Солнце только разрезало горизонт, когда Нар'миир открыл глаза.

Свет пробивался сквозь щели в ставнях — тонкие жёлтые полосы. Они ложились на половицы, на смятую простыню, на спутанные чёрные пряди Мали́с. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, где трещина, которую она забила тряпкой ещё прошлой осенью, разошлась ещё сильнее. Теперь оттуда сочился серый рассвет.

Малис дышала ровно, глубоко. Во сне её лицо казалось почти беззащитным, и он задержал взгляд на нём дольше, чем позволял себе обычно. Потом осторожно откинул край одеяла.

Пол под ногами был холодным, половица под левой ступнёй привычно скрипнула. Он замер, обернулся — Малис не шелохнулась. Тогда он начал собираться: перепоясался, натянул мантию — серую, мешковатую, скрывающую то, что не должно бросаться в глаза. Кинжал на поясе — короткий, с выбитым на рукояти знаком тархана — он поправил в последнюю очередь. Пальцы сами провели по гравировке, проверяя, на месте ли застёжка.

Ремень звякнул пряжкой. Малис вздохнула во сне, перевернулась на бок, и он снова замер. Но она не открыла глаз. Он выдохнул и потянулся за сапогами.

— Ты когда-нибудь просыпался позже первых петухов?

Голос был хриплый, сонный. Малис приподнялась на локте, щурясь на свет, и её волосы упали на плечи. Она провела по ним рукой, пытаясь распутать, но тут же бросила и зажмурилась.

— Каждый раз одно и то же, — добавила она.

Нар'миир натягивал сапог, не глядя на неё.

— Мне следует вовсе просыпаться в другом месте, — ответил он негромко. — Ты же знаешь.

Пальцы её перестали перебирать спутанные пряди. Он выпрямился, повернулся к ней.

— Ещё одиннадцать лет, — добавил он, глядя в окно на серые стены столицы. — И никакое звание не будет заставлять меня таиться. Мы будем вместе.

Малис подняла на него глаза. Тёмно-зелёные, почти болотные, они смотрели без тепла.

— Мог бы и не напоминать, сколько ждать, — сказала она, бросив в него подушкой. — Я и так считаю.

Он поймал на лету, усмехнулся — но она уже отвернулась к стене, натягивая одеяло на плечо. Нар'миир задержал взгляд на её спине. Позвонки проступали сквозь тонкую рубаху. Он отвернулся к столу, где лежали его вещи.

Сумка — поношенная, с застёжкой, которая уже не держала, и он подвязал её ремешком. В сумке у Малис, небрежно брошенной на лавку, что-то блеснуло.

Он замер.

Стекло или металл? Он потянулся, отодвинул край её сумки. Браслет. Дорогой, с камнями, что переливались бирюзовым — не светом, а какой-то внутренней, живой силой. Пальцы коснулись его, и по ним пробежала короткая рябь.

— Откуда? — спросил он тихо.

Малис обернулась. Увидела, что он держит, и в один миг оказалась рядом, выхватив браслет из его пальцев.

— Не твоё дело, — сказала она, пряча украшение в сумку. Её вторая рука сама потянулась к старому клейму на шее и тут же спрятала его за волосами.

Он смотрел на неё. Молча. Она отвела взгляд.

— Он практически на земле валялся, — сказала Малис глухо. — К вечеру успею сбыть.

— «На земле», — повторил он. Голос прозвучал ровно, но пальцы впились в ремень.

Малис ничего не ответила. Отвернулась, начала заправлять постель, делая вид, что разговор окончен.

Нар'миир уже собирался сказать что-то резкое, но посмотрел на её спину, дрожащие руки, на то, как она вжала голову в плечи. Выдохнул. Разжал кулак. Он постоял ещё секунду, потом полез в свою сумку. Монеты — серебро и медь, не много, но для неё прилично — он высыпал на стол. Горсть звякнула о доски.

Малис обернулась, посмотрела на деньги, потом на него.

— Не надо, — схватила его за запястье — на секунду, а потом отпустить. — Тебе самому нужны.

— Мне много не надо, — ответил он. — К тому же сегодня должны выдать жалование.

Она качнула головой, но он уже отвернулся, подхватывая сумку.

— Я сама как-нибудь разберусь, — сказала она ему в спину. — В этом году обещают щедрый урожай.

Нар'миир обернулся на пороге. Хотел сказать что-то ещё — о том, что урожай сам не соберётся, не продастся, что браслет этот рано или поздно принесёт беду, — но посмотрел на её лицо и не сказал ничего.

Вместо этого шагнул к ней, поцеловал — коротко, в уголок губ. Она чуть улыбнулась, и он вышел из комнаты.

— Возвращайся скорее, — услышал он вслед.

В сенях было темно и пахло прокисшим молоком, немытой одеждой — и ещё чем-то, от чего он отвёл дыхание.

Он уже взялся за дверную щеколду, когда услышал шорох наверху. Поднял голову.

С чердака, где спали дети, на него смотрели две пары глаз. Девочки. Близняшки. Обе — тощие, бледные, с такими же спутанными волосами, как у Малис, и такими же тёмными кругами под глазами. Они не плакали, не звали его. Просто смотрели.

Нар'миир перестал дышать, сам не заметив как.

— Скоро всё наладится, — сказал он тихо.

Одна из девочек высунулась чуть дальше. На серой коже проявились неровные белые пятна.

— Нир лежит белый-белый. Переживает, что не сможет пойти помочь Малис на поле.

Вторая добавила, не дожидаясь:

— И дышит так страшно, будто внутри кто-то стонет, а изо рта — красное, как мятые ягоды.

Нар'миир сжал челюсти.

— Малис скоро подойдёт, — сказал он. — Попробует облегчить боли.

Девочки кивнули и отодвинулись в темноту чердака.

Он достал из сумки лепёшку, отломил половину и протянул близняшкам. Дождавшись, когда те примут её, он вышел на улицу.

Утро встретило его сыростью и запахом земли. Трава за домом была мокрой от росы, загоны, что тянулись вдоль изгороди, пустовали — только в дальнем маячила худая корова, привязанная к колу. Поле за ними ещё не взошло как следует, и грядки, которые Малис копала сама, когда хватало сил, пестрели редкой зеленью.

Он шёл по тропинке, обходя лужи, мимо сарая с провалившейся крышей, мимо дровника, который начал ставить ещё ранней весной, но так и не закончил. Брёвна лежали на земле, тёсаные, готовые, но время на них находилось редко.

Нар'миир остановился, посмотрел.

— Когда же я найду на тебя время? — спросил он вслух. Никто не ответил.

Он вышел за ограду. Дорога к стенам столицы шла через пустошь, заросшую жёсткой травой, — девятьсот шагов, которые он отмерял каждый день, не глядя. Пахло мокрой полынью и чем-то сладким — так пахнет только на рассвете, пока солнце не выжгло всё досуха.

Ворота уже открыли, и у въезда, опершись на копьё, стоял комендант — молодой, с заспанным лицом.

— Тархан, — козырнул он, когда Нар'миир поравнялся.

Нар'миир кивнул, не сбавляя шага, поправил кинжал.

Пальцы сами потянулись к ногтям — он провёл подушечками, проверяя чистоту, потом хрустнул суставами, разминая кисть. Ритуал, который он повторял каждое утро, не задумываясь. Единственное, что он мог держать в чистоте.

За воротами открывался плац. Серый камень, выложенный квадратами, казармы по краям — низкие, массивные, с узкими окнами. Арсенал, конюшни, кузня, откуда уже тянуло дымом. Дальше, за ними, угадывались офицерские корпуса — место, где он должен был просыпаться каждое утро. Вместо этого Нар'миир свернул к столовой, где его уже ждал Ризаан.

***

Столовая тарханов помещалась в отдельном каменном здании за казармами — низком, с узкими окнами, из которых сейчас тянуло запахом жареного сала и горького травяного отвара. Нар'миир толкнул дверь — навстречу навалились шум, жар, запах еды и трав.

Внутри было шумно, накурено. За длинными столами сидели тарханы — кто-то уже завтракал, кто-то пил отвар, глядя в одну точку, собираясь с мыслями перед построением. У дальней стены возились с подносами дневальные.

Ризаан сидел на привычном месте, у окна, и даже со спины его можно было узнать по идеально прямой спине и свежевыстиранной рубахе. На плече — вышитый серебром герб: лапа рыси, выпустившая когти. Нар'миир опустился на лавку напротив, и Ризаан поднял взгляд от глиняной кружки.

— Опоздал, — сказал он вместо приветствия и пригладил короткую чёрную бородку.

— На целую минуту, — Нар'миир потянулся за хлебом, что лежал в середине стола. — Думал, ты уже доедаешь вторую порцию.

— Нет уж, — Ризаан усмехнулся, и на щеке круглый шрам дрогнул, сместившись к скуле. — Ждал тебя, чтобы смотреть, как ты будешь ковыряться в тарелке, а потом жаловаться на тяготы обеих жизней.

Нар'миир отломил краюху, сунул в рот, не жуя. Шершавая поверхность поцарапала язык.

— Ты сегодня в парадной рубахе, — заметил он, кивнув на герб. — Решил напомнить узденю, чей род поставляет зерно в столицу?

— Решил напомнить себе, — Ризаан откинулся на лавке, отпил из кружки. — Что у меня есть что-то, кроме дерьмового жалования и соседа, который вечно спит в трущобах за стеной.

— Это называется ферма, — поправил Нар'миир. — И там лучше проветривается, чем в казарме.

— Если там так хорошо, почему ты всё время здесь?

Нар'миир принялся крошить хлеб в миску, не отвечая. Ризаан хмыкнул, вытер губы, оглядел его внимательнее.

— А ты сегодня прямо… торжественный, — он кивнул на кинжал на поясе Нар'миира. — Кинжал вычистил, ногти — тоже. Не хватает только парадного плаща.

— Плащ оставлю, — сказал Нар'миир. — Уздень, говорят, сегодня нервный. Без него спокойней.

— Нервный — это мягко сказано, — Ризаан понизил голос, наклонился ближе. — Я слышал, он третьего дня нукера чуть не зашиб. Тот не успел шлем поправить перед смотром. Карвек схватил его за ворот, так что кольчуга разодрала шею.

— И что? — Нар'миир не шелохнулся.

— Ничего. Отошёл, когда понял, что не один смотрит. Но настроение у него — как у пса, которого привязали к будке без мяса. Так что сегодня… лучше быть в форме.

— Я всегда в форме, — Нар'миир взял кружку с остывшим отваром, сделал глоток. Горьковатый, терпкий, с привкусом дыма и степных трав. Тепло разлилось по груди.

Ризаан в это время рассеянно повёл пальцем над столом — и на мгновение кончик его пальца вспыхнул тусклым, едва заметным огоньком. Пламя погасло сразу, но официант за дальним столом уже обернулся.

— Хватит светить, — рявкнул Нар'миир. — И так глаза режет.

— Привыкай, — усмехнулся Ризаан. — Может, когда-нибудь пригодится.

Он помолчал, помешивая ложкой свой отвар, потом сказал будто невзначай:

— Слышал, уже определился претендент на ритуал.

— Каждый год находятся десяток-другой, — Нар'миир пожал плечами.

— Этот — не как все. Беловолосый, говорят. Часто таких среди наших видел? И ходят слухи, что женат на светлой эльфийке.

Нар'миир перестал жевать.

— На светлой? — переспросил он негромко.

Ризаан провёл языком по зубам и только потом добавил:

— Так говорят. Может, правда. А может, слухи, — он пожал плечами, отпил из кружки. — В любом случае, молва идёт, что он сильнее всех претендентов за последние сто лет. Даже твой старый нукер Канзаф-эль кряхтел, что такого давно не видел.

— И что с того? Лейфар сотни лет выходит на арену и всегда возвращается победителем. Сила претендента меняет только то, сколько времени это займёт.

— А если проиграет? — Ризаан не сводил глаз с лица Нар'миира.

— Не проиграет. Ты сам знаешь.

Нар'миир допил отвар, поставил кружку на стол. Ризаан уже закинул сумку на плечо.

— Поторопись, — бросил он. — Сегодня нужно быть на высоте.

— Как и каждый день, — сказал Нар'миир, но Ризаан уже шёл к выходу, оглядываясь на него через плечо.

В столовой становилось тише — тарханы поднимались, направляясь к дверям. Нар'миир задержался, провёл пальцами по краю стола, собирая невидимые крошки, потом поднялся, поправил кинжал.

Ризаан ждал его на крыльце, щурясь на утреннее солнце.

— Ты какой-то… отрешённый, что ли, — сказал он, когда Нар'миир поравнялся. — Опять ночью на сон времени не хватило?

Нар'миир на миг замер, но тут же взял себя в руки.

— Хватило, — ответил он, не глядя на него.

— Ладно, ещё наверстаешь, — Ризаан чуть прищурился, хлопнул его по плечу, — пойдём, пока уздень не начал искать нас.

Они свернули к плацу, и шаги их застучали по камню в такт, вперемешку с голосами других тарханов, спешащих занять свои места.

***

От столовой до интендантской было рукой подать — низкое здание из тёмного камня, с единственной дверью, обитой железом, и маленьким зарешёченным окошком. Нар'миир придержал Ризаана за локоть.

— Я сейчас.

Тот покосился на дверь, на табличку с выбитым названием должности, и понимающе кивнул.

— Не задерживайся.

Нар'миир толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло сыростью, старой бумагой и перекисшими чернилами — или самим интендантом. Тот сидел за столом, заваленным свитками, и что-то быстро писал, обмакивая перо в чернильницу, пристроенную между стопками бумаг. При появлении Нар'миира он поднял голову.

Дварфы всегда казались Нар'мииру существами из другого мира — коренастые, с мощными плечами и руками. Особенно из рода краснолюдов. Эти одинаково легко управлялись и с боевым молотом, и с бухгалтерской книгой. Грол не был исключением. Рыжая коса, заплетённая в кольцо, блестела в свете масляной лампы. Чёрные глаза-бусинки смотрели цепко.

— Тархан, — голос у интенданта был низкий, раскатистый, с привычной хрипотцой. — По делу или поболтать?

— За жалованием, — Нар'миир остановился перед столом, положил ладонь на кинжал. — Новая неделя началась.

Грол отложил перо, пошевелил пальцами, разминая кисть. Потом потянулся к стопке свитков, перебрал несколько, нашёл нужный, развернул.

— Сегодня могу выдать только половину.

Нар'миир не шелохнулся.

— Ещё не получил подтверждение, что твоя десятка прошла проверку, — Грол говорил неторопливо, будто зачитывал устав. — Остальное получишь, когда уздень подтвердит боеготовность. Можешь спросить у него.

— Проверка была три дня назад, — Нар'миир не повышал голоса. В тишине интендантской слова звучали отчётливо. — И мои нукеры её прошли. Лучше всех в сотне.

— Бумага, тархан, — Грол развёл руками. — Без бумаги я тебе выдать больше не могу. У меня учёт.

— А где бумага?

— Тебе голова зачем? Чтобы есть? У узденя бумага. Когда он её передаст — получу. Получу — выдам.

Нар'миир сжал челюсти. Он открыл было рот, но Грол уже смотрел в свиток.

