Когда дети наконец-то угомонятся, они останутся в своей комнатке одни.

От этой мысли Гарик чувствовал нервозную радость, когда вроде тебя ждет что-то невероятное и крутое, но от интенсивности этих ощущений уже просто невыносимо.

Ты рассеянный, дерганный, непродуктивный, теряешь вещи и себя в этих вещах.

Он помнил себя таким перед поездкой в Англию, помнил себя таким перед началом учебе в универе, и, кажется, в будущем еще будет вспоминать этот вечер.

Как будто бы должно случиться что-то, переворачивающее твою жизнь с ног на голову, откроется новая эпоха, появятся новые нейронные связи, блин, хрен знает, что еще, просто ты чувствуешь, что это — важно.

И ребята, словно чувствовали, вот только подстраивались совсем не так, как Гарику хотелось.

Ты не мог просто нажать на них, как на заложниках в Контре, и сказать: стой тут, пока я решу свои проблемы и перестреляю всех террористов. Нет, они разбегались и стремились прямо под огонь, создавая все новые, новые и новые проблемы.

Виталя и Гриша пролили полбутылки колы на пол, и, хотя лужу устранили, остался липкий кусочек перед входом в их комнату.

Катя споткнулась, не ожидав, что ее кроссовка прилипнет к полу.

У Никиты спонтанно пошла кровь из носа — то ли перегрелся, то ли перенервничал из-за встречи с бабушкой.

Денис Кривошеев осознал, что хочет домой уже после того, как родители уехали.

Семен спонтанно распелся, чем нарушил хрупкий и чуткий сон Драгомира, в итоге Гарик и Рома разнимали их где-то полчаса.

— Они точно что-то знают, — выдохнул Рома, когда эта череда детских драм наконец-то остановилась.

— Чувствуют, — дополнил Гарик. — Меня просто разрывает сейчас, и они словно считывают и тоже разъебываются. Буквально! Как Катя со своим, блин, локтем!..

Рома хихикнул и погладил его по плечу.

— А чего разрывает-то? — спросил он.

— А то ты не знаешь! — проворочал Гарик, закатив глаза.

Они сидели на кровати Ромки в абсолютной темноте, стараясь говорить как можно тише, чтобы не перебудить своих динозавров.

Новый круг подростковых драм им не нужен — со своими бы разобраться.

— Меня тоже сейчас херачит, — признался Рома. — Вроде ждал, когда уже, когда уже, когда уже, и вот теперь, когда — уже, я что-то… бля, не знаю…

Он нервно засмеялся и потер уголки глаз.

Гарик подвинулся к нему, чуть коснулся колена Ромы и посмотрел ему в глаза. Света фонаря снаружи хватало, чтобы разглядеть улыбку, тронувшую губы Ромы. И тогда Гарик решился положить всю ладонь на его колено.

Рома фыркнул, накрыл его руку своей и сжал.

От этого жеста в груди Гарика разлилось несколько бутылочек Колы со вкусом нежности.

— Я… я знал, что эта тема однажды всплывет. Просто надеялся… м-м, хер знает, выиграть время? Найти какую-то логику, потому что я…

— Ром, — перебил его Гарик. — Я уже понял. Тебе было плохо. Ты наделал глупостей. Охуел от последствий. Не знал, как разрулить. Бывает.

— Но это не оправдание…

— Но это объяснение, — твердо сказал Гарик, повысив голос, наверное, чуть больше, чем следовало, и поспешил перейти обратно на шепот: — Мне не покаяние от тебя нужно, Ром.

— А что?

Гарик выдохнул, и на какое-то время замолчал, подбирая слова.

— Наверное… наверное, знать, что я застрял в этом всем не один, — произнес он. — Иногда мне казалось, что я все… выдумал? Наклюкался домашним вином и в горячке чего-то себе вообразил? Такое вот…

— Отстой.

— Отстой, — согласился Гарик. — Но сейчас все нормально.

— Но цепочку эту запустил я!..

— А Глафира запустила цепочку, из-за которой тебя разъебало, — отрезал Гарик. — Давай теперь, блин, и ее винить во всем!

Он знал про эту черту Ромки: брать на себя вину за все и за всех. Если привести в пример человека, который тоже косякнул, Рома найдет ему все оправдания на свете. Себе — нет.

Так и оказалось.

— Слушай, она… она поступила так, как могла поступить. На тот момент. Она боялась, что передумает и сорвется в последний момент. Это было сложное решение.

Гарик тяжело вздохнул. Все, как он предсказал…

— Вы с ней говорили потом?

Ромка кивнул.

— Да, она мне звонила несколько раз, и я ей… наговорил всякого, — со смущением в голосе произнес он, и добавил: — А из Польши звонить очень дорого, знаешь ли!..

И тот факт, что Глафира взяла расходы на себя ради того, чтобы выяснить отношения, очевидно, Ромку сильно впечатлил. Денежный вопрос — еще одна его больная тема.

Да и Гарика, честно говоря, это тоже поразило. Гланя никуда не смогла бы ему позвонить, и как-то из головы вылетело, что такая функция вообще существует.

— А мы с ней по мылу в основном, — поделился Гарик. — Но сам знаешь, мне для этого надо либо в компьютерный клуб идти, либо в библиотеку. А там нет времени на большие и сложные формулировки, так что как-то…

Он пожал плечами, не зная, как описать нынешний статус их с Глафирой отношений.

