Как давно вы последний раз думали о цирке? Подозреваю, что буквально на днях. Это "народное" искусство, как известно, в своё время волновало и большевиков, однако не в качестве метафоры политического балагана, но как эффективный идеологический инструмент в воспитании масс. 21 января 1919 года Анатолий Луначарский выступил в московском Доме цирка с докладом о стратегическом преимуществе коммунистов на художественно-спортивной арене: цирковое искусство было опошлено капиталистическими антрепренёрами, потакавшими дурному вкусу и низменным страстям неграмотной толпы, однако шоумены-буржуа были проницательны в том, что народ любит всё яркое, громкое, цветастое и жизнеутверждающее. Разумеется, хищники в мире развлечений отвечают на спрос потребителя исключительно в корыстных целях и искажают тот оптимистический заряд, которым проникнуто зрелище: под вычурными румянами и развратными нарядами скрывается здоровая красота сильных, эмансипированных тел. Скорость, красочность, мощь и ловкость, празднование эмоционально избыточной, карнавальной театральности, провоцирующей мгновенный и незамысловатый восторг — о! всё это куда ближе коммунистическому искусству, чем томная печаль в глазах чеховских героинь. Луначарский провозглашает: «Коммунист, интересующийся вопросом культуры, должен априорно чувствовать, скорее, симпатию ко всему тому, что окрашивается буржуазными культуртрегерами словом «хамское». <...> Подите в цирк. <...> Присмотритесь к публике: это наша публика. Это та публика, которую мы только ещё начинаем зазывать в театр. На девять десятые красноармейцы, рабочие и их семьи». 

Интеллигенция всегда была склонна переоценивать нравственное здоровье пролетарской души: с чего же они взяли, что толпа на самом деле не любит румяна, белила да разврат? В то же время, эти идеологи недооценивали пролетария как человека, а не социальную единицу: Симона Вейль не один год читала вместе с французскими рабочими «Антигону» Софокла, понимая, что отчуждение, невыносимая тяжесть труда лишает пролетария даже идеи человеческого достоинства, которое отнюдь не защищается "правами человека". Вейль разговаривала с ними как с людьми и нашла в них больше человечности, чем в камрадах-анархистах. Но что можно предложить не человеку, а массам? Разумеется, зрелища. Например, выборы.

Современный популизм представляет собой то же возмущение народников против всего вырожденчески-цивилизационного: против лево-либеральной травестии интеллектуалов на грантах и глобальной сети культурного мошенничества. Однако времена изменились, и оздоровление вместе с эмансипацией должен теперь обеспечить свободный рынок, а не партбюро. Левые по всему миру в течение века яростно защищали массовое и демократическое искусство от всего "элитарного" и "духовного", однако когда склонность к развлекательному и примитивному контенту сделалась чертой не только эстетических предпочтений обывателя, но и новой политической реальностью, они ужаснулись, что было хорошо видно по реакции на захват Капитолия в 2021 году. Оказывается, цирковая эстетика трансгендеров и вычурность оголённых феминисток укрепляет демократию, а костюмированные викинги-трамписты ей угрожают! Всё "хамское" Луначарского утратило идеологический смысл, а цирковую арену всё труднее отделить от перформативности современной глобальной политики. 

Самые прогрессивные тенденции и тут первой улавливает Москва: как нельзя кстати мэр города Сергей Собянин заявил о планах на снос старого здания Большого цирка на проспекте Вернадского. Проект постройки нового представляет собой неолиберальный высокотехнологичный рай: предложено центральное здание в форме циркового шатра, вспомогательный корпус в виде, кажется, портативной колонки, и вся эта красота должна быть декорирована незамысловатыми разноцветными колечками, напоминающими бумажные гирлянды. Москвичи, оставаясь людьми приличными, как водится, возмутились, составили петицию, в ответ на что мэр предложил пройти голосование, в котором имплицитно уже зашит правильный и нужный властям ответ. Вы что, не хотите, чтобы в Москве был самый большой и самый современный цирк в мире? 