— Было бы на что есть… — пробормотал он, прежде чем глухо спросить. — Сколько выдашь сейчас?

Грол снова склонился над свитком, провёл пальцем по строчке.

— Половину положенного, — он уже потянулся к шкатулке с монетами, но вдруг замер. — Ах да. Ещё вычеты.

— Какие вычеты? — по позвонкам пробежал холод.

— За постой в казарме тарханов, — Грол перечислял так же спокойно, будто говорил о погоде. — И за невыкупленное снаряжение.

— За снаряжение взимают уже год!

— Важно не сколько времени взимают, — Грол расправил плечи. — Важно сколько монет. Не нравится, выкупать надо было быстрее. Так даже дешевле.

Нар'миир хрустнул пальцами. Грол фыркнул в ответ и достал из шкатулки несколько монет, пересчитал, подвинул к краю стола. Серебро и медь — так мало, что и горсти не набралось бы.

— Это всё? — спросил Нар'миир, глядя на жалкую кучку.

— Всё.

Он взял монеты, не считая. Металл показался невесомым.

— Я проходил проверку, — повторил он, уже не надеясь на ответ. — И отдал большую часть долга.

Грол поднял на него глаза. Нар'миир вгляделся в чёрные бусинки — и не нашёл там ни злорадства, ни сочувствия — только усталая деловитость дварфа, который считает чужие деньги и чужие долги.

— Тархан, — сказал он, и в голосе его вдруг прорезалось что-то почти эльфийское. — Я не враг тебе. Но у меня учёт. И если я сделаю для тебя исключение, завтра придут ещё десять с такими же просьбами. А потом меня вышвырнут, и на моё место посадят кого-то, кто будет считать ещё строже. И скажи на милость, просто ли краснолюду найти новое место среди тёмных эльфов?

Нар'миир почесал шею.

— То-то же, — Грол помолчал, потом добавил будто невзначай, — послезавтра ритуал. Если Лейфар победит — а он всегда побеждает, — всем выдадут годовую премию. Погасишь долг, и останется столько, что неделю сможешь серебром разбрасываться.

Нар'миир не ответил. Сунул монеты в кошель, затянул ремешок и направился к выходу.

— Тархан, — окликнул его Грол уже у двери.

Нар'миир обернулся.

— Уздень сегодня с утра заходил. Обмолвился, что лично будет проверять каждого. Так что… можешь напомнить про бумагу.

Нар'миир кивнул и вышел.

Снаружи свет ударил в глаза. Ризаан стоял, прислонившись к стене, и крутил в пальцах монетку.

— Сколько? — спросил он, взглянув на лицо Нар'миира.

— Меньше половины.

— Вычли?

— Постой в казарме, которой я не пользуюсь. И снаряжение, которое я почти выплатил.

Ризаан присвистнул. Хотел что-то сказать, но посмотрел на друга, вместо этого достал из кошелька девять серебреников и сунул.

— После премии вернёшь, — добавил он. — А пока… пойдём. Карвек ждать не будет.

Нар'миир мысленно прибавил новый долг к остальным. Горсть обрела вес. Он зашагал к плацу, не оглядываясь. Монеты в кошельке глухо стукались о бедро, отсчитывая каждый шаг.

***

Плац уже гудел голосами, когда они вышли из-за угла интендантской. Солнце поднялось выше, и серые плиты начинали нагреваться, отдавая утреннюю сырость. Вдоль стен, где камни ещё держали тень, уже выстроились первые шеренги. Нар'миир замедлил шаг, заметив фигуру, сидящую на низкой каменной тумбе у самого входа на плац.

Канзаф-эль был в доспехе — старом, потёртом, но начищенном до тусклого блеска, с кольчугой, которая помнила ещё ту войну, когда Нар'миира не было на свете. Старый нукер сидел, откинувшись спиной к стене, вытянув ноги в тяжёлых сапогах, и грел на солнце морщинистое лицо. Седая щетина топорщилась на щеках, глаза были прикрыты, но когда шаги Нар'миира приблизились, одно веко приподнялось. Второй глаз — вернее, то, что от него осталось, — был наглухо затянут чёрной повязкой.

— Тархан, — Канзаф-эль не двинулся с места, но голос его прозвучал ровно, по уставу. Только без той подобострастной торопливости, с какой молодые нукеры вытягивались перед офицером.

— Вольно, — Нар'миир остановился рядом, глядя на плац, где уже строились другие десятки. — Ты как всегда первый в доспехе.

Канзаф-эль приоткрыл второй глаз, усмехнулся в седые усы.

— Молодые слишком торопятся, — сказал он, кивая в сторону суеты на плацу. — Спешат, суетятся, а потом оказывается, что шлем забыли, меч не наточен. Я не тороплюсь. Потому и не опаздываю.

Нар'миир хмыкнул. Старый нукер похлопал ладонью по тумбе рядом с собой, но Нар'миир остался стоять, положив руку на кинжал.

— Ты на построение не гляди, — Канзаф-эль, не дождавшись, сложил руки на животе. — Уздень ещё не вышел. Успеешь.

— Я уже и так задержался, — Нар'миир покосился на дверь казармы, где топтались тарханы. Ризаан, поняв, что друг отстал, махнул рукой и пошёл занимать место.

— Задержался он, — Канзаф-эль хмыкнул. — У тебя ещё пятьсот лет впереди, чтобы торопиться. Я вот уже триста лет на плац хожу… Нет, больше. Но ничего, ни разу не опоздал. А ты глядишь — уже нервный какой-то.

— Ты и через пятьсот лет будешь говорить, что не торопишься, — сказал Нар'миир, но голос его прозвучал мягче, чем он хотел.

— А я и не буду. Глядишь, и ты к тому времени научишься. Главное, отмеренные годы трать с умом.

— Повезёт если хоть триста лет осталось в запасе.

— Ну, не у каждого и они есть, — философски заметил старый нукер. Помолчал, щурясь на солнце, потом добавил, — послезавтра же ритуал? Не перенесли, как в прошлом?

— В этот раз всё по графику.

— Я рассказывал, как мой уздень бросил вызов Лейфару? — Канзаф-эль не ждал ответа. — Девяносто лет назад. Сильный был эльф, хоть и молодой. Говорили, в нём кровь самого первого илара течёт. Вышел на арену, и все думали — ну, может, на этот раз. А Лейфар его положил за девять ударов. Да так, что узденя потом по частям хоронили.

— Ты рассказывал, — сказал Нар'миир.

— И расскажу ещё, — Канзаф-эль приоткрыл один глаз, взглянул на него. — Потому что тогда я понял: наш род не знал крепче лейфара за всю историю. Я помню ещё его отца, и тот был силён, но нынешний… Этот из другой скалы выточен. Говорю тебе, в такие времена только на него можно положиться.

Нар'миир промолчал.

— А вот теперь, — Канзаф-эль понизил голос, хотя рядом никого не было, — поговаривают, претендент этот, беловолосый… женат на светлой эльфийке.

— Слухи, — отрезал Нар'миир.

— Может, и слухи, — старый нукер не спорил. — А может, и нет. Но если Лейфар падёт, и такой на трон сядет… Позор всем тёмным эльфам. Позор, тархан.

Он помолчал, глядя на плац, где уже выстроились шеренги, и добавил тихо, будто самому себе:

— Был бы я на его месте, я бы такому выскочке пару сухожилий перед боем подрезал. Чтоб не повадно было. Сейчас не то время, чтобы рисковать. Ой не то…

Нар'миир повернулся к нему. Старый нукер смотрел прямо перед собой, лицо его было спокойно, но в голосе прозвучало что-то, заставившее внутренности сжаться.

— Ты о чём? — спросил Нар'миир.

Канзаф-эль повёл плечом, словно прогоняя муху.

— О том, что старый волк нужен стае, пока щенки не набрались сил. А тут… — он кивнул в сторону казарм, где уже показалась фигура узденя Карвека, — тут и волки-то не все волки.

Нар'миир хотел спросить ещё, но Канзаф-эль вдруг сполз с тумбы, одёрнул кольчугу, поправил меч.

— Идём, тархан, — сказал он, и голос его снова стал сухим, уставным. — Уздень вышел. Пора показать, что мы ещё на что-то годны.

Он шагнул в сторону строя, не оглядываясь. Нар'миир задержался на мгновение, глядя ему в спину, потом перевёл взгляд на фигуру Карвека, который уже разворачивался к шеренгам, готовясь разразиться командой.

Нар'миир выдохнул, поправил кинжал и зашагал к своей десятке.

Нар'миир нашёл свою десятку у дальнего края плаца, там, где каменные плиты переходили в утрамбованную землю, а от конюшен тянуло навозом и прелым сеном. Нукеры стояли в две шеренги — копья вверх, лица вперёд, взгляды сквозь забрала. Канзаф-эль замыкал правый фланг, и даже отсюда было видно, как он поправил топорщащуюся кольчугу.

— Десятка, смирно! — скомандовал Нар'миир, становясь перед строем.

Стук сапог, лязг колец — нукеры вытянулись. Он прошёлся вдоль шеренги, на ходу проверяя, как затянуты ремни, не болтаются ли ножны, не торчит ли где край поддоспешника. Остановился перед молодым — тем самым, кто вчера на тренировке чуть не выронил меч. Поправил наплечник, дёрнул за ремень, затянул туже. Парень не шелохнулся, только побелел под шлемом.

— Дыши, — сказал Нар'миир тихо. — Уздень не кусается.

— Тархан, я…

— Молчать.

Нар'миир вернулся на место. Оглядел десятку. Снаряжение в порядке — насколько это возможно при их жаловании. У кого-то кольчуга подлатана, у кого-то шлем с вмятиной, но чисто, вычищено, готово. Даже Канзаф-эль, чей доспех помнил последнюю войну, сидел в нём как влитой.

— Сегодня сотня в почёте, — сказал он, повысив голос, чтобы слышали все. — Уздень сам будет смотреть. Не подведите.

— Не подведём, тархан, — ответил Канзаф-эль за всех, и по строю прошёл негромкий гул согласия.

Нар'миир кивнул и повернулся к центру плаца, где уже выстраивались остальные десятки. Ризаан стоял в голове своей шеренги, переговаривался с соседним тарханом, но краем глаза следил за другом.

— Тарханы, ко мне! — рявкнул голос, от которого воздух, казалось, содрогнулся.

Карвек вышел из тени казарм, и даже перешёптывания на плацу стихли.

Уздень был в полном облачении: ламелляр из чёрных пластин с серебряной гравировкой; на плечах — накладки в виде волчьих голов; на шлеме, низком и широком, горел обсидиан, вставленный в навершие. Каждый шаг его отдавался тяжёлым звоном. Он вышел на середину, повернулся к строю, и глаза его — жёлтые, с красными прожилками — пробежались по шеренгам.

— Сотня, смирно!

Команда прозвучала как удар плети. Сотня нукеров замерла. Ветер донёс запах пота и железа, и тут же стих.

Карвек медленно прошёлся вдоль первой шеренги, заложив руки за спину. Останавливался перед каждым десятком, щурился, иногда дёргал за ремень, иногда молча шёл дальше.

— Послезавтра, — сказал он, и голос его разносился по всему плацу, не напрягаясь, — нашей сотне выпала честь стоять на песке арены. Держать круг свидетелей. Вы будете смотреть, как наш лейфар, Таранис, сын Таранора, выходит на поединок.

Он сделал паузу.

— Если он победит — а он победит, — вы первые восславите его. Если же… — Карвек скривился, будто пробовал на вкус что-то кислое, — если же случится невозможное, и наш лейфар падёт, вы первые принесёте клятву новому правителю. Тому, кто выйдет победителем из песка.

По строю прошёлся шёпот. Карвек рявкнул:

— Молчать!

Тишина вернулась.

— Тарханы, — он повернулся к офицерам, стоящим впереди своих десяток, — проверить выучку нукеров. Каждый должен знать своё место. Смотреть в оба — завтра прибудет знать, послы, всякая шваль. Чтобы ни одного сучка, ни задоринки. Снаряжение проверить — лично, каждую пряжку, каждую заклёпку. Если у кого меч зазубрен — ответите головой.

Он пошёл вдоль строя тарханов, вглядываясь в лица. Нар'миир стоял ровно, положив руку на кинжал, и ждал.

Карвек остановился напротив.

— Тархан, — сказал он, и в голосе его зазвучала негромкая, почти ласковая насмешка. — А ногти-то у тебя сегодня чистые. Прямо как у девицы перед праздником.

Несколько тарханов рядом хмыкнули. Нар'миир не шелохнулся.

— Давай посмотрим, — Карвек взял его за запястье, поднял руку, разжал пальцы. — Ах да, ещё и фибула сверкает. Но плащ не надел. Так зачем фибула? Герба нет, плаща нет. Одна гордость, да и ту в долг взял.

Он отпустил руку, отошёл на шаг, скрестив руки на груди.

— Но фибула… — Карвек покачал головой. — Фибула с гербом сотни. Это правильно. Сотня — твоя семья. Пока другие цепляются за свои рода. Ты признаёшь, что другой семьи у тархана быть не может.

Нар'миир молчал. Он смотрел прямо перед собой, сквозь Карвека, в серое утреннее небо. Но в груди что-то сжалось. Пальцы, сжатые в кулак, задрожали.

Воздух вокруг него стал… другим. Плотнее. Холоднее.

Карвек, всё ещё стоящий напротив, вдруг побледнел. Глаза его расширились, и он сделал шаг назад. Потом ещё один.

Тьма внутри Нар'миира всколыхнулась, толкнулась в рёбра изнутри, ища выход. Краем глаза он увидел, как ближайшие нукеры замерли, как кто-то начал оглядываться, как Канзаф-эль, стоящий в строю, вцепился в копьё так, что побелели костяшки.

— Нар'миир! — голос Ризаана прорвался сквозь нарастающий гул в ушах.

Толчок в плечо. Ещё один. Ризаан оказался рядом, стиснул его локоть, заставил повернуться к себе.

— Смотри на меня, — прошептал он и сжал локоть сильнее. В его взгляде что-то дрогнуло — не страх, но что-то, от чего Нар'миир поёжился. — Дыши. Не здесь. Не сейчас.

Нар'миир вздохнул. Разжал кулак. Сделал усилие — и тьма, уже почти прорвавшаяся, отступила, свернулась где-то в солнечном сплетении холодным клубком.

Всё заняло не больше трёх ударов сердца.

Карвек, уже отошедший на несколько шагов, смотрел на него — в жёлтых глазах плескалась ярость и ещё что-то, похожее на испуг. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Только махнул рукой, развернулся и пошёл дальше, к следующему тархану.

Ризаан, не отпуская локтя, наклонился к самому уху:

— Ты с ума сошёл? При всех? Он же…

— Всё в порядке, — перебил Нар'миир, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды. — Контролирую.

— Контролируешь? — Ризаан отступил на шаг, глядя на него. — Ты только что чуть не распугал полсотни. И Карвек… он почувствовал.

— Значит, будет знать, что я не только ногти чищу.

Ризаан покачал головой, но спорить не стал. Вернулся на своё место, бросив через плечо:

— Будь осторожен.

Нар'миир выдохнул. Поправил кинжал. Оглядел свою десятку — нукеры стояли как стояли, но он видел, как напряжены их спины, как кто-то проворачивал копьё в руке. Канзаф-эль смотрел на него из-под седых бровей.

