвимый и одинокий. Но любопытство и что‑то похожее на долг пересилили. Он сделал осторожный шаг, потом ещё один, пока не оказался в шаге от русала.
— Эй… — голос Шуги прозвучал хрипло, будто он давно не говорил. — Ты слышишь меня?
Русал не шевелился. Но вдруг Шуга заметил, как едва заметно вздымается его грудь — значит, жив. Пальцы, скрюченные, будто в последнем усилии, слегка подрагивали.
Шуга присел на корточки, стараясь не задеть раны, и тихо добавил:
— Что с тобой случилось? Кто тебя так?..
Внезапно ресницы русала дрогнули, и он приоткрыл глаза — они были странного, почти неземного оттенка, будто в них плескалась сама река. Губы дрогнули, пытаясь что‑то сказать, и с них сорвался шёпот, похожий на плеск воды:
— Не подходи… Это ловушка…
Шуга нахмурился, но не отступил.
— Ловушка или нет, но я не могу оставить тебя здесь истекать кровью, — возразил он, стараясь говорить спокойно. — Скажи, что мне делать. Я не знаю, как лечат русалов, но сделаю всё, что смогу.
Русал попытался приподняться, но тут же застонал и снова рухнул на песок, тяжело дыша.
— Они пришли… — выдохнул он, и голос его был похож на скрежет гальки по дну. — Те, кто не должен ходить по земле… Они забрали…
— Кого забрали? — переспросил Шуга, чувствуя, как по спине снова пробегает холодок. — О чём ты?
— Мою песню… — прошептал русал, и в его глазах мелькнуло отчаяние. — Без неё я не смогу вернуться домой… Без неё вода меня не примет…
Шуга на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул, будто принимая новую, пугающую реальность.
— Ладно, — тихо сказал он. — Сначала я помогу тебе, а потом мы разберёмся с этой песней. Договорились?
Русал слабо кивнул, и его пальцы на мгновение сжали запястье Шуги — хватка была неожиданно сильной, будто в этом жесте сосредоточилась вся его воля.
— Спасибо… — прошептал он. — Ты не должен был… Но спасибо.
Шуга криво усмехнулся, стараясь скрыть волнение:
— Не благодари раньше времени. Сначала надо тебя отсюда вытащить.
Он огляделся, прикидывая, как лучше поднять русала, не навредив ему ещё больше, и вдруг заметил на песке что‑то блестящее — тонкую серебряную нить, будто обрывок ожерелья или часть какой‑то странной сети. Наклонившись, он осторожно поднял её, чувствуя, как металл холодит пальцы.
— Это твоё? — спросил он, показывая находку русалу.
Тот едва заметно вздрогнул и прошептал:
— Это часть сети… Они поймали меня ею… Она жжётся… Даже сейчас…
Шуга тут же отбросил нить, словно она действительно обожгла его.
— Значит, без неё будет легче, — твёрдо сказал он. — Держись. Сейчас я тебя подниму.
И, глубоко вдохнув, он аккуратно подхватил русала, стараясь не задеть кровоточащие раны. Тот тихо застонал, но не сопротивлялся, лишь крепче вцепился в плечо Шуги, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит.
Так, шаг за шагом, они двинулись прочь от зловещего берега, оставляя за собой кроваво‑алую луну, неподвижную реку и тишину, которая, казалось, знала слишком много.
Нести русала оказалось сложнее, чем предполагалось. Несмотря на то, что тело существа казалось не таким уж и тяжёлым, путь через густые заросли превратился в пытку. Ветки, словно живые когти, цеплялись за длинные, спутанные волосы, хлестали по лицу и оставляли на коже новые, тонкие порезы. Шуга старался маневрировать, прикрывая собой своего необычного спутника, но лес будто сопротивлялся, не желая выпускать добычу.
Русал, обессиленный, уткнулся лицом в чужую шею. Впервые оказавшись в столь тесном контакте с человеком, он чувствовал странную, почти постыдную неловкость. Его щеки, бледные от потери крови, вдруг окрасились в нежный розовый цвет. Тепло человеческой кожи на него подействовало странно: боль, до этого пульсирующая в ранах, начала отступать, сменяясь дурманящим спокойствием.