Градостроительство Москвы последние десятилетия действительно очень современно, оно идеально укладывается в описательную концепцию постмодернистской архитектуры супругов Вентури и Скотт-Браун: «утка или декорированный сарай». Смысл этих категорий заключается в том, что, начиная с 70-х годов, архитекторы возводят здания, представляющие собой либо какой-то фигуративный предмет (дом в форме утки во Фландерсе, США), либо конфигурацию из коробок, носящих декор и вывески, не имеющих функционального или пластического смысла. Жилищные комплексы, отели, торговые центры, офисные кварталы — это наши "сараи". И цирк в виде шатра, и бесконечные человейники, будь они хоть сколько угодно "элитными", "кластерными" и "креативными", достаточно ясно и красноречиво указывают границы современной культуры. Мы больше не мыслим реальность посредством форм и архитектоники, мы не ищем в пространствах и материалах значения, выходящие за рамки консьюмеристской повседневности. Город — больше не книга, повествующая о сложных символических связях той или иной культуры. Город будущего — это буквально иллюстрированная азбука для детей, распознающих в мире только элементарные объекты. В Калининграде, например, почти завершилось строительство нового музея Мирового океана, корпусы которого составлены из планетарного шарика и восходящей волны. Ввиду сказанного, снос старого цирка, который отражал последний взлёт аскетичной, модернистской веры в строгость и эстетику функционализма, кажется особенно символичным. Утопический авангард исторически уже окончательно проиграл, но не новому гуманизму, а тотальной и идейно неразборчивой логике глобального рынка.

Стиль, который больше не оглядывается на образ человека, порядок природы и поиски в формотворчестве, но ориентирован на гиперреализм и выгоду — не нов, он рождался в пору мечты о welfare state из визуального тезауруса поп-арта, с особым акцентом на внешнем виде и упаковке товаров. Здесь особенно уместно вспомнить ландшафтные скульптуры Ольденбурга в виде волана для бадминтона, яблочного огрызка и вафельного рожка с мороженым. И, разумеется, «Напольный бургер». Если человек мыслит свой труд в образе предметов, уже отложенных в "избранное" на маркет-плейсах, если философия — объектно-ориентированная, то нет ничего удивительного в том, что окружающая реальность будет сводиться к редуцированной и отчуждённой предметности, лишённой смысла и контекста. Примечательно, что новый образ Москвы главный архитектор столицы Сергей Кузнецов не без удовольствия определяет как «эмоциональное техно». Действительно, эмоции и технологии — это два столпа современности, на которые ориентирован глобальный рынок. По занятному и весёлому совпадению, эти же категории хорошо схватывают феномен цирка.

«Эмо-техно» — неплохой концепт, который внятно описывает не только современную архитектуру, но и социальные отношения. Мы уже привыкли к вездесущим политтехнологам, сурковщине, эмоциональным спикерам, искусственному интеллекту, апелляции властей к чувствам, воспроизводству аффектов. Президент Российской Федерации говорит о «суверенитете в сердце», президент США просит драгоценного соратника расправляться с бюрократами «более агрессивно», а европейские политики, как известно, давно не выходят из состояния чувствительной чиновничьей «обеспокоенности». Проблема термина, предложенного сентиментальным технократом Кузнецовым, заключается в его мнимой дескриптивной нейтральности. Полагаю, что наиболее точным словом, описывающим не только главенствующий стиль эпохи, но и время в целом, был бы звучный и отнюдь не индифферентный к реальности «китч». Китч — этот эрзац всего красивого, культурного и человеческого — и есть современность.

Изначально этот термин возник в середине XIX века в качестве реакции на шаблонный художественный ширпотреб, ориентированный на массового потребителя: туристические сувениры, открытки, фарфоровые статуэтки и прочие мелочи мелкобуржуазного быта, которые в глазах образованной публики служили приметой дурного вкуса. Бодлер почти физически не переносил этот, по его меткому выражению, «игрушечный стиль», содержание которого принципиально бессодержательно. Он историчен, поверхностен, игрив, обещает быстрое удовольствие, скрывая не только трагическую сторону жизни, но и саму жизнь, замещая реальность её подделкой. Маяковский, в свою очередь, призывал в стихах «душить канареек» как знаки «обывательского быта», который «страшнее Врангеля». Китч как категория набрал критический вес в 30-е годы прошлого столетия на фоне усиливающихся идеологий фашизма, национализма и социализма: Клемент Гринберг опубликовал культовое политическое эссе «Авангард и китч». Тогда же, наблюдая за тотальным распространением клишированной жизнерадостности, Герман Брох попытался определить основные различия между китчем и искусством, а Норберт Элиас предложил использовать этот термин в качестве описания господствующего либерально-капиталистического стиля. Таким образом, китч невзлюбили вообще все: и декаденты-эстеты, и левые авангардисты, его рассматривали как отличительный признак и фашистских, и социалистических, и капиталистических режимов. Тем не менее, все были согласны в том, что тотальности китча противостоит серьёзное искусство: для кого-то таким защитником подлинности был радикальный нигилизм авангарда, для кого-то высокий модернизм, для кого-то старая традиционная культура. Грубо говоря, Юлиус Эвола и Бертольд Брехт, в общем-то, одинаково сильно ненавидели свой век, но в те годы ещё можно было найти немало областей жизни, куда не успела проникнуть эта умильная, прекраснодушная, но ядовитая болезнь современности.