Карвек уже заканчивал обход, бормоча что-то под нос. Поднялся на импровизированный помост из досок, развернулся к строю.

— Тарханы, к своим десяткам. Через час — смотр выучки. Каждый нукер пройдёт передо мной. И горе тому, чей меч будет тупым.

Он махнул рукой, отпуская офицеров.

Нар'миир зашагал к своей десятке. Ноги были ватными, в висках стучало. Он знал: это только начало.

Нар'миир остановился, когда нукеры уже разомкнулись в шеренгах, ожидая команд. Канзаф-эль стоял на правом фланге, опершись на копьё, и что-то жевал — может, сухарь, может, просто ворчал себе под нос.

— Разбиться на пары, — скомандовал Нар'миир. — Первый с копьём, второй с мечом. Начали.

Нукеры задвигались. Кто-то отступил на шаг, подбирая партнёра взглядом, кто-то сразу нашёл своего — тех, с кем тренировался годами. Канзаф-эль, кряхтя, встал напротив молодого — того самого, с которым Нар'миир возился перед строем.

— Сегодня поспокойней, старик? — бросил парень, поднимая тренировочный меч.

— Не обещаю, — ответил Канзаф-эль, и в его голосе прорезалась усмешка.

Зазвенели копья и клинки. Сначала вяло, потом быстрее. Нар'миир отошёл в сторону, скрестил руки на груди, наблюдая. Плац заполнился лязгом тренировочного оружия, выкриками, топотом. Где-то Карвек рявкал на другую десятку, где-то упал нукер, поднялся, отряхнулся. В дальнем конце уздень одной из сотни простых солдат, не нукеров, орал на своих подчинённых.

Он следил за своей десяткой. Рядом, чуть левее, двое нукеров — молодой и тот, что постарше — сошлись в спарринге, между ударами перебрасываясь словами. Сначала Нар'миир не придал значения. Потом сквозь общий шум пробился голос — нервный, срывающийся на фальцет.

— Говорю тебе, старый тиран погонит нас на убой, а сам спрячется за стенами.

Партнёр что-то ответил — неразборчиво. Но молодой не унимался.

— Со светлыми эльфами не воюет, людей боится. Только на ритуале герой. Держу пари, после ритуала согласится на союз с этими… — он запнулся, подыскивая слово, — с этими высокомерными выскочками. Упадёт в ноги их лейфару.

Ещё один удар. Тупая сталь стукнула о древесину. И вдруг — тишина. Не вокруг — вокруг продолжали тренироваться другие десятки. Но в квадрате, где стояли эти двое, разговоры смолкли. Нукеры, что были поблизости, замерли, опустив мечи.

Парень, сказавший это, тоже замер. Его лицо под шлемом побледнело. Он медленно повернул голову — и встретился взглядом с Нар'мииром.

Тишина на квадрате затягивалась. Нукеры замерли, опустив оружие. Он чувствовал на себе взгляды — тяжёлые, выжидающие. Стоял неподвижно, глядя на молодого парня, чьи щёки под шлемом покрылись мертвенной бледностью.

— Повтори, — сказал Нар'миир. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно. — При всех. То, что ты сказал.

Парень открыл рот. Закрыл. Его кадык дёрнулся, он сглотнул.

— Я… тархан… я не…

— Я слышал, — Нар'миир шагнул ближе. — Я хочу, чтобы ты повторил. Громко и чётко.

Голос стал жестче, тяжелее. Пальцы сжались в кулак, и воздух вокруг снова стал плотнее — не так сильно, как при Карвеке, но достаточно, чтобы молодой нукер вздрогнул и попятился.

— Старый… — выдавил он, и голос его сорвался на писк. — Тиран… погонит на убой…

Зубы стучали, руки тряслись. Товарищ, стоявший напротив, опустил меч и отступил на шаг, как от прокажённого.

— Дальше, — потребовал Нар'миир.

Но парень лишь мотал головой, вжимаясь в невидимую стену. Страх сковал его горло, и из него вырывались только сдавленные хрипы.

Нар'миир выдохнул. Злость, холодная и тягучая, поднималась из груди. Сделал шаг назад. Воздух потеплел.

— За оскорбление лейфара во время несения службы — девять ударов плетью, — он вынес приговор. — По уставу.

Парень обмяк, чуть не упал, но его поддержал сосед. Кто-то из нукеров выругался сквозь зубы, кто-то отвернулся.

— Снять доспех, — приказал Нар'миир. — Всё выше пояса долой.

Парня разоружили. Трясущимися руками он начал расстёгивать ремни, путая пряжки, и Канзаф-эль, кряхтя, шагнул к нему.

— Спина прямая. Лицо вперёд, — буркнул старый нукер. — Не позорь десятку. И не ссы, первый раз, что ли?

Он быстро, привычными движениями, скинул с парня кольчугу, стянул поддоспешник, оголяя спину — бледную, с выступающими мышцами и несколькими старыми шрамами.

— Плеть, — сказал Нар'миир, не глядя на Канзаф-эля.

Старый нукер секунду помедлил, потом взял с сумки тархана короткую плеть — кожаную, с несколькими хвостами, на конце которых тускло блестели мелкие костяные шарики. Подошёл и протянул рукоятью вперёд.

Нар'миир взял. Плеть оказалась привычно тяжёлой, и он ощутил, как пальцы сами сжимаются на оплётке.

— Считай, — бросил он парню. И занёс руку.

Первый удар. Кожа расцвела красной полосой, парень вздрогнул, но смолчал.

— Раз.

Второй. Плеть взвизгнула, впиваясь в спину.

— Два.

Третий. Парень закусил губу, на глазах выступили слёзы, но он стоял, вцепившись в ремни, которые держал перед собой.

— Три.

Четвёртый. Удар пришёлся на старое пятно, и нукер выдохнул сквозь зубы.

— Четыре.

Пятый. Шестой. Седьмой. Спина покрывалась полосами, кожа лопалась. Струи крови скатывались по рёбрам и падали в пыль.

— Семь! — выкрикнул кто-то из строя.

Нар'миир не ускорялся и не замедлялся. Он работал размеренно, как в забытии. Восьмой. Девятый. И только когда последний удар затих, он опустил руку.

— Восемь… девять, — прошептал парень и осел на колени.

Никто не бросился его поднимать. Нукеры стояли молча, глядя на тархана, на его бесстрастное лицо, на плеть, которую он всё ещё сжимал в руке.

— Отвести в лазарет, — сказал Нар'миир, отдавая плеть Канзаф-элю. — Перевяжут.

Двое нукеров подхватили пострадавшего под руки и поволокли прочь.

Нар'миир поднял глаза. Чуть поодаль, прислонившись к бочке с водой, стоял Карвек. Уздень смотрел на него, и на губах его играла довольная, почти одобрительная усмешка.

— Правильно, — сказал Карвек, не повышая голоса, но так, чтобы слышали многие. — Порядок есть порядок. А то распустили тут… язык за зубами держать надо.

Он кивнул Нар'мииру, будто ставил отметку, поправил второй меч на поясе — дварфийской работы, трофейный, — и отошёл к соседней десятке.

Нар'миир отвернулся. Посмотрел на свои руки — на пальцы, которые ещё помнили рукоять плети, на ногти, которые он чистил сегодня утром. На них не было крови. Но он чувствовал её.

«Может, он и прав, — подумал Нар'миир. — Но если я не накажу — завтра меня самого поставят на это место. И тогда они скажут то же самое про меня. Или хуже».

Он выдохнул, заставил себя выпрямиться.

— Продолжить тренировку, — скомандовал он. — Кто не готов к смотру — будет отвечать.

Нукеры задвигались, подбирая оружие. Канзаф-эль, положил плеть обратно на сумку тархана, взглянул на Нар'миира. Он не увидел в его глазах осуждения. Только усталость и что-то, что можно принять за сочувствие.

— Тяжёлое дело, тархан, — сказал он негромко. — Но верное.

Нар'миир ничего не ответил. Он смотрел в спину уходящего Карвека и чувствовал, как внутри, там, где прорастает тьма, ворочается холодное, голодное нечто.

Нукеры разошлись по парам, снова застучали мечи, заскрежетали копья. Но теперь в движениях появилась скованность — кто-то бросал короткие взгляды в сторону тархана, кто-то, наоборот, старательно отводил глаза. Каждый раз, когда чужой взгляд касался спины, Нар'миир чувствовал, как напрягаются лопатки.

Канзаф-эль, закончивший возиться с плетью, прошагал мимо. Остановился, положил тяжёлую ладонь на плечо Нар'миира, сжал.

— Железный характер, — сказал он негромко, но весомо. — Настоящий тархан.

И пошёл дальше, не оборачиваясь, в свою пару.

Нар'миир остался стоять, глядя в землю. Потом, сделав усилие, заставил себя двинуться с места. Отошёл к стене, где тень от навеса падала на сложенные в штабеля щиты. Снял шлем — пальцы дрожали, когда он расстёгивал ремешок. Прижал его к бедру, провёл ладонью по лицу, стирая пот. Глаза щипало.

«Что сделал бы отец на моём месте? Пощадил бы? Поступил так же? Не стерпел бы полумер и казнил бы собственной рукой?»

Опустился на скамью — грубо сколоченную, шаткую. Откинул голову к холодному камню стены.

— Ты сделал, что должен.

Ризаан подошёл так тихо, что Нар'миир не услышал шагов. Только рука легла на плечо и сжала — тепло, по-дружески. Нар'миир заметил, как пальцы друга сомкнулись на его наплечнике, и привычно отметил отсутствие мизинца на левой руке.

Нар'миир не открыл глаз.

— Я сделал то, чего от меня ждали. Разница есть.

— Есть. Но её никто не заметит. Кроме тебя. Продолжишь в том же духе, и скоро станешь узденем, — добавил он. — Хоть не придётся каждый день вопли Карвека слушать.

Нар'миир не открыл глаз.

— Ну да, — сказал он глухо. — Его сменит рёв одного из иларов. Не говори, что не видел лицо Карвека после их собраний. Белое, как известняк.

Он открыл глаза, повернул голову к Ризаану.

— Я не готов.

Ризаан молчал. Потом убрал руку, выпрямился.

— Никто не готов, — сказал он тихо. — Но когда придёт время — придётся.

— Вот и я о том же, — Нар'миир снова закрыл глаза. — Придётся. Когда-нибудь. Не сегодня.

Ризаан открыл рот, но ничего не сказал. Только похлопал друга по колену и поднялся.

— Ладно. Отдыхай. Через полчаса смотр.

Нар'миир кивнул, не открывая глаз. Вокруг стучали мечи, кричали нукеры, где-то ржали лошади. Он сидел в тени, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как тьма внутри сворачивается в тугой, холодный комок — и затихает.

«Не сегодня».

***

Нар'миир не знал, сколько прошло времени. Гул тренировки катился где-то на периферии, не касаясь его. Он сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как каменная стена холодит спину. Пальцы больше не дрожали. Внутри было темно, пусто и тихо.

— Сюда его, на плащ клади.

Голоса прорвались сквозь шум — негромкие, но отчётливые. Нар'миир открыл глаза.

В пятнадцати шагах от него, у края плаца, возились с наказанным. Тот лежал на животе на старом плаще, спина — багровое месиво из полос и запёкшейся крови. Двое нукеров — не из его десятки, чужие — пытались остановить кровотечение. Бывалый, с седеющими висками, прижимал к ранам тряпицу, второй, молодой с обветренным лицом, держал флягу.

— Держи его, — сказал бывалый. — Сейчас зашивать буду. Дёрнется — хуже будет.

— Может, в лазарет? — спросил молодой, оглядываясь.

— Лазарет для своих. А этот… сам виноват. Сказал бы спасибо, что живой остался.

Нар'миир замер. Слова легли на плечи тяжелее доспеха.

— Живой… — наказанный приоткрыл глаза, голос хриплый, срывающийся на стон. — Девять ударов… за слово… За что?

— За то, что язык длинный, — бывалый надавил на рану, заставляя парня зашипеть. — Тархан мог бы и казнить, если б решил, что ты подстрекаешь к мятежу. По уставу — обязан. А он девятью плетьми ограничился. Считай, повезло.

Наказанный не ответил. Только выдохнул сквозь зубы и затих.

Молодой, помогавший пожилому, покосился в сторону скамьи, где сидел Нар'миир, быстро отвёл взгляд, но не удержался:

— Лейфарский шакал…

Бывалый резко дёрнул его за рукав.

— Ты что? — прошипел он. — Очумел?

— Да я так… — молодой вжал голову в плечи.

Но Нар'миир услышал. Слово ударило больнее его же плети.

«Шакал. Лейфарский шакал. Я».

Он знал, что они правы. Мог казнить — и не казнил. Но девять ударов… Это не милосердие. Это трусость? Или жестокость? Он сам не знал.

Тьма внутри всколыхнулась. Сначала лёгкое движение — будто зверь на дне приподнял голову. Потом толчок — сильный, резкий. Холод пополз от груди к горлу, к вискам, к кончикам пальцев.

Нар'миир попытался приказать тьме отступить — не смог. Поздно.

Воздух вокруг него стал плотным, вязким. Серый свет потускнел, будто кто-то накинул на небо полупрозрачную пелену. Краски поблекли.

Те двое, что возились с раненым, замерли. Бывалый выронил тряпицу. Он смотрел прямо перед собой, на что-то, что видел только он, и медленно, будто в забытьи, поднялся, сделал шаг назад, споткнулся о край плаща и рухнул на спину, не в силах отвести взгляда.

Молодой закричал. Не слова — просто звук, высокий, режущий. Он упал на колени, закрыл голову руками, забился.

Наказанный, лежавший на плаще, вдруг выгнулся, захрипел и затих — потерял сознание.

Вокруг, шагах в двадцати, другие нукеры забеспокоились. Кто-то обернулся, кто-то опустил меч, глядя в их сторону. Один, самый ближний, побледнел, попятился. Но дальше, за пределами этого круга, нукеры только оглядывались, не понимая, что происходит.

Нар'миир чувствовал, как под шлемом пульсирует обсидиан — в такт сердцу. Камень вибрировал, отзываясь на тьму.

А потом пришла боль.

Лёгкие скрутило судорогой. Он попытался вдохнуть — воздух не шёл. Закашлялся — глухо, сухо, всем телом — и во рту стало солёным и тёплым. Кровь.

«Красное, как мятые ягоды».

Мысль мелькнула и погасла. Нар'миир сполз со скамьи, встал на колени. В глазах темнело, мир расплывался. Он слышал крики — но уже не разбирал, где свои, где чужие. Тьма внутри вырывалась наружу, питаясь его болью, его стыдом, его бессилием.

Он не мог её остановить.

Нар'миир не видел, как он подбежал. Просто вдруг чьи-то руки схватили его за плечи — сильно, до боли — и дёрнули вверх, заставляя поднять голову.

— Смотри на меня.

Голос Ризаана. Срывающийся, но твёрдый. Нар'миир попытался сфокусироваться, но перед глазами всё плыло — серые пятна, чёрные всполохи.

— Дыши, — Ризаан тряхнул его. — Слышишь? Дыши. Не сейчас. Не здесь.

