В 2010-х годах боснийский город Баня-Лука обзавёлся любопытным ансамблем из глиняных фигур в полный человеческий рост: Стево Селак, работник страховой компании и скульптор-любитель, создал портреты членов своей семьи. Со временем к этим замечательным образчикам наивного искусства присоединились скульптуры, изображающие Иисуса, Сократа, шведскую принцессу Викторию, Чака Норриса, Владимира Путина, Ким Чен Ына, а также Дональда и Меланию Трамп. Разве этот архетипический глиняный универсум не самодостаточен в отражении китчевой право-популистской трактовки "традиционных ценностей"? Он состоит из протестантского по своему происхождению personal Jesus, лишённого Славы, из мудрости "древних", черпаемой из сборников "100 афоризмов о любви", мачистского образа мужественности, вдохновлённого боевиками, и политических лидеров, овеянных харизмой авторитарной силы, королевского великолепия или предпринимательского успеха.

Самая подлая сторона китча заключается в том, что зачастую он паразитирует на вещах, которые когда-то действительно служили основанием лучшего в человеческой культуре. Религия, философия, образы ближних, в которых мы распознаём божественную природу, сакральная фигура царя, приносимого в жертву первым в моменты кризиса, мужество и сила, без которых невозможна никакая добродетель, — всё это символы того невидимого порядка, который вечно питает человеческое сердце, не согласное на капитуляцию перед диктатом Хроноса, пожирающего своих детей. Стево Селак прекраснодушно уравнивает все эти прежде подчинённые друг другу порядки, когда выставляет одинаково плохо сделанные статуи на своём газоне: Христос здесь формально равновелик остальным, включая самого художника и случайного зрителя. "Традиционные ценности" за отсутствием живой культуры неизбежно превращаются в Диснейлэнд, хорошо или плохо профинансированный, более или менее визуально убедительный. 

Более показателен другой случай наивного китча, репрезентирующего статусную фигуру: в 2018 году словенский самоучка Алес Зупевц при помощи бензопилы вырезал деревянную скульптуру Мелании Трамп, но сделал это не по зову неискушённого сердца, а по заказу американского художника Брэда Дауни. Последний представляет собой довольно скучный и набивший оскомину тип позднекапиталистического концептуалиста, живущего в Берлине за счёт институций современного искусства и продуцирующего беззубую критику публичного дискурса. Резчик по дереву, будучи земляком первой леди США, объективируется и становится инструментом в руках Дауни: скульптор создаёт грубый истукан, который напоминает о Мелании лишь благодаря голубому платью, промелькнувшему на всех экранах мира в день первой инаугурации Трампа, но сделано это по воле художника, поставившего себя в мета-позицию критики. Обобщённый женский образ, редуцированный до полу-абстракции в неумелых руках, экспонировался в деревне, находящейся неподалёку от места рождения Мелании, прочно скрепляя идол успеха с местом происхождения божества. Так благословение от неба вливается в голубизну её платья, а золотистая рожь пшеничных полей рифмуется с древесной теплотой материи: девушка, ставшая моделью, выбирается из нищеты и получает мандат на процветание в сказочных Соединённых Штатах. Скульптуру подожгли, и на её месте установили копию, но уже отлитую в бронзе — а этот материал всегда претендует на вечность и славу.

Этот случай заставил встретиться два современных противоборствующих взгляда на мир: уставшую от себя самой, выхолощенную, бессмысленно перегруженную дискурсами цивилизацию, уже не способную творить самостоятельно, и варварство, безыскусное и грубое, отчасти языческое по своей природе. Как если бы энциклопедисты-интеллектуалы, скептики или неоплатоники поздней Римской империи предложили остготу изобразить императора, желая указать на недоразвитость дикаря. 

Я уже писала о том, что мы живём во время, структурно похожее на последние века Римской Империи (здесь и здесь), и эквивалентом разлагающейся под собственной тяжестью и сложностью цивилизации для нас является, конечно же, западный мир колониальных империй, выкристаллизованный в XIX веке. Однако приметы варварства были тогда ещё слишком расплывчаты: да, разумеется, Европа страдает от нашествия иноплеменных, да, цинизм царит повсюду вперемешку с интересом к магии, да, люди искусств и наук разобщены, а развлечением для масс стали негритянские мотивы. Однако только со вторым приходом Трампа стало ясно, что правый популизм, скрещенный с капитализмом и технократией, идеально аккумулирует эту энергию. Это видно на перемене Твиттера: если при демократах, представляющих собой полюс вырождающихся цивилизаторов, лента пестрила рассуждениями о том, у кого больше привилегий, то при Илоне Маске социальная сеть стала помойкой для бумерских анекдотов и порнографии. Китч — это королевство вандалов и лангобардов в XXI веке. “LONG LIVE THE KING!” — как пишет о себе Дональд Трамп.