От парня пахло костром, сухими травами и чем-то неуловимым — запахом самой земли, который русал никогда не знал. Это было так непривычно, что он невольно подался ближе. Пользуясь тем, что человек сосредоточен на дороге, он едва заметно, почти невесомо коснулся ее губами Это было хитро, почти незаметно, но внутри что-то отозвалось сладким трепетом. Он прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть о том, что он — пленник, а его песня украдена.
Когда они наконец выбрались из чащи на открытую поляну, Шуга тяжело выдохнул и бережно опустил свою ношу на мягкую, влажную от утренней росы траву. Небо на востоке уже начало светлеть, окрашиваясь в холодные тона рассвета.
Он выпрямился, разминая затекшие плечи, и с тревогой посмотрел на спутника. Тот лежал на траве, тяжело дыша, и его рука инстинктивно тянулась к ране, где у человека находились бы колени.
— Ты как? — тихо спросил парень, опускаясь на корточки.
Русал болезненно простонал и поднял на Шугу взгляд, в котором теперь, помимо боли, читалось странное, почти детское замешательство.
— Здесь… — прошептал он, указывая на рану, которая начала странно мерцать, словно пытаясь затянуться, но не находила сил это сделать. — Она не просто болит. Она… пустая. Как будто часть меня осталась там, в лесу, вместе с той сетью.
Шуга нахмурился, внимательно осматривая повреждение. Кровь была необычной — густой и переливающейся, как перламутр.
— Мы что-нибудь придумаем, потерпи немного, мы уже почти пришли.
— Нам нужно поспешить, моя кожа пересохла, мне нужна вода.
— С этим будет сложнее, но и с этим мы справимся. Главное — дойти до дома. Мне совсем не нравится, как выглядит припухлость вокруг раны.
Шуга осторожно коснулся воспалённого места и тут же отдёрнул пальцы: кожа горела.
— У тебя жар. У вас такое вообще бывает?
— Нет. У нас всегда постоянная температура, даже во время болезни.
Парень тяжело вздохнул, размял затёкшие кисти и снова подхватил русала на руки. Стоило его ладоням коснуться чужого тела, как существо инстинктивно обхватило его за шею, прижимаясь всем телом — словно испуганный ребёнок, ищущий спасения.
Они двинулись дальше, но вскоре Шуга почувствовал, что ноша становится тяжелее. Русал обмяк, его дыхание выровнялось — он начал проваливаться в сон. Шуга испугался: то ли от жара, то ли от долгого пребывания на суше, но позволить ему отключиться было нельзя.
— Эй, — позвал он, — у тебя есть имя?
Ответа не последовало. Существо лишь уютнее устроилось на его плече. Парень повторил вопрос чуть громче. Русал приоткрыл глаза, но тут же зажмурился от первых ярких лучей солнца, пробивающихся сквозь деревья.
— Да… — прошептал он пересохшими губами. — Всё живое должно иметь имя. Моё — Чимин.
Слово прозвучало так тихо, что, если бы не близость, это можно было принять за шелест воды.
— Чимин, — повторил парень, пробуя имя на вкус. Оно казалось странно мягким, совсем не подходящим для существа, которое только что вырвалось из смертельной ловушки. — Красивое. Но тебе нельзя спать, слышишь? Чимин, смотри на меня, да куда угодно, только не спи.
Шуга слегка встряхнул русала, чувствуя, как под его руками пульсирует чужой жар. Кожа, которая ещё час назад была прохладной и гладкой, теперь казалась пугающе сухой, почти шершавой. Это было противоестественно, и от этого осознания внутри Шуги росло липкое чувство тревоги.
Чимин приоткрыл глаза. В них больше не было той настороженности, с которой он смотрел на него в лесу, — только изматывающая слабость.
— А твоё имя? — прозвучало совсем открыто, доверчиво, словно стекло с губ.
— Шуга…
— Твоё имя сладкое, — усмехнулся Чимин.
Но тут его голова окончательно упала на плечо, а рука, державшаяся за шею, безвольно соскользнула вниз. Шуга почувствовал, как сердце русала бьётся под его ладонью — быстро, хаотично, словно пойманная птица, пытающаяся пробить грудную клетку.
Впереди показался силуэт хижины. Шуга прибавил ходу, почти переходя на бег, игнорируя боль в собственных мышцах. Сейчас его единственной целью было успеть смочить кожу, пока сердце ещё напряжённо, но бьётся в воспаленной груди.
чимин
юнги
юнмины
любовь
фанфик (18+)
новинки