Нар'миир чувствовал, как пальцы друга впиваются в плечи, как дрожат — но не отпускают. Он хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался новый приступ кашля, и на губах снова выступила кровь.

— Я сказал — дыши!

Ризаан приблизил лицо вплотную. Глаза его — тёмно-фиолетовые, почти чёрные от напряжения — метались по лицу Нар'миира, ища признаки сознания.

Нар'миир увидел, как дёрнулась его щека, как побелели костяшки пальцев, сжимающих чужую мантию. Нар'миир видел, как тот борется с собой. Ноги Ризаана сами подгибались, разворачивались к выходу с плаца, но он не уходил.

— Ты меня слышишь?

Нар'миир кивнул — едва заметно, но Ризаан понял.

— Тогда смотри.

И между ними вспыхнул свет.

Не тот тусклый, больничный свет, что дают лампы в лазарете. А живой, белый — маленькая вспышка, рождённая на кончиках пальцев Ризаана. Она разорвала тьму, что застилала глаза Нар'миира, и на мгновение мир стал чётким, резким, настоящим.

Нар'миир увидел лицо друга — тёмно-серое, с круглым шрамом на щеке, с капельками пота на лбу. Увидел его губы, шевелящиеся без звука. Увидел свет, отражающийся в его зрачках.

И тьма внутри дрогнула.

Сначала Нар'мииру показалось, что сейчас будет новый удар, новая волна. Но нет — она отступала. Медленно, нехотя, будто её выдавили из него. Холод уходил из груди, из горла, из пальцев. Воздух снова стал воздухом — прозрачным, лёгким.

Нар'миир вздохнул. Полной грудью. И закашлялся — уже без крови.

— Отпустило? — спросил Ризаан, не убирая рук.

— Отпустило… — прохрипел Нар'миир.

Ризаан отпустил. Сделал шаг назад, пошатнулся, опёрся о стену. Пальцы его тряслись.

— Ты… — начал он и замолчал. Показал рукой вокруг.

Нар'миир поднял голову.

Плац напоминал поле боя после отступления. В десяти шагах от них, на земле, лежали двое — бывалый и тот, что с флягой. Оба без сознания. Наказанный, чью спину только что перевязывали, отполз в сторону и сидел, привалившись к бочке, глядя перед собой пустыми глазами.

Дальше, где тренировались другие десятки, царил хаос. Кто-то стоял на коленях, обхватив голову руками. Кто-то лежал ничком. Несколько нукеров бежали прочь, спотыкаясь, не разбирая дороги. Снаряжение — мечи, копья, щиты — валялось в пыли там, где его бросили.

В воздухе пахло страхом — едким, кислым.

— Это больше нельзя держать в секрете, — сказал Ризаан тихо.

— Боюсь, это уже сложно назвать секретом…

— В этот раз ты переступил черту. Увидят илары — тебя отправят в орден Неведомого. Это, конечно, престижно, но тебя не выпустят за его стены, пока не освоишь свой дар. А может, и заморачиваться не станут.

Нар'миир молчал. Он смотрел на свои руки — на ладони, перепачканные в крови. Своей.

— Надо было… — начал он и не закончил.

— Что? — Ризаан шагнул к нему, заглянул в лицо. — Что надо было? Казнить того парня? Не наказывать? Не слышать? Не злись на себя. Уже всё.

Нар'миир поднял голову. Вдали, у казарм, показалась фигура в жёлтой мантии — придворный маг. Аральд. Он шёл не спеша, но целенаправленно, и в руке его был свиток.

— Поздно, — сказал Нар'миир. — Они уже здесь.

Аральд остановился на возвышении у казарм — там, где обычно собирались илары и уздени. Жёлтая мантия тускло мерцала в полуденном свете, в руке — свиток и угольный карандаш. Он смотрел на плац, на разбросанное оружие, на людей, которые всё ещё не пришли в себя. Потом достал свиток, начал что-то быстро записывать.

Из толпы нукеров вынырнул Карвек. Уздень тяжело шагал к возвышению, и даже со спины было видно, как напряжены его плечи.

Нар'миир, всё ещё сидя на корточках у стены, замер. Ризаан бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Карвек поднялся на возвышение, встал рядом с Аральдом. Говорил он негромко, но ветер дул в сторону плаца, и слова долетали обрывками.

— …твоих рук дело? — голос Карвека, приглушённый, но с привычной хрипотцой.

Аральд не поднял головы. Что-то ответил — неразборчиво. Потом всё же повернулся к узденю, и Нар'миир увидел, как маг покачал головой.

— …доложу Лейфару, — донёсся голос Аральда. Ровный, без эмоций.

Карвек что-то резко сказал — слов не разобрать, но жест был красноречивым: рубанул воздух ребром ладони.

Аральд ответил, и на этот раз слова прозвучали чётче:

— Если парень действительно столь талантлив, ему найдут место куда приличнее, чем грязные армейские казармы.

Карвек скрестил руки на груди. Нар'миир видел, как дёрнулась его щека.

— …повторится — отстраню, — донеслось до него. — На поединке… нельзя допустить.

Аральд что-то пометил в свитке, поднял голову, посмотрел на узденя. В голосе его зазвучала лёгкая насмешка:

— В отличие от вас, дуболомов, я сначала соберу всю информацию. А уже завтра Лейфар будет знать всё необходимое.

Карвек резко развернулся. И замер — его взгляд упёрся в Нар'миира, который стоял в пятнадцати шагах, прислонившись к стене. Ризаан попытался заслонить друга, но поздно.

— Ты что, подслушиваешь? — рявкнул Карвек, направляясь к нему.

Нар'миир выпрямился. Голова всё ещё кружилась, во рту был привкус крови, но он заставил себя стоять ровно.

Карвек подошёл вплотную. Жёлтые глаза с красными прожилками смотрели с ненавистью и ещё чем-то — может, любопытством.

— Молчал, что твой магический поток имеет достаточно маны? — он почти выплюнул слова. — Разберись с этим, или я сам разберусь с тобой.

Развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.

— У нас в сотне из магов — два недоучки, — ворчал он еле слышно. — А этот молчит бездна его поглоти…

Аральд остался на возвышении. Он посмотрел на Нар'миира — сквозь толстые линзы, на цепочке, белесые глаза щурились. Придворный маг что-то записал в свиток, потом спокойно, не торопясь, свернул его и сунул за пояс.

— Тархан, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без угрозы, но и без тепла. — Берегите себя. Вы важнее, чем себя оцениваете.

Он развернулся и ушёл в сторону казарм, оставляя за собой лёгкий запах сухих трав.

Нар'миир смотрел ему вслед. Пальцы сжались в кулак.

— Слышал, — прошептал Ризаан рядом. — Важным считают…

— Заткнись, — сказал Нар'миир беззлобно. И добавил, — иди к своим уже…

Ризаан не двинулся с места.

Нар'миир прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Вокруг снова зашумели — нукеры поднимались, отряхивались, подбирали оружие. Кто-то тихо ругался, кто-то всхлипывал, но общий гул постепенно возвращался к норме.

— Надо что-то делать, — сказал Ризаан, прислонившись рядом. — К целителям сходить.

— Нет.

— Нар'миир…

— Я сказал нет.

Ризаан замолчал. Потом спросил тихо:

— Ты боишься?

Нар'миир открыл глаза. Посмотрел на плац, где Карвек уже начал смотр других десятков. Уздень ходил вдоль шеренг, заложив руки за спину. Останавливался, щурился, дёргал за ремни. Иногда кивал — сдержанно, без похвалы. Иногда рявкал так, что воздух звенел.

— Не боюсь, — ответил Нар'миир. — Знаю.

— Что знаешь?

Нар'миир помолчал. В памяти всплыло чужое лицо — старый нукер, который когда-то рассказывал. Тогда он был мальчишкой, только что пришёл в армию, и старик уже присягал его отцу.

«Твой отец, — говорил старик, глядя в костёр. — Тоже не мог сдержать поток. Держал его в себе, пока мог. А когда мост прорвали и желтозадые хлынули, он… выпустил. Нечто. Оно поглотило сотню. Своих и чужих. Никого не разбирало. Выжившие говорили — пламя шло от него волной, и все, кто был рядом, падали замертво. А он сам… от него только пепел остался, да эти кости».

— Мой отец, — сказал Нар'миир негромко. — Тоже не мог контролировать. Говорят, в конце… выпустил нечто. Сотню врагов — и себя. Спалил в миг.

Ризаан молчал.

— Если я пойду к целителям, — продолжил Нар'миир, — меня признают нестабильным. И я потеряю всё. Даже это жалкое место.

— А если не пойдёшь? — Ризаан повернулся к нему. — Если это повторится? Ты видел, что тут творится.

— Если сочтут перспективным, — Нар'миир говорил ровно, будто перечислял факты, — запрут на десятилетия в одном из магических орденов. Учиться управлять потоком. Ай… Ты знаешь не хуже меня… Я останусь вдалеке от всего.

— От армии.

— От армии. От Малис. От всего, что… — он замолчал, подбирая слово. — Что имеет смысл.

Ризаан открыл рот, закрыл. Потом спросил:

— А если они решат, что ты опасен?

Нар'миир усмехнулся — сухо, без тепла.

— Тогда мне конец. И всем, кто рядом.

Они замолчали. Карвек тем временем закончил с очередным десятком — тем, где стоял тот самый молодой нукер, который бросал слова про «шакала». Уздень прошёлся вдоль шеренги, ни на ком не задержался, только на ходу бросил через плечо:

— Слабо. Перестроение повторить. Все.

Десяток выдохнул — то ли с облегчением, то ли с новой порцией страха.

Следующим должен был быть их.

Нар'миир смотрел, как Карвек разворачивается, как его взгляд скользит по плацу, задерживаясь на каждой десятке, и наконец останавливается на их.

Жёлтые глаза смотрели прямо на Нар'миира.

— Нашёл козла отпущения, — прошептал Ризаан, поднимаясь.

— Молчи, — сказал Нар'миир и выпрямился.

Он поправил кинжал, одёрнул кольчугу. Пальцы не дрожали.

— Десятка, — крикнул он, — ко мне. Строиться.

Нукеры задвигались. Канзаф-эль, поправляя кольчугу, встал на правый фланг. Молодой, которого наказали, стоял третьим, бледный, но прямой.

Карвек шагнул в их сторону. И Нар'миир, глядя прямо в его глаза, сделал шаг навстречу.

Вечер опустился на столицу синей мглой. Нар'миир и Ризаан шли по мостовой, прижимаясь к стенам домов, чтобы не ступать в жидкую грязь. Гражданские мантии — серая мешковатая у Нар'миира, тёмно-синяя с серебряной нитью у Ризаана — скрывали доспехи, но кинжалы на поясах никто не прятал. В этой части города оружие было не роскошью, а необходимостью.

Таверна «Три корня» стояла в тупике за рыбным рынком — низкое, бревенчатое здание с покосившейся вывеской, на которой едва угадывались три коричневых отростка, растущих из одной точки. Дверь тяжёлая, обитая железом, сбоку — зарешеченное оконце, из которого валил пар и тянуло жареным мясом.

— Три корня. И ни одного трезвого внутри, — ухмыльнулся Ризаан, поравнявшись с Нар'мииром.

Тот толкнул дверь — и его накрыло.

Шум ударил первым. Гомон голосов, звон кружек, хриплый смех, где-то в углу ругались на двух языках сразу. Потом запахи — кислый эль, жареное мясо с чесноком, дешёвый табак и что-то сладковато-приторное, от чего щипало в носу. Потом дым — сизый, тяжёлый, он висел под потолком и медленно перетекал между столами.

За длинными лавками сидели наёмники в потёртой коже, солдаты без знаков различия, купцы с поясами, оттопыренными от кошелей. Люди тьмы, несколько лесных эльфов, один коренастый дварф, который пил молча и зло. В дальнем углу, за отдельным столом, какие-то типы в плащах с капюшонами играли в кости, не поднимая голов.

Нар'миир и Ризаан нашли свободный столик у стены, под полкой с закопчёнными кружками. Сели так, чтобы видеть дверь. Подошла подавальщица — молодая женщина с усталыми глазами и бурыми волосами, собранными в узел.

— Ваше?

— Как обычно, — сказал Нар'миир.

— Говорила же, что ему как всегда. С тебя медяк, — крикнула подавальщица на кухню. — Три корня в тёмном эле.

— Мне вина, — Ризаан бросил на стол медяк. — Красного.

Подавальщица кивнула и уплыла в дым. Нар'миир откинулся на лавку, достал из кармана кости — старые, из потёртой кости, с едва заметными царапинами на гранях. Начал покручивать их в пальцах — привычное движение, успокаивающее.

— Опять эти кости, — сказал Ризаан, глядя на его руки. — Вечно ты их крутишь. На удачу?

— На память, — ответил Нар'миир. — От отца мне больше ничего не осталось.

Ризаан не стал спрашивать дальше. Подавальщица вернулась — поставила перед Ризааном глиняный кубок с вином, перед Нар'мииром огромную кружку, из которой торчали три сухих корня. Эль был тёмным, почти чёрным, пах хлебом и горечью.

— Фирменный, — пояснила женщина и ушла.

Ризаан покрутил бокал, принюхался.

— Никогда не понимал, как ты пьёшь эту горькую дрянь.

Нар'миир отхлебнул. Эль обжёг горло, растёкся по груди теплом.

— После первой сотни лет поймёшь, — сказал он, ставя кружку. — Привыкаешь.

— Я и через тысячу не привыкну, — Ризаан отпил вина. — На вкус как настойка из полыни.

— А ты сравни.

Ризаан усмехнулся, но спорить не стал. Нар'миир снова покрутил кости — щёлк, щёлк, щёлк — и замер, глядя на них.

— Хватит дразнить удачу, — сказал Ризаан, кивая на кости. — Пойдём сыграем. Тут за дальним столом, я видел, свои сидят. По маленькой.

— Не сегодня, — Нар'миир убрал кости в карман.

— Почему? Ты всегда играешь.

— Кости холодные. Удача смотрит не на меня. А я не могу сегодня проиграть ни медяка.

Ризаан поднял бровь. Помолчал, отпил вина, потом спросил:

— Суеверный… Скажи ещё, что если бы для нас выпивка не была бесплатной, ты бы сейчас не пил и не ел.

Нар'миир кивнул.

— Именно.

Ризаан открыл рот, закрыл. Потом отставил бокал, наклонился ближе.

— Настолько плохо?

— Чуть лучше, чем могло быть, — сказал Нар'миир. И снова взялся за эль.

Нар'миир пил медленно, но кружка быстро пустела. Напиток тёк по горлу горьким, тёплым ручьём, и голова начинала слегка кружиться — то ли от выпитого, то ли от усталости, накопившейся за день. Ризаан потягивал вино, поглядывая по сторонам.

За соседним столом, в двух шагах от них, сидели четверо. Двое — люди тьмы, коренастые, с обветренными лицами, в кожаных куртках, нашитых железными бляхами. Третий — лесной эльф, жилистый, с коротко стриженными чёрными волосами и татуировкой на скуле.