— Скучаю по ней, — сказал Рома. — Я вроде как пережил и смирился, но все равно скучаю…

— Само собой, — вздохнул Гарик и потянулся к Роме, чтобы его обнять.

Рома обхватил его руками в ответ и сильно-сильно стиснул.

— Гар? — позвал он. — Давай… давай пообещаем не теряться?

Гарик потерся носом в футболку Ромки и кивнул.

— И не замалчивать все по сто лет, — добавил он. — Согласен.

— И я.

Ромка выдохнул ему в шею, и Гарик почувствовал, как от щекочущего прикосновения теплого воздуха к коже по позвоночнику поползли мурашки. Словно маленькие ежики пробежали…

Он запрокинул голову, и вот уже его шеи коснулся не только выдох, но и губы Ромы.

— Засос не оставь, — с улыбкой напомнил Гарик.

Сейчас — нельзя. Нужно подождать еще девять дней…

— Блин, да, — Рома хихикнул, звонко чмокнул плечо Гарика милым легким поцелуйчиком, и шепнул: — Тогда пока обойдемся буськами*…

Гарик тихо засмеялся, когда Рома обрушил на него тысячу маленьких поцелуев. Он целовал и в щеки, и в губы, и в шею, и в плечо, и ключицу, перепрыгивая то туда, то сюда, словно не мог определиться, где именно на теле Гарика у него самое любимое место.

Стало так тепло, и легко, и щекотно, и спокойно, как будто бы наконец-то получилось найти опору, стоя на шатающейся табуретке.

Гарика немного повело, и он положил голову на плечо Ромы, пытаясь осмыслить, что только что произошло.

На даче они были близки к этому, но не стали — все прикосновения не опускались ниже пояса.

Ну, или…

Ладно, Гарик точно трогал коленки Ромы, даже пьяное подсознание не смогло вытеснить это из памяти.

И вот они тут.

— Никогда раньше этого не делал, — признался Гарик, ткнувшись губами в потную шею.

— Серьезно? — удивился Рома. — А по тебе и не скажешь…

Гарик фыркнул.

— Молодец, льстить научился, — сонным голосом признал он.

Не хотелось вставать, ведь тогда придется разорвать объятья, лечь на разные кровати, потому что эти слишком узкие, да и к тому же приколочены к полу, как в тюрьме или в психушке. Гарик узнал об этом в первый день лагеря, когда захотел немного придвинуть свою постель к окну.

Ничего. Через девять дней в их распоряжении будет большой раскладной диван в комнате Ромы.

— Знаешь, чего я сейчас хочу? — тихо спросил Рома.

— Бигмак?

Потому что Гарик хотел именно его. И еще картошки, двойную порцию.

Минчане никогда не понимали этот фетиш иногородних студентов на еду в Маке. Каждая поездка в Минск всегда включала в себя поход туда. Даже если ты не любишь, то твои дети любят, и ты обязан или сводить их туда, или привезти что-то оттуда.

Когда Ромка ездил в Минск со своей семьей, всегда привозил Гарику бигмак.

— Нет, — ответил Рома, а потом мгновенно поменял показания: — А хотя да, теперь и его хочу!

Гарик немного отстранился, чтобы видеть выражение лица Ромы.

— Какую-нибудь пироженку в «Центральном», может? — озвучил он другой вариант. — И потом запить ее томатным соком?

— Да-а!

Гарик улыбнулся и прислонился лбом ко лбу Ромы.

— С первой же стипендии угощу тебя чем-нибудь, — пообещал он, обхватив ладонями его лицо.

— О, вынужден предупредить: у меня зверские аппетиты.

То, каким тоном Рома произнес эту фразу…

Звучало как весьма тонкий намек на кое-что другое…

— Это предупреждение? — спросил Гарик.

— Это обещание, — усмехнулся Рома, прижав его к себе еще ближе.

Посторонние звуки вернули Гарика в реальность. Он правда на несколько минут забыл, что они с Ромой не одни, что они все еще в лагере, и что под их ответственностью двадцать девять безответственных зябликов, которые…

— Да где ты находишь эти петарды?! — орнул Рома, когда они с Гариком выбежали на улицу.

Конечно же, сначала они привели себя в порядок, но Гарик уже знал: за эту задержку им придется дорого заплатить.

Он уже видел, как в других блоках включается свет, и ребята высовываются в окна, чтобы посмотреть представление.

— Так они меня сам находят, Роман Артурович! — невинно хлопая глазами, поведал Семен.

Гарик переглянулся с Ромой.

— Девять дней, — шепотом напомнил он.

И если не бигмак, и не пироженку в «Центральном», то жареную картошечку они уж точно заточат в первый же вечер на свободе.

— Девять дней, — шумно выдохнув, согласился с ним Рома.

— Девять дней — что? — не понял Семен.

Рома хищно улыбнулся и хрустнул костяшками пальцев.

— О, мой дружочек, клянусь, скоро узнаешь!

Скорее всего — ничего. Максимум Ромы — это устроить какой-то прикол или розыгрыш.

Но Гарик не стал говорить этого Семену. Пока что.

— Давай сюда зажигалку, — устало вздохнул он, вытянув руку.

Ничего. Они обязательно выживут.

— Загляне сонца і ў наша аконца, ** — словно прочитав его мысли, тихо произнес Рома, чтобы мог слышать только Гарик.

— Да. Через девять дней, — улыбнулся он.

____________________________________________

* Буська — так в Беларуси называют вот эти милые мгновенные поцелуйчики, когда, например, целуешь кого-то в щечку.

** Заглянет солнце и в наше оконце.