Подобно Алариху или Теодориху, Трамп любит чистоту триумфа и наживы, а в Бога верит как в божество — всемогущего и личного покровителя властных и успешных. Варварские короли, к слову, хоть и были антитринитарными арианами, однако не преследовали ни никейских христиан, ни многобожников, ни иудеев, ведь они не мешают могуществу того, кто умеет побеждать силой. Мощи святых в этом мировоззрении значимы потому, что хранятся в тяжёлых золотых реликвариях, напичканных драгоценными камнями, но примитивных по форме. Сокровищница здесь ценится не из любви к богатству, а попросту от незнания, как иначе можно отобразить собственную статусность в обладании символически значимой вещью. Как шутила моя преподавательница по истории Средних веков, Меровинги — это, своего рода, "малиновые пиджаки", особенно в сравнении с Константинополем. Но самой важной приметой варварского господства является то, что Трамп не рассматривает демократов и республиканцев как две силы, равно конституирующие нацию и политику: он проводит чёткую демаркационную линию между своим президентством и эрой Джо Байдена. В его видении отсутствует государство как фикция Нового времени, за счёт чего актуализируется понимание термина "state" в домодерном значении: например, у Макиавелли это слово означает господство конкретной власти, а отнюдь не государство. Условный отпрыск дома Медичи может унаследовать или завоевать своё "lo stato" как владычество — именно о нём идёт речь в "Государе", а никак не о сохранении "государства" ради "общего блага". Трамп видит stato демократов как нечто, что противоположно его stato: не Америка разожгла войну в Восточной Европе, а Джо Байден. Никакой континуальности и непрерывности жизни государства за этим не видно: демократов будто никто никогда не избирал.

Однако если мы говорим о современной культуре как о пароксизме китча, тогда нужно признать, что прямо сейчас варварство является такой же подделкой, как и цивилизация европейских студентов, одновременно защищающих квир-идеологию и поддерживающих Палестину. Трофеи настоящего варвара добыты его собственными руками в очень прикладном и физическом смысле, а не сгенерированы на компьютере в ультра-прогрессистских кругах Кремниевой долины. Даже идею политии эти гении симулякров понимают первертно: в своей нашумевшей книжке "Технологическая республика" Алекс Карп высказывает видение будущего Запада как союза правительства и "инженерных элит", которые должны формировать идентичность нации. Республику нельзя создать из нулей и единиц, но её китчевый цифровой аналог — запросто. То, что мы ценим в своём собственном жизненном пути — ошибки, заблуждения, ложные идеалы, неустанный поиск чего-то, что не вычитаешь ни в одной из книг, не купишь ни за какие деньги, — инженерами воспринимается как техническая ошибка, за которую идиоты зачем-то расплачиваются комфортом, здоровьем и кровью.

Исторически у варварства всегда есть неоценимое преимущество: оно энергично и заявляет категорическое "да!" всему, что заводит человеческие тела. Пока интеллектуал, оторванный от семьи, веры, почвы и труда, исследует эмансипаторный потенциал гендерной теории на примере анархо-коммунистических инсталляций в Аргентине, варвар покоряет города и страны. Пока интеллектуал боится ответственности перед будущим и не решается врастать корнями в реальность и быт, в слова и вещи, в мир и ближних, варвар гипертрофирует и кормит китч. Быть может, он даже помогает цивилизованному обессилившему субъекту увидеть ни с чем не сравнимую красоту несовершенства тварного мира. Там, где варвар обрушивает коррупционную  систему и человеконенавистническую идеологию, может взойти новое ясное солнце. За Тёмными веками следует сначала Каролингский Ренессанс, а потом Ренессанс XII века, но и они возможны лишь потому, что такие люди, как Августин и Боэций, удерживали напряжение между Истиной и драгоценнейшей политической культурой ромеев. 