Четвёртый был другим. Молодой человек света, с наголо бритой головой, на шее — амулет из клыка. Он не пил эль, как остальные, а прихлёбывал из маленькой фляги какую-то мутную настойку. Глаза его — ярко-зелёные, с расширенными зрачками — блестели в полумраке, будто он видел что-то, чего не видели другие. Когда он смеялся — а смеялся он часто, даже когда никто не шутил, — смех его был тихим, будто про себя, и не вязался с грубым говором наёмников.

Нар'миир скользнул взглядом по его рукам — и заметил на тыльной стороне ладоней старые шрамы, неровные, похожие на ожоги. Но тот быстро спрятал кисти под стол, перехватив взгляд. Всё в нём казалось смутно знакомым, но другим. Он никак не мог понять, видел ли его когда-то прежде, или это эль даёт о себе знать.

Говорили они вполголоса, но таверна — не место для секретов.

— …видел своими глазами, — лесной эльф стукнул кружкой о стол. — В долине гор, у старого тракта. Трупов — десятка два. Желтоволосым аванпосты спалили дотла. Кто — не знаю, но духи лесов свидетели, наши там ни при чём.

— Люди света? — спросил один из людей тьмы, тот, что постарше.

— Какие люди света? — эльф усмехнулся. — У них сейчас свои разборки. Говорят, Хойэлион Турон натравил на них горцев, тем империя давно житья не давала. У лейфара светлых принцип един: кто не с ним — тот враг.

Четвёртый, молодой с бритой головой, вдруг хихикнул — тихо, будто услышал что-то забавное. Потом наклонился ближе к столу, и зрачки его, и без того широкие, словно раздулись ещё сильнее.

— А вы знаете, — сказал он, и голос его был негромким, но каким-то вкрадчивым, — почему Хойэлион так уверенно идёт к своей цели? Потому что он понимает. Понимает, что ветви великого потока не терпят слабости. Они текут там, где есть сила. А сила — она в том, кто не боится взять. Ох, Вечный свет велик, но он далёк от истины, как я от трезвости, — лысый прерывисто рассмеялся, прижал руки к лицу. На пальце показался чёрный перстень.

Люди тьмы переглянулись. Лесной эльф нахмурился.

— Ты о чём, парень?

— О том, что местный лейфар — старый волк, он ещё покажет, — молодой откинулся на лавку, снова усмехнулся, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на восторг. — А Хойэлион… Он не просто правитель. Он — проводник. Тот, кто чувствует течение. И скоро он явит истинную мощь великого потока. Тогда все увидят, что такое истинная гармония ветвей. Он связан с ними, с богами. Я это знаю.

— Слышал бы тебя кто из тёмных, — буркнул старший человек тьмы. — Язык бы оторвали.

— Пусть, — молодой пожал плечами и снова приложился к фляге. — Правда она и под пытками правда.

За столом повисла неловкая тишина. Лесной эльф кашлянул и продолжил, будто ничего не случилось:

— А он, говорят, на запад смотрит. Через людей тьмы поход готовит.

— Через нас? — второй человек тьмы, тот, что помоложе, отставил кружку. — А мы им что, кость в горле?

— Вы четыреста лет как часть империи Вечного Света. Вот только признать не все готовы, — лесной эльф понизил голос. — Тёмных эльфов тоже не оставят в стороне. Ходят слухи, Хойэлион хочет возродить старый союз. Только на своих условиях.

— А здешний Лейфар? — спросил старший. — Он что?

— Отказался, — эльф пожал плечами. — Вот и сидят в изоляции. Наш сразу понял, что в стороне оставаться нельзя и присягнул, как древним альдрам.

— Не трухайте. В мирное время нашему брату работы мало, — прервал его лысый, но теперь в его голосе не было прежней уверенности. — А там, глядишь, и война придёт. Тут-то наши услуги и пригодятся.

Он снова хихикнул — и замолчал, уставившись в кружку.

Нар'миир слушал краем уха, не поворачивая головы. Краем глаза он заметил, как молодой с амулетом поймал его взгляд — и быстро отвернулся, сделав вид, что рассматривает свою флягу. Странный тип. Но мысли его уже текли дальше, к завтрашнему ритуалу, к Лейфару, к тому, что сказал Ризаан.

Кружка опустела наполовину. Ризаан, напротив, отставил бокал и наклонился к другу.

— Слышал? — спросил он негромко.

— Слышал, — ответил Нар'миир.

— Лейфар поэтому и отказался от союза, — Ризаан покрутил в пальцах край бокала. — Не хочет ввязываться в войну. Но цена — изоляция.

— Изоляция? — Нар'миир поднял глаза. В них плескалась горечь, смешанная с элем. — Он просто боится делить власть. Признавать, что есть кто-то выше. Держит нас за стенами, как скот в загоне, и молится, чтобы никто не постучался.

Ризаан посмотрел на него долгим взглядом. Хотел что-то сказать, но передумал. Только покачал головой.

— Ты всю неделю невыносим.

— Неделя паршивая, — поправил Нар'миир. — И трезвым мне это всё надоело.

Он подозвал подавальщицу, кивнул на пустую кружку.

— Ещё одну.

Та молча забрала посуду и ушла.

Ризаан отодвинул свой бокал, опёрся локтями на стол.

— Думаешь, он трусит?

— Не знаю, — Нар'миир провёл пальцем по столешнице, собирая невидимые крошки. — Но если он так уверен в своей правоте, почему не идёт на союз? Или не договаривается с людьми? Почему не готовит армию? Почему мы стоим на границе и ждём, пока кто-то решит за нас?

— Потому что война — это смерть, — тихо сказал Ризаан.

— А изоляция — это медленная смерть, — отрезал Нар'миир. — Либо люди, либо светлые. Как по мне, оба варианта хреновые, но не выбирать вовсе нельзя.

Подавальщица принесла новую кружку — такую же огромную, с тремя торчащими корнями. Нар'миир взял её, отхлебнул, не глядя.

— Может, ты и прав, — сказал Ризаан после паузы. — Но пока Лейфар жив — мы делаем, что он велит. А завтра он выйдет на арену, и всё решится.

— Решится? — Нар'миир усмехнулся. — Решится, кто из них больше достоин трона? Старик против малолетки. И мы будем стоять в кругу и смотреть.

Ризаан ничего не ответил. Только допил вино и отодвинул бокал.

За соседним столом дварф затянул какую-то песню — грубую, на гортанном наречии. Люди тьмы и даже лесной эльф подхватили. Наёмники смеялись, звенели кружками.

Молодой с бритой головой не пел. Он сидел, уставившись в свою флягу, и пальцы его, покрытые старыми шрамами, выстукивали по столу какой-то странный, неровный ритм.

Нар'миир мельком взглянул на него, смутно знакомое чувство не отпускало. Общий гул таверны снова поглотил все разговоры.

Нар'миир осушил вторую кружку быстрее, чем первую. Эль тёплой тяжестью разливался по телу, мысли становились вязкими, неохотными. Ризаан о чём-то говорил — о завтрашнем ритуале, кажется, — но Нар'миир слушал вполуха, рассеянно водя пальцем по краю столешницы.

Взгляд его блуждал по залу. Остановился на дальнем углу, где за отдельным столом сидела кучка солдат. Они играли в кости — шумно, с выкриками и стуком кружек. Но не они привлекли его внимание.

Рядом с ними, чуть в тени, сидел некто в чёрной мантии. Лица почти не было видно — глубокий капюшон скрывал глаза, только подбородок, узкий и острый, попал в полосу света от масляной лампы. Кожа была бледно-жёлтой, нездоровой, с лёгким сероватым отливом.

Нар'миир замер. В таверне бывали всякие, но светлые эльфы в этой части города — редкость. А один, без свиты, в чёрном — тем более.

Фигура в мантии, словно почувствовав взгляд, чуть повернула голову. И сделала жест — едва заметное движение пальцев, приглашающее подойти.

Нар'миир, сам не зная зачем, поднялся. Ризаан что-то сказал ему вслед, но он не расслышал. Ноги несли его к дальнему углу, между столами, мимо пьяных наёмников и дымных ламп.

Он остановился напротив, опираясь рукой о край стола, чтобы не шататься. Голова кружилась — то ли от эля, то ли от чего-то другого.

— Садись, — голос из-под капюшона был тихим, ровным, почти ласковым. — Не бойся.

— Я не боюсь, — сказал Нар'миир, не садясь. — Что тебе нужно?

Фигура чуть приподняла голову, и на мгновение Нар'миир увидел глаза — золотые, с вертикальным зрачком. Настоящий светлый, чистой крови.

— Я видел, что произошло сегодня на плацу, — сказал незнакомец. — Впечатляет. Такой дар — и тратить его на армейскую рутину. На то, чтобы наказывать сопливых мальчишек плетью.

Нар'миир напрягся. Пальцы сами сжались в кулак.

— Тебе почудилось, — сказал он глухо. — Я обычный тархан. И ещё, светлолицему здесь не место.

Он развернулся и зашагал обратно к своему столу, спиной чувствуя взгляд золотых глаз.

— Это не проклятье, — донеслось ему вслед. — Но твоя тьма убьёт тебя раньше, чем очередной приказ Лейфара. Я видел сотни таких, как ты. Тех, кто выжил, объединяло одно — они перестали служить системе, которая их не ценит.

Нар'миир остановился, не оборачиваясь.

— Но есть иной путь. Орден. Ветвь магии можно обуздать. И тебе это не будет стоить ни монеты.

— А что будет стоить? — спросил Нар'миир, повернув голову.

— Всего лишь твоё согласие, — голос звучал спокойно, даже дружелюбно. — И готовность отказаться от… незначительного.

— От чего, например?

— От армии. От этой жалкой жизни в казармах. От тех, кто втаптывает тебя вниз.

Нар'миир молчал. Внутри, там, где сегодня уже бушевала тьма, снова заворочалось холодное.

— Такое предложение. Скажи ещё что ты пришёл как друг, — он попытался усмехнуться, но только икнул.

— Кто сказал, что я друг? — незнакомец обошёл Нар'миира. Провёл пальцем по плечу и спине. Тот хлестанул по руке. — По крайней мере пока нет. Но время может определить.

— Даже если это правда, — бросил тархан, — мне придётся отказаться от слишком многого.

Он не стал дожидаться ответа. Прошёл к своему столу, сел на лавку, взял кружку — и обнаружил, что она пуста.

— Кто это был? — спросил Ризаан, глядя на дальний угол.

Нар'миир проследил за его взглядом. Там, где стоял незнакомец в чёрном, уже пустовало. Только пара солдат всё ещё кидала кости, не поднимая головы.

— Никто, — сказал Нар'миир. — Какой-то пьяный урод.

Нар'миир сидел, уставившись в пустую кружку. Эль выветривался из головы, оставляя после себя тупую, ноющую тяжесть. Ризаан о чём-то говорил, но слова не доходили, тонули в общем гуле таверны.

В дальнем углу, у стены, за отдельным столом сидел Канзаф-эль. Старый нукер пришёл сюда после смотра, и теперь пил свою водку — дешёвую, мутную, которую подавали в облезлых глиняных бутылках. Пил медленно, со вкусом, иногда закусывая хлебной коркой, иногда сушёным мясом. Рядом с ним никого не было — и это было правильно. Старик не любил компании гражданских.

Но в таверне нашёлся тот, кто решил составить ему компанию.

Пьяный человек тьмы — здоровенный, с красным лицом и мутными глазами — шатаясь, подошёл к столу Канзаф-эля. Опёрся руками о столешницу, навис сверху.

— А ты что думаешь про то как вашего лейфара в клещи загоняют?

— Думаю, что тебе пора свалить к ифритовой матери, — тихо прорычал старый нукер.

— Уши длинные, — сказал человек тьмы, и голос его был громким, пьяным, нарочито оскорбительным. — А храбрости нет. Сидите в горах, как крысы.

Канзаф-эль не поднял головы. Только пальцы, лежащие на столе, сжались.

— Слышишь, что говорю? — человек тьмы стукнул ладонью по столу. Бутылка с водкой подпрыгнула, опрокинулась, и мутная жидкость растеклась по доскам.

Старый нукер замер. Посмотрел на лужу водки. Потом медленно поднял глаза.

Нар'миир, сидевший в десятке шагов, вдруг почувствовал, как напряглась спина. Он знал этот взгляд. У Канзаф-эля было два табу: оскорбления в адрес его рода и разлитая водка. Сейчас нарушили оба.

— Зря ты это, — сказал Канзаф-эль тихо.

Человек тьмы не успел ответить. Старый нукер выхватил кинжал — быстрее, чем можно было ожидать от его возраста — и одним движением, без замаха, всадил лезвие в руку обидчика. Даже сквозь гул таверны донёсся треск костей.

Пьяный заорал. Кровь брызнула на стол, на разлитую водку, на потёртую стёганку Канзаф-эля. Тот сидел неподвижно, глядя на свою жертву, и лицо его не выражало ничего.

— Моя водка была лучше, — сказал он.

Нар'миир не двинулся с места. В голове мелькнула пьяная, горькая мысль: «Интересно, что его больше задело — оскорбление или разлитая водка?»

Рядом с раненым тут же оказались двое — его дружки, такие же пьяные, такие же здоровенные. Они не видели, что произошло, но увидели кровь и кинжал в руке старого эльфа.

— Эй ты, ушастый! — один из них схватил Канзаф-эля за плечо, рванул на себя. — Ах ты старая…

Канзаф-эль не сопротивлялся. Он позволил себя поднять, потом резко дёрнулся, высвобождаясь, и нанёс удар — не кинжалом, а кулаком, в челюсть. Тот, кто его держал, отлетел к соседнему столу, сшибая кружки.

Второй друг кинулся на старика, но Канзаф-эль уже ждал. Он шагнул в сторону, пропуская удар, и пьяный пролетел мимо, врезавшись в стену.

Таверна взорвалась криками. Кто-то вскочил, кто-то отодвинулся, кто-то, наоборот, полез в драку — просто потому, что выпал случай. Посуда звенела, кружки летали, женщины визжали.

Нар'миир сидел и смотрел. Ризаан рядом заёрзал, сжал край стола.

— Не хочешь вмешаться? — спросил он сквозь зубы. — Этот же из твоей десятки.

— Из моей, — сказал Нар'миир. — А значит, сам справится. И если мы вмешаемся — он обидится. Это даже… оскорбит его.

— Да он там один против троих!

— Я бы сказал, уже против двоих, — поправил Нар'миир. — И держится неплохо.

Канзаф-эль и правда держался. Он уходил от ударов, бил коротко и точно, используя возраст и опыт против пьяной силы. Но тот, что с перебитой ладонью, поднялся, и теперь их было трое. Старый нукер начал уставать.

Ризаан встал.

— Всё, — сказал он. — Хватит.

Нар'миир лениво потянулся, схватил друга за рукав.

— Сядь.

— Не сяду. Сейчас его…

— Только не пролей остатки его водки, — уголки губ Нар'миира неровно приподнялись.

Но Ризаан уже поднял левую руку. Между его четырьмя пальцами вспыхнул свет — не маленькая искра, как вчера утром, а сфера, плотная, ослепительная. Она выросла за мгновение, повисла под потолком и взорвалась белым, режущим глаза сиянием.

Таверна замерла. Все, кто смотрел в ту сторону, зажмурились, закрыли лица руками. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался. Пальцы Ризаана иссохли. Кожа местами треснула.