Ситуация изменилась после Второй мировой войны. Сначала поп-арт, потом постмодернизм приняли китч в качестве ведущей художественной реальности, а культурная революция во Франции и Америке ускорила банализацию запретных и опасных вещей, связанных с полом и насилием. Венские акционисты и полицейские перформативно работали с телом и кровью, а физическое раскрепощение левых активистов пошло на руку рекламщикам и порнографам. Общими усилиями краткосрочное индивидуальное удовольствие стало общепринятым образом жизни на пороге вхождения человечества в третье тысячелетие. Сьюзан Сонтаг и Умберто Эко написали тексты, в которых для китча нашлись оправдательные и даже комплиментарные слова. Крупные музейные площадки, когда-то хранители "высокой культуры", создали ряд блокбастерных выставок с рекордным количеством посетителей: вульгарный шик Джеффа Кунса, Дэмиена Хёрста, безыскусная мультяшность Такаси Мураками и Яёи Кусама теперь радуют всех. На них приходят смотреть и делать селфи обыватели, их работы коллекционируют богатейшие люди мира, а граница между высоким и низким, подлинным и поддельным на институциональном уровне стёрлась окончательно.

Ряд критиков и теоретиков конца 2010-х годов призывают коллег больше не смотреть на китч свысока, но признать его в качестве адекватной современности действительности: они искушают читателей успокоительными простынями текста о том, что всё, что дарит наслаждение, радость и чувство безопасности не несёт в себе ничего дурного. Разве есть что-то плохое в том, что вкусы всех наконец уравнены? Во дворах людей небогатых стоят симпатичные садовые гномы, а в домах крупнейших бизнесменов можно найти таких же, правда, выполненных из золота и продающихся под брендом невероятно популярного дизайнера Филиппа Старка. Вселенная стереотипных образов хороша тем, что фитнес-тела, гиалуроновые губы и трендовые вещи теперь доступны почти всем! Китч празднует свою главную победу: окончательное устранение социальной и культурной иерархии. Уже не один десяток лет считается приличным пнуть всех этих элитистов Гринбергов, Брохов и Кларков, осуждающих нас за "безвкусицу". Не зря Энди Уорхол восхищался уравнительной силой Кока Колы и Макдоналдса! А боттичеллиевых венер можно напечатать на любой поверхности и реифицировать образ, когда-то считавшийся принадлежавшим лишь избранному кругу знатоков и ценителей. В сборнике эссе, вышедшим под названием «The Changing Meaning of Kitsch. From Rejection to Acceptance» в 2023-м году, редакторы и авторы вступительной статьи констатируют, что сопротивление китчу — бесполезно, эта эстетика отныне узаконена, легитимна и доказала свой эгалитарный характер как выигрышный и даже морально обоснованный. Осуждать кого-либо за что-либо — вот дурной вкус XXI века. «Пора быть честными с самими собой и признать, что китч просто является частью нашей ДНК», — как доверительно сообщают нам успешные теоретики популярной культуры и галеристы. И самый сладостный аргумент: во времена пандемий, климатических кризисов и войн нам всем необходимы приятные и простые для восприятия образы, которые помогут преодолеть трудности столь противоречивой и нестабильной жизни! Надеюсь, всем этим людям, прямо сейчас, когда их институциональный мир рушится, помогает музыка Тэйлор Свифт. 