Хорошо, скажете вы, а что делать тем, кто не имеет крепкой семьи, дома на земле, личного опыта веры или сильного сообщества, имеющего ресурсы разделять, защищать и праздновать мир на общих основаниях? И что делать тем, кто попросту одинок? У меня нет ни малейшего представления, я сама из таких. Один из замечательных теоретиков, чьё имя я боюсь разглашать как какую-то прекрасную тайну, называет свой подход "социализмом хрупких ангелов". Я, наверное, пока что единственный участник партии "республиканизма хрупких ангелов", и все мои тексты написаны не из чувства морального превосходства, а из постоянных попыток сопротивляться боли и отчуждению. Впрочем, здесь тоже сказывается человеческая слабость: разве могут быть хрупкими ангелы, которые ежесекундно видят Господа? Мы экстраполируем собственную  субтильность на что-то, что именно мы неспособны удержать. Но в одном я убеждена: китч не нейтрален ни эстетически, ни политически, ни этически. Китч, по словам Германа Броха, "это элемент зла в системе ценностей искусства". Это было сказано в 30-х годах, и уже тогда Брох добавлял, что китч "далеко не закончил свой победный путь", а Гринберг писал, что китч "скоро станет универсальной культурой". А значит, и универсальной проблемой — прежде всего, антропологической.

Не слишком ли громкие слова для ширпотреба, не имеющего за собой вразумительной онтологии? Нет, потому что именно зло де-онтологизирует мир, не просто искажая действительность, а маскируя отсутствие фундаментальной реальности. Где нет веры, непременно появятся "нравственные ценности" и прочее репрессивное благочестие для скупых, где нет любви, возникнут дейтинговые приложения и случайные связи, где нет женщины, сформируется бимбофицированная сущность, где нет мужчины, вырастет бодибилдер, где нет красоты, разрастётся тьма балерин, венер и аполлонов, где нет города, построят Дубай, где нет войны, будет геймифицированная охота дронов. Где нет политики, откроют цирк, где нет Отечества, заявится национализм. Разумеется, реальность стала лёгкой добычей для китча во многом благодаря тому, что почти всё в мире человеческой культуры было объявлено "проблемным" и нуждающимся в деконструкции, и цветы, как это часто бывает, выбросили вместе с цепями. Разве не это было нужно государственной власти? Разве может быть кто-то более уязвимым, чем одинокий и заблудившийся индивид?

Рихард Эгентер, немецкий католический богослов, написал целую книгу о китче как уловке дьявола («Kitsch und Christenleben», 1950), где анализирует массовую художественную продукцию для религиозных людей, включая сентиментальные гимны и многочисленные гипсовые копии Лурдской Мадонны. Он убедительно доказывает, что элемент китча не содержится ни в каком-либо материале, ни в форме как таковой, а существует, прежде всего, как категория мышления. Даже самое серьёзное произведение искусства может превратиться в китч в глазах зрителя, не способного распознать значение формы и внутренний образ, предшествующий воплощению в материальном мире. Иными словами, китч — это сердечная и умственная нищета. 

Следуя за Эгентером, можно сказать, что развитие способности общаться с произведениями искусства, избежавшими участи китча и авангарда, позволяет человеку обрести своего рода защиту от поддельных чувств, образов и идей, а значит и от обедняющих нас жизненных практик. На собственном примере и по многолетнему опыту работы я знаю, что эстетический вкус никогда не бывает "случайным": он сигнализирует о добром и злом внутри нас, а процесс интенсификации восприятия без преувеличений способен преобразовать личность. Нужно смотреть на мир форм рукотворных изо всех сил, чтобы мир форм реальных хотя бы раз ответил вам серьёзной взаимностью, — и здесь важно вовремя не прозевать пас от ангела, каждый из которых, по словам Рильке, "ужасен". Ещё раз: речь идёт не об удовольствии от "прекрасного", а о том, что произведение искусства, как и образ ближнего или литургия, в предельном виде концентрируют для нас опыт реального. От того, насколько этот посев будет успешен, зависит наша жизнь. В пределе — жизнь человека как вида. Может это предложение и звучит как высказанное из ситуации отчаяния, но я и не скрываю этот источник мышления.

сейчас когда я это пишу сторонники соглашенья  

получили некоторый перевес над партией непоколебимых  

обычная неустойчивость настроений судьбы ещё решаются  

и если Город падёт и кто-то один уцелеет  

он понесёт в себе Город по дорогам изгнанья