Ризаан опустил руку. Сфера погасла, оставляя после себя яркие пятна перед глазами.

— А теперь, — сказал он громко, так, чтобы слышали все, — все успокоились.

Пьяные, ослеплённые, шатались, тёрли глаза. Канзаф-эль стоял посреди хаоса, держа кинжал наготове, но не двигался.

Из-за стойки вынырнул хозяин, полуэльф, получеловек — здоровенный детина с засученными рукавами и дубиной в руке.

— Вон! — рявкнул он, указывая на пьяниц. — И чтобы ноги вашей здесь не было, пока не заплатите за погром!

Он подхватил одного из ослеплённых за шкирку, вытолкал к двери. Двое других, всё ещё не видя, куда идут, побрели следом.

Таверна постепенно затихала. Кто-то помогал упавшим подняться, кто-то ругался, кто-то смеялся.

Канзаф-эль вытер кинжал о штаны, сунул в ножны. Посмотрел единственным зрячим глазом на разлитую водку, на кровь на столе, вздохнул и побрёл к выходу, не оглядываясь.

— Ни водки… Ни хорошей драки… — бурчал он себе под нос.

Нар'миир смотрел ему вслед.

— Вот и всё. Порядок восстановлен.

Ризаан сел на лавку, тяжело дыша.

— Ты ненормальный, — сказал он. Оглянулся вслед Канзаф-элю и добавил, — оба ненормальные.

— Знаю, — ответил Нар'миир и подозвал подавальщицу. — Ещё эля.

Подавальщица принесла ещё одну кружку — третью по счёту, а может, четвёртую. Нар'миир уже сбился. Эль тёплой тяжестью разливался по телу, но мысли, вопреки ожиданию, становились яснее. Таверна потихоньку возвращалась к обычной жизни: кто-то смеялся, кто-то ругался, за соседним столом снова застучали кости.

Ризаан сидел напротив, растирая пальцы правой руки. Кожа на них ещё не восстановилась — сухая, потрескавшаяся, с мелкими тёмными струпьями. Он морщился, но молчал.

— Не хватало, чтобы об этом узнал Карвек, — сказал он наконец. — Ладно. Пора заканчивать праздник. Завтра мы оба должны присутствовать на арене.

— Учитывая последние события, — Нар'миир отхлебнул эля, — не думаю, что мне стоит там быть.

Ризаан поднял бровь.

— Боишься всех распугать? — в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Спокойней, я буду рядом. Пока удавалось успокоить.

— Рисковать ради того, чтобы посмотреть, как Лейфар в очередной раз доказывает, что он бессмертен?

— Не доказывает, — Ризаан покачал головой. — Он выходит на арену, потому что так надо. А мы наблюдаем. И делаем выводы.

Нар'миир поставил кружку.

— Какие выводы?

— Если старый Лейфар падёт — новому придётся доказывать власть. — Ризаан понизил голос. — Нам это на руку, особенно если тот согласится на союз с лейфаром светлых. Новый правитель будет искать опору. А мы… мы будем рядом.

— А если выстоит старик?

— Значит, он ещё не исчерпал себя. Тоже неплохо. Стабильность — тоже благо.

Нар'миир посмотрел на друга долгим взглядом. В мутном свете ламп лицо Ризаана казалось чужим, почти незнакомым.

— Тебе всё равно, кто на троне?

Ризаан помолчал. Потёр пальцы — поморщился, но ответил твёрдо:

— Не совсем. Если начнётся хаос и беспорядок, мы это пресечём. А значит, могут продвинуть. В любом случае, мне важно, чтобы мы плыли вверх по течению, — он поднял глаза, встретился взглядом с Нар'мииром. — Раньше ты был моей опорой. Скоро я стану твоей. Вот увидишь.

Нар'миир усмехнулся.

— Мечтай.

Он допил эль, поставил кружку на стол. Ризаан хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул в сторону выхода.

— Пошли. Завтра тяжёлый день. Сегодня всей сотней ночуем у арены. Так что твоей фермерше придётся спать одной.

Нар'миир поднялся. Голова кружилась, но ноги держали. Он бросил на стол несколько медяков — за обслуживание, хотя Ризаан уже оставил — и направился к выходу.

У двери он обернулся. В дальнем углу, где сидел светлый эльф в мантии, всё ещё пустовало.

— Пойдём, — сказал он Ризаану. — Здесь больше делать нечего.

Они вышли в ночь, и дверь таверны захлопнулась за ними, отрезая шум, дым и запахи.

Нар'миир сидел на жёстком табурете в глубине тента, пока двое оруженосцев возились вокруг него. Тент был тесным, пропахшим кожей, металлом и потом — здесь готовились к выходу тарханы его сотни. За полотняными стенами слышались голоса, ржание лошадей, звон снаряжения.

— Руку выше, господин, — буркнул один из оруженосцев, парень с обветренным лицом и вечно опущенными глазами. — Наплечник не садится.

Нар'миир молча поднял руку. Парень натянул ремень, затянул пряжку, дёрнул — проверил. Второй, моложе, возился сзади, поправляя кольчугу, чтобы та не топорщилась под стёганкой.

— Плащ, — сказал Нар'миир.

Молодой подал сложенный тёмно-синий плащ с вышитым на фибуле знаком сотни. Нар'миир накинул его на плечи, застегнул. Оруженосцы отступили, оглядели свою работу.

— Шлем, — приказал он.

Первый, что постарше, взял со стойки шлем с забралом — чёрный, с медными заклёпками и узкой прорезью для глаз. Осторожно надел на голову Нар'миира, поправил подшлемник, затянул ремни под подбородком.

Нар'миир провёл пальцами по забралу, дёрнул — открылось, закрылось. Механизм работал ровно, без заеданий. Он кивнул.

В этот момент полог тента откинулся, и внутрь шагнул Ризаан. Он был уже в полном доспехе — ламелляр из чёрных пластин, поверх — синий плащ с серебряным гербом. Шлем держал под мышкой.

— Жив? — спросил он, оглядывая друга.

— В порядке, — ответил Нар'миир, поднимаясь. Кольчуга привычно потянула плечи. — Надеюсь, не укачает на лошади.

Ризаан усмехнулся, шагнул ближе и хлопнул его по наплечнику — звонко, по-дружески.

— Держись. Сегодня день не для слабаков.

Они вышли из тента.

Лагерь простирался у подножия арены — десятки палаток, шатров, навесов, между которыми сновали тёмные эльфы. Нукеры в доспехах проверяли снаряжение, оруженосцы таскали вёдра с водой, седла, охапки стрел. Где-то ржала лошадь, где-то ругались на чём свет стоит. А обычные солдаты уже отправлялись колоннами к арене. В воздухе пахло дымом, лошадиным потом и железом.

Нар'миир поднял голову.

Арена возвышалась над лагерем — массивное сооружение из белого камня, с несколькими ярусами сидений, которые уходили вверх, сужаясь к краям. Трибуны могли вместить несколько тысяч — для видных жителей столицы достаточно, прочим придётся тесниться на самых верхних ярусах. Сейчас они пустовали, только на нижних рядах суетились служители, раскладывая подушки для знати.

Со стороны города уже тянулись горожане. Знать в дорогих одеждах, простолюдины в серых мантиях, купцы с тугими кошелями на поясах. Они текли к воротам арены, и гул голосов нарастал с каждой минутой.

— Пора, — сказал Ризаан, кивнув в сторону, где коноводы держали лошадей.

Им подвели коней — вороных, в тяжёлых седлах, с попонами, расшитыми гербом сотни. Нар'миир проверил подпругу, поправил стремена, легко поднялся в седло. Рядом уже строились нукеры — десяток за десятком.

— Седьмая десятка, ко мне! — скомандовал он.

Нукеры выстроились. Канзаф-эль, как всегда, был на правом фланге, в старом потёртом доспехе, но сидел в седле так, будто родился в нём.

Карвек, уже на коне, объезжал строй, отдавая последние распоряжения.

— Порядок построения — колонна десятков, — рявкнул он, не глядя ни на кого конкретно. — Тархан в голове, за ним две шеренги по пять нукеров. Дистанция — шаг. На арене — без паники, держать строй. Круг — шагом. Второй круг — рысью. Спешиться по команде. Оруженосцы забирают лошадей сразу. Вопросы?

Вопросов не было.

— Сотня, — Карвек выхватил меч, поднял над головой, — за мной!

Низкий, утробный звук горнов расколол тишину лагеря. Казалось, он шёл не снаружи, а отдавался где-то внутри, в груди, заставляя вибрировать сам воздух. Протяжные ноты поплыли над палатками, отражаясь от белых стен арены. Сотня тронулась — сначала шагом, потом рысью.

Нар'миир ехал в голове своей десятки, чувствуя, как под ним мерно покачивается конь. Ворота арены разверзлись — тёмный проём, за которым угадывался свет и шум. Они въехали внутрь. На мгновение их накрыла гулкая, прохладная темнота подтрибунного прохода, полная эха от копыт. А затем она взорвалась ослепительным светом и оглушительным рёвом толпы. Восприятие утонуло в белом камне, жёлтом песке и тысячах голодных до зрелища глаз.

Сотня рассыпалась по краю арены, выстраиваясь в длинную колонну. Горны не смолкали — их низкие, тягучие звуки отражались от каменных стен, множились, накладывались друг на друга, создавая торжественный, почти болезненный гул. Нар'миир вёл свою десятку в третьем ряду, чувствуя, как конь под ним переступает с ноги на ногу, как песок хрустит под копытами.

«Круг шагом», — всплыли указания Карвека.

Сотня синхронно двинулась. Медленно, торжественно, огибая арену по широкой дуге. Нар'миир смотрел прямо перед собой, но краем глаза видел трибуны — они поднимались ярусами, заполняясь народом. Знать в пёстрых одеждах, простолюдины в сером, солдаты в походных стёганках. Шёпот, гул, шорох — тысячи голосов сливались в один, и этот звук давил на уши сильнее, чем горны.

Первая десятка закончила круг.

Кони ускорились. Копыта застучали чаще, песок полетел из-под них. Сотня прошла второй круг, и Нар'миир почувствовал, как напряжение отпускает — ритм движения успокаивал, заставлял забыть о толпе, о глазах, которые смотрели с трибун.

— Стоять! Спешиться!

Карвек поднял руку. Сотня замерла. Нукеры и тарханы спрыгнули с коней, и оруженосцы, выбежавшие из-за ограждения, подхватили поводья, уводя лошадей в тень нижних ярусов. Нар'миир ступил на песок — твёрдый, утрамбованный, с мелкими камешками, которые впивались в подошвы сапог.

Он огляделся.

Арена была огромной — белый камень стен, уходящий вверх, на трибуны, где уже не осталось свободных мест. В центре — ровное, вытоптанное поле, покрытое слоем свежего песка. По краям, через равные промежутки, стояли нукеры — сотня замерла в полной тишине, только ветер шевелил края плащей.

По знаку Карвека, тарханы выдвинулись к невысокому каменному помосту, сложенному у восточной стены. Отсюда, с этого возвышения, открывался вид на всю арену — и на песок, где вот-вот начнётся поединок, и на трибуны, заполненные народом. Нар'миир поднялся на помост и оказался рядом с Ризааном — их места были по соседству.

На противоположной стороне, на возвышении из белого камня, уже ждал Лейфар.

Таранис стоял неподвижно, опираясь на длинный меч, опущенный остриём в песок. Церемониальный доспех его был из чёрного металла с серебряной гравировкой — руны, завитки, фигуры зверей, которые, казалось, двигались в тусклом утреннем свете. Обсидиан на наплечниках, на навершии шлема, на рукояти меча — вставки чёрного камня, которые слабо мерцали, впитывая свет. Забрало было поднято — лицо его было открыто, седые волосы развевал ветер. Он казался выкованным из серебра и тьмы.

— Смотри, — шепнул Ризаан, стоящий справа. — Старик сегодня в ударе. Как думаешь о чём он думает в такой момент?

— Вспоминает какой по счёту поединок, — так же тихо ответил Нар'миир.

Из-за спины лейфара вышел герольд — высокий тёмный эльф в длинной алой мантии, с платиновой цепью на шее. Он поднял руку, и горны смолкли. Тишина стала такой плотной, что Нар'миир слышал, как песок скрипит под сапогами нукеров.

— Подданные Кара'Тага! — голос герольда разнёсся по арене, усиленный то ли магией, то ли природной мощью. — Сегодня, в день примирения трёх ночных светил, мы собрались здесь, чтобы свершить древний обычай!

Он сделал паузу, обводя взглядом трибуны.

Нар'миир посмотрел в небо. Солнце висело в зените, но у горизонта можно было разглядеть три тусклых небесных тела.

— Поединок за право быть лейфаром! За право вести наш народ! За право восседать на троне, который помнит имена всех правителей от основания!

Толпа загудела. Герольд поднял руку, требуя тишины.

— Сражаются двое! — провозгласил он. — Действующий лейфар, защитник границ, сын Таранора — Таранис Бёрион!

Лейфар чуть склонил голову, и толпа взорвалась криками. Кто-то хлопал, кто-то выкрикивал имя, кто-то просто ревел от восторга.

— И претендент! — герольд повернулся к противоположному краю арены. — Тот, кто одолел тринадцать соперников в отборочных боях! Нукер первой сотни, первой десятки — Заран!

Из тени, от ворот, ведущих в подтрибунные помещения, вышел молодой тёмный эльф. Светловолосый — редкость среди его народа, — он был в лёгкой кожаной броне со стальными накладками на предплечьях и голенях. Лицо его было спокойным, почти отрешённым. В одной руке — копьё с широким наконечником, в другой — небольшой круглый щит, окованный медью. Он шёл не спеша, и в каждом его шаге чувствовалась уверенность.

— Молодой, — прошептал Ризаан. — И смелый.

— Скорее глупый, — ответил Нар'миир. — Нацепил это, вместо надёжной стали.

Претендент остановился в двадцати шагах от Лейфара. Герольд отошёл в сторону.

— Приветствуйте друг друга! — скомандовал он.

Лейфар поднял меч — длинный, чёрный, с серебряными рунами, что вспыхнули на мгновение, поймав скупой свет. Он приставил холодное лезвие к губам, потом опустил. Претендент ударил копьём о щит — один раз, коротко, звонко.

— Обменяйтесь первыми ударами!

Они сошлись. Быстро — не в полную силу, но показательно.

Меч Лейфара блеснул коричневым отливом. Лезвие скользнуло по щиту претендента, его медная поверхность треснула. Копьё Зарана чиркнуло по наплечнику лейфара, высекая искры.

Никто не пострадал. Это был танец, ритуал, напоминание о том, что поединок — не просто драка, а священнодействие.

— Преклоните колени перед тремя светилами ночи!

Лейфар опустился на одно колено, подняв меч к небу. Претендент сделал то же самое, уткнув копьё в песок. Толпа замерла.

— Странник, ведущий нас по пути! — голос герольда звучал торжественно. — Призрак, хранящий тени предков! Неведомый, чьё имя нельзя произносить вслух! Будьте свидетелями!