Несомненное достоинство этой позиции заключается в её честности, чего не скажешь о других персонажах, которые всё ещё по старой вере в то, что они принадлежат к индустрии "искусства", пытаются убедить нас, что китч всё ещё имеет критический потенциал и — разумеется — подрывной, трансгрессивный и освобождающий характер иронии. Например, в эти дни в Москве проходит довольно масштабная выставка «ЧЕРЕСЧУР» в галерее Ruarts, посвящённая феномену китча в современном искусстве. Тропы и образы все как на подбор узнаваемые: черты земного рая, букеты цветов, стразы и стеклярус, плюш и бархат, обнажённые женщины в позе возлежащей Венеры, культ селебрити, пони и покемоны, сентиментальные любовники, ракушки и котики. Есть и классики отечественного поп-арта: бессменный травести Мамышев-Монро, поэтика гламура и соцреализма в работах Виноградова и Дубосарского, принцесса Диана, истекающая кровью после автокатастрофы, но желающая сохранить презентабельный, "журнальный" вид — знаменитая работа AES+F. Отсылки к значимым произведениям и заимствованиям из истории искусства также на месте: мрамор, Антиной, Кандинский, де Кирико, Ларионов. Выставка собрана как исчерпывающая антология монструозного китча, всегда поверхностного и всегда избыточного. Ирония заключается в том, что куратор Алексей Масляев из интервью в интервью настойчиво повторяет, порой по несколько раз, что предметы, собранные в галерее, не являются китчем! Это, как и положено у кураторов, исследование, описание, критика, защищённая не одним уровнем постиронии. Что обеспечивает это различение? Ничего, кроме галерейного зала и менеджериального обслуживания работ отрядом специалистов от мира "искусства". Однако в 2025 году только совсем слепые не видят, что король голый, и ничем, кроме китчевой эксплуатации китча, эти работы уже не являются. Но в чём нельзя обвинить организаторов — так это в неактуальности материала, так как тема китча — избыточно, чересчур, предельно своевременна, и потому бессмысленна.

Так например, работа Анны Глазун «Козлик и зайчик» представляет собой изображения котят, сопровождённые подписями “козлик” и “зайчик” соответственно. Художница описывает процесс создания: «...ты обнуляешь его фиксированный смысл, опустошаешь, потрошишь, и в конце концов слово освобождается. Происходит своеобразная трансгрессия». Но создатели мемов ежечасно производят подобного рода "трансгрессию", и уже не осталось в мире пользователей Интернета, которые не осведомлены о том, что все смыслы и образы — выпотрошены. Если китч — это лёгкий путь добычи дофамина, то выставка не привносит здесь ничего нового. Всё, что может сегодня дать современное искусство, уже представлено социальными сетями и масс-маркетами. Художник, всё ещё полагающийся на иронию и критику, не создаст ничего более саморазоблачающего, чем этно-опера «Князь Владимир» Игоря Матвиенко с Шаманом и Расторгуевым в Государственном Кремлёвском дворце. 

На Тверской совсем недавно было открыто выставочное пространство для экспонирования современного искусства художников из России и стран БРИКС: моногополярный совриск обладает всё теми же признаками китча. Здесь царит тот же Zeitgeist, искусственно симулирующий эстетический интерес к современной жизни. Более того, формальные признаки китча несут на себе выставки, показывающие творчество искренних сторонников СВО. На одной из последних вас встретит цифровой монохромный, будто одушевлённый памятник Пушкина, нацеливающий курок револьвера прямо на зрителя: маскулинный образ "нашего" парня, способного стать сильным, крутым и на этот раз первым выстрелить в Дантеса, эдакий герой боевиков конца 80-х, который вернулся, чтобы отомстить. В националистическом сердце, преисполненном суверенитета, нет места слабости в русской истории. Мы снова имеем дело с пародией на культуру, с её суррогатом и злыми двойниками. "Традиционные ценности" и консервативные образы сегодня — это китч, удобренный национальной символикой. Аниме-девочка, но с имперским флагом.

Основное противоречие времени заключается в том, что культурные марксисты и либералы всех сортов последние 30 лет активно способствовали демократизации вкусов и устранению элитарной культуры, но отчего-то не захотели бурно приветствовать власть главных генераторов китча: крупных бизнесменов и авторитарных лидеров. Популизм в культуре неизбежно стал популизмом в политике, а это цирковое искусство уже отчего-то никому не по душе. У всех этих процессов есть и своё земное божество, главная персонификация духа времени, его величество акселератор Дональд Трамп.