Тишина упала на арену. Такая глубокая, что Нар'миир слышал, как где-то далеко, на нижних ярусах, плачет испуганный ребёнок, и как ветер шуршит песчинками по каменным плитам. Она длилась целую вечность. Потом Лейфар поднялся. Претендент — следом.

— Начинайте! — рявкнул герольд, отступая в тень.

И бой начался.

Нар'миир стоял, не сводя глаз с центра арены. Песок, свет, две фигуры — старая и молодая. И тысячи глаз, которые смотрели на них с трибун.

— Держись, — шепнул Ризаан. — Сейчас начнётся.

Нар'миир ничего не ответил. Он смотрел.

Первый удар претендент нанёс ещё до того, как толпа смолкла.

Копьё Зарана сверкнуло на солнце и обрушилось на Лейфара с такой скоростью, что старый эльф едва успел подставить щит. Удар — и искры брызнули из-под обода. Толпа ахнула.

— Быстр, — прокомментировал Ризаан, не отрывая взгляда от арены. — Я ожидал чего-то более… церемонного.

— Он не из тех, кто танцует, — ответил Нар'миир. — Видна выучка первой сотни. Сразу к делу.

Претендент не давал Лейфару опомниться. Копьё его ходило ходуном — колющие удары сменялись рубящими, щит то закрывал корпус, то отбрасывал в сторону, чтобы освободить место для выпада. Лейфар отступал, перекатываясь с ноги на ногу, меч его работал коротко и экономно — парировал, отбивал, уходил в сторону.

— Смотри, — сказал Нар'миир, когда претендент сделал ложный выпад и тут же перешёл в другую атаку. — Он его тестирует. Ищет слабину.

— Находит?

— Пока нет.

Ризаан сжал челюсти — шрам от арбалетного болта на его правой щеке дёрнулся, побелев по краям.

Но в следующее мгновение Заран ушёл вниз, пропуская рубящий удар над головой, и резко выбросил копьё вперёд — в щель между пластинами ламелляра Лейфара. Наконечник вошёл в бок, проткнул кольчугу, и тёмная кровь брызнула на песок.

Толпа взревела. На верхних ярусах кто-то свистнул, кто-то выкрикнул:

— Так его, Заран!

Внизу, среди знати, один толстосум с двойным подбородком довольно кивнул — видно, поставил на претендента.

Лейфар пошатнулся, прижал руку к ране, отступил на шаг. Но не упал. Только зубы сжал и глаза прищурил.

— Попал! — выдохнул Ризаан. — Первая кровь — его.

— Лейфар жив, — отрезал Нар'миир. — Это царапина.

Но претендент не давал передышки. Он снова бросился вперёд, и Лейфару пришлось отступать, отбиваясь, теряя позицию. Ещё удар — копьё скользнуло по щиту, сбивая с ног. Ещё — Лейфар едва успел увернуться.

— Он его добьёт, — прошептал Ризаан.

— Не успеет, — сказал Нар'миир.

Лейфар, на мгновение открывшись, поднял свободную руку. Пальцы его сложились в жесте, который Нар'миир не узнал — но сразу почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Поток ветра, плотный, невидимый, ударил в претендента с такой силой, что того отбросило на десяток шагов. Кожаная броня треснула, несколько стальных накладок отлетели, сверкнув на солнце.

Толпа взвыла — кто от восторга, кто от разочарования. На трибунах замелькали сжатые кулаки и растопыренные пальцы — считали проигранные монеты. Знатная дама в первом ряду закрыла лицо веером, но глаза её блестели.

На отдельной трибуне, среди магов столицы, стоял Аральд. Его жёлтая мантия выделялась на фоне пёстрых одежд знати. Он не аплодировал. Пальцы его быстро бегали по свитку. Аральд поднял глаза, встретился на миг взглядом с Нар'мииром и снова уткнулся в записи.

— Магия? Уже? — сказал Ризаан с уважением. — Старик не шутит.

— Цена, — заметил Нар'миир. — Смотри.

Лейфар, опустив руку, перевёл дыхание. Плечи его слегка дрожали. Но он уже поднимал меч, готовясь к новому заклинанию.

Претендент, вскочив с песка, не дал ему закончить. Он вскинул руку — и песок под ногами Лейфара зашевелился, заклубился, поднимаясь в воздух. За секунду он спёкся в плотный столб песчаника, который схватил руку Лейфара, сковывая её в каменных тисках.

Меч выпал. Звонко стукнулся о песок.

— Вот это да, — выдохнул Ризаан. — Откуда у нукера такие навыки?

— Не знаю, — ответил Нар'миир, не отрывая взгляда. — Думаю, сам развил родную ветвь. Но Лейфар в ловушке.

Толпа взорвалась. Крики, свист, топот — тысячи глоток слились в один восторженный рёв. Кто-то скандировал:

— Заран! Заран!

Дварф в кожаном фартуке колотил кулаком по каменной ограде. А на самом верху, где сидела голытьба, затеяли драку — не поделили, кого поддерживать. Кто-то выкрикивал имя претендента, кто-то требовал крови. На трибунах вскочили с мест, замахали руками.

Претендент медленно подошёл к Лейфару, занося копьё для последнего удара.

— Всё, — прошептал Ризаан. — Конец.

— Нет, — сказал Нар'миир. — Смотри.

Лейфар, сжав зубы, резко дёрнул рукой. Песчаник треснул, рассыпался в пыль. Меч, лежащий на песке, взлетел в воздух — Лейфар подхватил его, не глядя, и отбил копьё претендента в последний момент.

Удар прошёл мимо.

Претендент отступил на шаг. Его лицо, спокойное до этого, на мгновение исказилось — то ли удивлением, то ли досадой. Лейфар, освободившись, сделал шаг вперёд.

— Он мог попытаться добить, — тихо сказал Нар'миир. — Но не стал. Почему упустил инициативу?

— Может, не был уверен, что успел бы?

— Успел бы. Ты же сам видел.

Ризаан промолчал. Толпа затихала, наблюдая, как два противника снова замерли друг напротив друга, разделённые песком и кровью. Таранис медленно поднёс кисть со сжатым мечом к ране. Она окуталась насыщенным синим сиянием.

Нар'миир не сводил глаз с претендента. Что-то в его движениях было не так. Что-то… неправильное.

Лейфар, залечив рану, снова поднял меч. Претендент, отступив на несколько шагов, перехватил копьё поудобнее и замер, ожидая. Толпа затихла — все ждали продолжения.

— Почему он не давит? — прошептал Ризаан. — Он даёт время. Что он задумал?

— Не знаю, — ответил Нар'миир, не отрывая взгляда от арены. — Сейчас что-то будет…

Заран снова пошёл в атаку — быстро, агрессивно, заставляя Лейфара отступать. Копьё мелькало, щит звенел, но старый эльф держался, отбивая удары, уходя в стороны. И вдруг, когда Лейфар споткнулся, потеряв равновесие на мгновение, претендент… замедлился.

Он не нанёс удар. Только сделал ложный выпад, заставив Лейфара поднять щит, и отступил.

— Видел? — спросил Нар'миир, поворачиваясь к Ризаану.

— Что именно?

— Он мог его достать. Лейфар открылся. Но Заран не стал.

— Нет тебе показалось. Работает по наставлениям, — предположил Ризаан. — Молодой ещё, робеет перед лейфаром.

— Не похоже, — покачал головой Нар'миир. — Он не робеет. Он… ждёт. Но чего?

Лейфар, выпрямившись, нырнул под копьё, сделал выпад — резко, неожиданно. Меч описал дугу и обрушился на претендента. Заран подставил щит, но удар был такой силы, что его раскололо. Обломки осыпались, копьё выпало из руки и покатилось по песку.

Толпа ахнула.

— Сейчас добьёт! — выкрикнул кто-то с трибун.

Но Лейфар не торопился. Он стоял, глядя на претендента, и в его позе чувствовалась усталость — или что-то похожее на сожаление.

Претендент, поднявшись, не стал подбирать копьё. Он выхватил меч — короткий, широкий, висевший на поясе — и снова бросился вперёд. Но теперь его движения стали другими. Медленнее. Неувереннее.

Он наносил удар за ударом, но Лейфар легко уходил, не тратя сил. А когда Заран, сделав очередной выпад и открылся, старый эльф мог бы пронзить его насквозь — но не сделал. Только отбил меч в сторону, заставив претендента пошатнуться.

— Что происходит? — спросил Ризаан, напрягаясь. — Лейфар думает, это ловушка? Хитрость? Магия?

— Не знаю, — ответил Нар'миир. — Но смотри ему в глаза.

Заран, отступив, перевёл дыхание. И в этот момент, когда его лицо оказалось повёрнуто к помосту тарханов, Нар'миир увидел.

В глазах претендента не было ярости. Не было ненависти. Даже страха не было.

Там была покорность. Спокойная, глубокая, как у эльфа, который уже принял свою судьбу.

— Он не хочет побеждать, — тихо сказал Нар'миир.

— Что? — Ризаан не понял.

— Смотри. Он упускает момент за моментом. Мог ранить — не ранил. Мог добить — не добил. Он сознательно поддаётся.

Ризаан промолчал, вглядываясь в фигуру претендента.

— Но зачем? — спросил он наконец. — Что за уловку он готовит?

— Не знаю, — ответил Нар'миир. — Но он пришёл сюда не побеждать. Он пришёл… умирать.

На арене снова зазвенела сталь. Лейфар перешёл в наступление, и претендент, отступая, едва успевал парировать удары. Но в его движениях уже не было той силы, что в начале боя.

Нар'миир сжал кулаки.

— Что-то здесь не так, — сказал он. — Всё это… неправильно.

Краем глаза он уловил движение в проходе между трибунами — там, где тень падала гуще. Чёрный капюшон, желтоватый подбородок. Светлый эльф из таверны. Тот стоял неподвижно, вжавшись в каменную стену, и смотрел прямо на Нар'миира. Или на арену? Когда их взгляды встретились, незнакомец чуть склонил голову — будто кивнул — и тут же растворился в толпе, пропал, словно его и не было. Нар'миир моргнул, но искать не стал — на песке снова зазвенела сталь.

Ризаан ничего не ответил. Только смотрел на арену, и лицо его было напряжённым, обеспокоенным.

Лейфар больше не ждал.

Он поднял руку — медленно, будто нехотя, — и тьма, сгустившаяся в тени за его спиной, рванулась вперёд. Лента из чистого мрака, почти невидимая в сером свете, скользнула по песку, обвивая ноги претендента. Заран не дёрнулся. Не попытался отскочить, не рубанул мечом. Он просто стоял и смотрел, как тьма сжимает его колени, спутывает ступни, тянет вниз.

— Почему он не уклоняется? — прошептал Ризаан, и в голосе его прозвучало непонимание. — Почему больше не прибегает к ветви земли?

— Он не хочет, — ответил Нар'миир, и голос его был пустым, как камень.

Претендент упал на колени. Меч звякнул о песок. Он не пытался подняться. Только поднял голову, глядя на Лейфара, и на лице его не было ни страха, ни ярости.

Нар'миир перевёл взгляд на трибуны — и замер. В тени нижнего яруса, где сидели второстепенные гости, он увидел женщину в чёрной мантии с глубоким капюшоном. Лицо её было закрыто платком, но из-под капюшона выбивались золотые локоны — цвет светлых эльфов. На руках она держала ребёнка, лицо которого покрывали бледные, неровные пятна — такие же, как у сестёр Малис. Женщина не кричала, не плакала. Она просто смотрела на арену, прижимая ребёнка к груди. А потом претендент поднял голову, и Нар'миир увидел в его глазах не страх — прощание.

«Она, — понял Нар'миир. — Ради них».

Нар'миир всмотрелся в глаза Зарана. Ему показалось — или он действительно увидел там облегчение? Или благодарность? Претендент был спокоен, как эльф, который наконец-то дождался того, что должно было случиться.

— Он… рад? — не веря себе, сказал Нар'миир.

— Ты бредишь, — отрезал Ризаан, но сам не отрывал взгляда от арены.

С трибун донеслось:

— Добей! Добей! — требовали одни.

— Не смей! — кричали другие.

Гул раскачивался, как перед бурей. Лейфар медленно пошёл к претенденту. Меч его волочился по песку, оставляя борозду. Старый эльф остановился в двух шагах, поднял оружие, замер. Потом опустил руку, сбросил с претендента шлем.

Заран не сопротивлялся. Только прикрыл глаза, когда холодный воздух коснулся лица. Лейфар смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде читалось что-то, чего Нар'миир не мог понять. Усталость? Сожаление? Или просто пустота?

Лейфар что-то шепнул. Одно слово. Нар'миир не расслышал — ветер унёс звук, а может, старый эльф не хотел, чтобы слышали другие.

На миг Лейфар замер. Стоял неподвижно, опустив меч, и взгляд его ушёл куда-то вдаль. Таранис осмотрел толпу, скандирующую требование к убийству, вздохнул и нанёс удар.

Быстро. Чисто. Меч вспыхнул фиолетовым и коричневым. Он прорезал кожаный доспех, вошёл под ключицу, пробил сердце и вышел из спины, расколов металлическую пластину. Претендент не вскрикнул. Только выдохнул, и тело его обмякло, оседая на песок.

Кровь потекла по белым камням, впитываясь в серый песок.

Толпа взорвалась.

Крики, вопли, аплодисменты — тысячи глоток славили Лейфара. Нукеры били мечами о щиты, и звон стоял такой, что закладывало уши.

Светлая эльфийка закрыла глаза ребёнку и тут же растворилась в толпе.

Внизу, среди знати, толстосум с двойным подбородком сплюнул — его ставка не сыграла. Женщина с веером облегчённо выдохнула и захлопала. На трибунах вскочили, махали руками, платками.

Нар'миир не шевелился. Он смотрел на тело претендента, на Лейфара, который стоял над ним, опустив меч, и не аплодировал.

— Он мог уклониться, — тихо сказал Нар'миир, не оборачиваясь к Ризаану. — Мог контратаковать. Не стал. Они договорились. Лейфар пришёл не на поединок. На казнь. В роли — палача. И в этот спектакль превратили традиции?

Ризаан молчал.

Толпа ликовала. Нукеры били в щиты. Все, кроме Нар'миира.

Четверо служителей поединка вышли на арену. Один из них прощупал шею претендента. Кивнул. Двое вцепились за мёртвое тело и выволокли его с арены.

Кровь осталась на песке, и оставшиеся служители уже спешили засыпать её свежим песком, стирая следы. Толпа уже успокаивалась, обсуждая детали. Кто-то хлопал соседа по плечу, кто-то пробирался к выходу. Дети на верхних ярусах зевали — зрелище закончилось.

— Подданные Кара'Тага! — голос герольда разрезал гул толпы и звон стали. — В триста шестидесятый поединок подряд своё право на трон доказал наш доблестный лейфар Таранис. Восславим же его, да правит он справедливо, да чтит он традиции.

Со спины донёсся резкий возглас Карвека. Все нукеры преклонили колени, не прекращая бить о щиты. Нар'миир чуть помедлил, но тоже встал на колено.

Лейфар, не оглядываясь, пошёл к выходу с арены. Спина его была прямой, но в каждом шаге чувствовалась тяжесть.

Как только на арене не осталось участников поединка, нукеры выпрямились, развернули строй, спины прямые, глаза вперёд. Тарханы вернулись к своим десяткам. Арена быстро пустела.

***

Нар'миир шёл через лагерь медленно, почти нехотя. Сапоги утопали в мокрой траве, смешанной с опилками и конским навозом. Вокруг сновали нукеры, оруженосцы, служители — все торопились, разбирали снаряжение, готовились к отъезду. Гул голосов, ржание лошадей, звон металла — привычная суета после ритуала.

Мимо, обгоняя его, прошла его десятка. Нукеры шли оживлённо, жестикулировали, перекрикивались.

— Видели? Как он его копьём — рывок! — и прямо в плечо!

— А магия? Я думал, Лейфар уже не использует. А он как даст!

— Отшвырнуло его, аж пластины полетели!

Канзаф-эль, шедший в середине, покачал головой.

— Старый волк, — сказал он, и в голосе его слышалось уважение. — Сто раз мог добить, а он всё стоял. И потом — раз! И готово. Триста шестьдесят лет на троне, а выглядит так, будто ему и нет ничего. Не зная, что ему четыреста тридцать два, и не сказал бы.

Нукеры закивали, кто-то присвистнул.

— Четыреста? — переспросил молодой, тот самый, которого Нар'миир высек плетью. — Да он ещё полсотни протянет.

— Протянет, — согласился Канзаф-эль. — Таких не берут ни годы, ни раны. А ты на него ещё два дня назад наговаривал.

— Сам не знаю что на меня нашло…

Они скрылись в тенте, на ходу расстёгивая пряжки, стягивая доспехи. Нар'миир остался снаружи, глядя им вслед.

— Твой щит не звенел.

Голос Ризаана раздался сзади. Нар'миир не обернулся.

— Ты заметил, — сказал он глухо.

— Среди всего этого звона? Все заметили. Немой щит трудно было не заметить. 

Ризаан снял шлем и стянул подшлемник, провёл рукой по коротким волосам. Шрам на щеке, обычно бледный, покраснел — то ли от духоты, то ли от напряжения. Он покрутил шлем в руках.

— Карвек косился. Даже Канзаф-эль нахмурился, когда понял, что ты не бьёшь.

— Мне нечем было бить.

Ризаан подошёл ближе, встал рядом.

— Объясни.

Нар'миир повернулся к нему. В глазах его не было злости — только холодная, тяжёлая усталость.

— Он не сопротивлялся, — сказал он. — В конце. Ты видел. Он мог уйти от удара, мог контратаковать. Мог хоть попытаться. Но не стал. Это была казнь, а не бой.

Ризаан помолчал, потом ответил тихо, почти шёпотом:

— Опять ты что-то вбил себе в голову? Тебе могло показаться. Претендент мог переоценить себя, а осознал только на песке арены, — он посмотрел в глаза молчащему другу. — Даже если это казнь… Не важно. Ты же не пойдёшь обвинять нашего владыку в подлоге. Лейфар жив. Порядок сохранён. Это главное.

— Порядок? — Нар'миир усмехнулся, но усмешка вышла горькой, без тепла. — Это называется порядком? Когда убивают беззащитного? Когда ритуал, который должен подтверждать силу, превращается в спектакль? В казнь?

Ризаан молчал. Он смотрел на друга, и в его глазах не было осуждения — только понимание и усталость.

— Ты не переубедишь меня, — сказал он наконец. — Я знаю. Но и я тебя не переубежу. Так что, может, просто пойдём собираться?

Нар'миир кивнул.

— Пойдём.

Они зашагали к тенту, и шаги их звучали вразнобой — не как утром, когда они выходили на арену. Теперь каждый шёл сам по себе.

— Сегодня весь вечер в Сар'Келе будут торжества, — нарушил тишину Ризаан. — Ты придёшь сразу или остались какие-то дела?

— Не жди меня. Сперва мне нужно подумать. Походить вдалеке от остальных и подумать.

Нар'миир не пошёл в Сар'Келу. Не снял доспех. Не сказал никому ни слова.

Он просто сел на коня и уехал, когда лагерь уже сворачивался, когда нукеры хлопали друг друга по плечам, обсуждая удары и заклинания. Никто не окликнул его. Даже Ризаан, занятый сборами, только кивнул на прощание.

Он ехал прочь от арены, и дорога вела его мимо городских стен. За стенами столица не спала. Над крышами взлетали огни фейерверков, слышались далёкие крики, песни, звон кружек. Торжества по случаю дня поединка гремели до самого утра — знать пировала в особняках, простолюдины пили в тавернах, солдаты хвастались ранами и трофеями. Но Нар'миир не свернул к воротам. Он оставил город позади, и скоро огни погасли, крики стихли, а тьма, наконец, стала не врагом, а укрытием. Остались только звёзды, три луны и холодный ветер

Он поднял голову.

В небе, над шпилями цитадели, висели три светила. Странник лил холодный свет на степи и перелески, выбеливая камни, делая их похожими на кости. Призрак то таял, то появлялся поодаль — бледный, неуловимый, как воспоминание. А Неведомый висел узкой щелью, тёмной прорезью в небосводе.

«В такие ночи, — подумал Нар'миир, — случается то, что не случается днём».

Он вспомнил то утро. Как Карвек высмеивал его ногти перед строем, как тарханы хмыкали, как пальцы сжимались в кулак, а воздух холодел. Как он едва не сорвался.

Потом интендантскую. Грола, который отсчитывал медяки, словно подавал милостыню. Вычеты за казарму, которой он не пользовался. Долги, которые тянулись годами.

Потом — наказание. Девять ударов плетью. Спина нукера, покрывающаяся полосами. Кровь, падающая в пыль. И внутренний голос, который шептал: «Может, он и прав». И другой, который кричал: «Ты — шакал».

А сегодня — арена. Бой, который не был боем. Претендент, который не сопротивлялся. Глаза, полные покорности. И Лейфар, который убивал без колебаний, а толпа ревела.

Нар'миир сжал поводья так, что костяшки побелели.

«Ложь, — думал он. — Фальшь. Устав, который только душит».

Он вспомнил отца. Тот тоже верил. Тоже исполнял. И погиб из-за того, что лейфар не пришёл на помощь.

«Или не захотел», — внезапно для себя подумал Нар'миир.

«Сколько ещё можно смотреть на это? Сколько ещё можно быть частью этого?»

Конь сам свернул на знакомую тропу, и Нар'миир не правил им. Ворота фермы были открыты — Малис всегда оставляла их незапертыми, ждала. Он спешился, привязал коня к столбу, толкнул дверь.

В сенях было темно и пахло прокисшим молоком, немытой одеждой и болезнью. Но под всем этим, почти незаметно, тянуло сухими травами, которые Малис вечно кипятила, пытаясь лечить, и тёплым хлебом. Запахом дома.

С чердака доносились редкие, хриплые вздохи — брат и сёстры Малис спали, но дыхание их было тяжёлым, прерывистым.

Нар'миир замер на мгновение, прислушиваясь. Потом шагнул дальше, в комнату.

Малис спала. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и одеяло сползло на пол. Волосы — вечно спутанные, чёрные — разметались по подушке. Лицо её во сне было беззащитным, почти детским, и от этого становилось ещё больнее.

Нар'миир машинально поднял край одеяла и накрыл её, прежде чем сесть. сел на край кровати, не снимая доспеха. Кольчуга тихо звякнула, и он замер — но Малис не проснулась. Только вздохнула во сне и прижалась щекой к подушке.

Он смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на свои руки — грубые, в мозолях, с чистыми ногтями.

Внутри поднималась холодная, тихая ярость. Не на Малис. Не на Ризаана. На систему. На устав. На Лейфара, который превратил ритуал в казнь. На себя — за то, что терпел это так долго.

«Хватит», — сказал он себе.

Он сидел неподвижно, глядя на свои руки. Внутри, там, где весь день бушевала тьма, теперь было тихо — но это была не та пустота, что утром. Зверь затаился, притих, но не ушёл.

«Хватит», — мысль прозвучала отчётливо, и в ответ тьма дрогнула.

Она вырвалась не волной, не ударом — пульсацией. Короткой, резкой, как второй удар сердца. Воздух в комнате стал плотным, холодным. Тени по углам сгустились, поползли по стенам, замерли. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели ставен, померк, будто его накрыли пеленой.

Малис вздрогнула во сне, нахмурилась, но не проснулась.

Нар'миир почувствовал знакомую тяжесть в груди — тьма тянулась наружу, ища выход, питаясь его гневом, его усталостью. Но он не позволил. Он сжал волю в кулак — и не подавил, как делал раньше, а направил. Заставил тьму свернуться обратно, в то место, где она жила.

Пальцы задрожали, по вискам застучало. Губы стали влажными — он провёл по ним тыльной стороной ладони и увидел сукровицу. Бледно-розовую, жидкую.

Но тьма отступила. Воздух потеплел, тени вернулись на свои места. В комнате снова стало тихо, только слышно было, как дышит Малис да где-то на чердаке всхлипнул во сне ребёнок.

Нар'миир выдохнул. Впервые за долгое время — ровно, спокойно.

«Не подавлять, — понял он. — Не бояться. Направлять».

Тьма внутри больше не казалась врагом. Она была частью его — опасной, дикой, но подвластной. Если не бороться с ней, а вести за собой.

Он посмотрел на свои руки. Ногти по-прежнему были чистыми. Но теперь это не казалось насмешкой.

Нар'миир поднялся, снял с плеча сумку, поставил у кровати. Кожаный ремешок звякнул о пряжку. Малис вздохнула во сне, перевернулась, и он замер — но она не проснулась.

Он постоял ещё мгновение, глядя на её спутанные волосы, на бледную шею, на позвонки, что проступали сквозь тонкую рубаху. Потом сел рядом, и кровать скрипнула под тяжестью доспеха.

Малис открыла глаза. Взгляд её был мутным, сонным, веки слипались. Она моргнула, огляделась. Потом увидела Нар'миира — в доспехе, при оружии, сидящего на краю кровати.

— Ты?.. — голос её был хриплым, в нём слышался испуг. Она приподнялась на локте, щурясь в темноте. — Что случилось? Ты в порядке?

— Всё хорошо, — ответил он тихо. — Просто… надо было подумать.

Малис смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на его руки — те лежали на коленях, пальцы были спокойны. На губах — бледно-розовые разводы.

— Что с твоими губами? — спросила она. — Кровь?

— Нет. Не важно.

— Не важно? — Малис села, натянув одеяло на плечи. — Ты приходишь посреди ночи, в доспехе, с… — она не договорила, только покачала головой. — Почему так долго? Что-то произошло?

Нар'миир молчал. Он смотрел в потолок, на трещину.

— Ты меня слышишь? — спросила Малис, и в её голосе послышалась дрожь.

— Да, — ответил он. — Всё хорошо. Правда.

— Тогда о чём ты думал?

Нар'миир повернулся к ней. Он чувствовал, как тяжелы веки, как саднит лицо, но заставил себя смотреть на неё.

— О том, как долго нужно смотреть на ложь, чтобы поверить в неё, — сказал он, не глядя ей в глаза.

Малис замерла. Потом медленно выдохнула.

— Ты о чём? О службе?

Нар'миир ничего не ответил.

Она взяла его за руку — осторожно, как будто боялась, что он отдернет. Он не отдернул.

— Расскажи, — попросила она.

— Завтра, — сказал он. — Всё завтра.

Малис посмотрела на его лицо. Кивнула и сжала его ладонь сильнее.

— Хорошо. Завтра. А сейчас… ложись. Отдохни. Только сперва сними доспех. Тебе помочь?

Нар'миир покачал головой.

— Мне нужно ещё кое-что сделать.

Он поднялся, подошёл к столу, где лежали его вещи. Достал перо, чернила, лист пергамента. Сел, обмакнул перо.

— Ты пишешь рапорт? — спросила Малис тихо.

Нар'миир замер на мгновение, потом продолжил писать.

Она смотрела на его спину, на доспех, который не был снят, на перо, замершее над пергаментом.

— Ты решил уйти, — сказала Малис не вопросом, а утверждением.

Нар'миир не обернулся.

Она откинула одеяло, встала, подошла к нему сзади. Пол под ногами был холодным, но она не обращала внимания. Обхватила его за плечи, прижалась щекой к спине — туда, где кольчуга была тоньше, где сквозь звенья чувствовалось тепло его тела.

— Что бы ты ни решил… — прошептала она, — знай, я поддержу.

Нар'миир положил перо, повернулся к ней. Взял её ладонь, сжал — осторожно, как хрупкую вещь.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Малис перевела взгляд на его пояс, где висел тарханский меч — короткий, с выбитым на рукояти знаком. Провела пальцем по гравировке.

— Но ты был верен клятвам всю жизнь. В память об отце.

— Отец пал из-за слабости лейфара, — ответил Нар'миир, и голос его стал твёрже. — Он бы понял. А клятвы… Я не стану их нарушать, но и на поводу не пойду.

Малис посмотрела ему в глаза.

— Выходит, мы наконец сможем быть вместе. И не скрывать этого.

Нар'миир усмехнулся — уголком губ, без прежней горечи.

— Надеюсь, нам позволят.

Она придвинулась ближе, взяла его руку в обе свои.

— Ты как-то говорил, что вместе со мной скоро сам станешь фермером. Ты что, видел будущее? — она говорила тихо, словно боясь спугнуть. — Вдвоём мы точно сможем поднять это место из руин. Видели бы мама и папа.

Нар'миир не ответил. Только сжал её пальцы и отпустил.

— Дай мне немного времени.

Он повернулся к столу, взял перо. Обмакнул в чернильницу — чёрные капли стекли по металлическому наконечнику. Лист пергамента лежал перед ним чистый, пустой.

Нар'миир написал: «Узденю второй сотни нукерского войска Карвеку».

Рука дрожала. Не от страха — от усталости, от того, что решение уже принято, а слова не шли. Он вывел ещё несколько строк: «Прошу освободить меня от должности тархана седьмой десятки по собственному желанию».

Потом замер. Пергамент смотрел на него белым пятном, чернила сохли на кончике пера. Он дописал: «В связи с невозможностью дальнейшего несения службы».

Поставил дату. Подпись.

В комнате было тихо, только слышно было, как на чердаке дышат дети. Малис не мешала, стояла у стены, глядя на его спину.

Нар'миир свернул лист в тугой свиток, капнул воском из маленькой плошки, прижал печатью — простой железной, с выбитым знаком сотни. Воск затвердел, скрепляя бумагу.

Он положил свиток в сумку — завтра подаст.

Потом поднялся, подошёл к окну. Отодвинул ставень.

Вдалеке, за стенами столицы, возвышалась цитадель. Чёрные башни, шпили, уходящие в небо, где всё ещё висели три луны. Странник, Призрак, Неведомый. Они смотрели на город холодными глазами.

Нар'миир стоял у окна, глядя на цитадель — туда, где он был одним из её стражей. Уже не завтра. Уже не здесь.

— Завтра всё изменится, — сказал он тихо. — Надеюсь, к лучшему.

Малис подошла, встала рядом, положила голову ему на плечо.

— Надейся, — прошептала она. — Больше нам ничего не остаётся.

Нар'миир обнял её, и они долго стояли так, глядя на спящий город. Он всё ещё был его защитником. До утра. А завтра… никто не заметит перемен.