1. Синдром отмены реальности, или Редактура несовместимая с жизнью

Курсор на мониторе мигал с ритмичностью кардиограммы умирающего. Точнее, умирал здесь не пациент, а здравый смысл, а курсор лишь бесстрастно фиксировал время смерти.

Герман Владимирович Клеший, ведущий редактор отдела фантастики и фэнтези издательства «Единорог», медленно снял очки. Потер переносицу, где за двадцать пять лет работы образовалась глубокая, почти тектоническая морщина. В висках стучала тупая, привычная боль — профессиональный недуг человека, вынужденного ежедневно пропускать через себя тонны словесной руды в поисках хотя бы грамма золота. Золота не было. Были только шлак, пустая порода и бесконечные, безжалостные штампы.

На экране светился текст. Это была рукопись под номером 912 за текущий квартал. Автор, некий «Властелин_Теней_2004», прислал этот опус с пометкой «Срочно в печать, это бомба!».

Герман снова надел очки и с мазохистским упорством перечитал абзац:

«Алекс был простым парнем, ничем не примечательным, если не считать его невероятной красоты, от которой падали в обморок все девчонки школы, и скрытой силы, бурлящей в его жилах как лава. Он поправил свою черную челку, скрывающую глаз с проклятой печатью, и усмехнулся. "Опять этот скучный мир", — подумал он, глядя на учителя, который объяснял какую-то чушь про физику. Физика была для слабаков. Алекс знал, что он рожден для большего. В его рюкзаке лежала древняя книга заклинаний, которую он нашел вчера на помойке, и она уже шептала ему о величии...»

— На помойке... — прошептал Герман, пробуя слово на вкус. — Книга заклинаний. На помойке. В Москве. В двадцать первом веке.

Он представил себе эту картину. Московская помойка, заваленная коробками от пиццы, рваными пакетами и пустыми бутылками. И посреди этого великолепия — древний гримуар в кожаном переплете, который никто из бомжей не сдал в макулатуру.

— Не верю, — вынес вердикт Герман. Голос его звучал глухо и устало, как скрип старого паркета.

Он выделил текст. Нажал Delete. Нет, этого было мало. Он открыл форму рецензии. Пальцы привычно затанцевали над клавиатурой, выбивая приговор:

«Уважаемый автор. Ваша рукопись отклонена. Причины: 1) Полное отсутствие логики повествования. 2) Герой — картонная функция с манией величия. 3) Стилистика на уровне сочинения семиклассника, пересмотревшего аниме. Рекомендация: попробуйте пожить в реальном мире хотя бы неделю. Поговорите с живыми людьми. Узнайте, как работают помойки. И, ради Бога, прекратите использовать слово "бурлящий" по отношению к крови, это медицинская патология».

Он нажал «Отправить». В комнате повисла тишина. Только гудел системный блок, переваривая очередной отказ.

Герман откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло, словно разделяя его скорбь. Ему было сорок два года. У него была ипотека на "двушку" в Бибирево, гастрит, начинающаяся дальнозоркость и аллергия на плохую литературу. А плохой литературы вокруг становилось всё больше. Она размножалась делением, почкованием, спорами. Казалось, каждый, кто освоил алфавит, считал своим долгом написать сагу о попаданце.

Дверь кабинета распахнулась без стука. В проеме возникла Леночка — секретарь, младший помощник и главное испытание для нервной системы Германа. Леночка была яркой, шумной и катастрофически позитивной. На ней была розовая кофточка с надписью «Princess», а в руках она сжимала новую стопку бумаги.

— Герман Владимирович! — прощебетала она. — Вы еще не ушли? Ой, как хорошо! Тут вам самотеком еще три шедевра принесли!

Герман посмотрел на неё взглядом инквизитора, у которого закончились дрова. — Леночка, — тихо сказал он. — У нас рабочий день закончился четыре минуты назад. Почему вы еще здесь? Почему вы несете мне это? — Ну как же! — она положила стопку на край стола. — Авторы просили передать лично! Вот тут, смотрите, «Хроники Нагибатора: Перерождение в Слизь-Убийцу». Говорят, это новый тренд! ЛитРПГ с элементами гаремника!

Герман почувствовал, как дернулся левый глаз. — Нагибатора... — повторил он. — Леночка, скажите, вы понимаете значение этого слова? — Ну... это когда герой всех побеждает! — она хлопнула ресницами. — Это когда литературу ставят в неудобную позу, Леночка. Вот что это значит.

Он встал, чувствуя хруст в коленях. Взял со спинки стула пиджак. Посмотрел на стопку «шедевров». — В шредер, — бросил он. — Что? — не поняла Леночка. — В шредер. Не читая. Я по названию вижу диагноз. Это неоперабельно. — Но так же нельзя! — возмутилась она. — Вдруг там новый Толкин? — Толкин не писал про нагибаторов и слизь. Толкин создавал языки. А эти создают макулатуру.

Он накинул пальто. Серое, тяжелое, пропитанное запахом метро и безнадежности. Замотал шею шарфом. — Я ухожу, Леночка. Если кто-то будет спрашивать — меня нет. Я умер. Эмигрировал. Ушел в запой. Выберите любую версию, которая покажется вам наиболее драматичной.

— Хороших выходных, Герман Владимирович! — крикнула она ему в спину, ничуть не обидевшись. Оптимизм Леночки был непробиваем, как сюжетная броня Мэри Сью.

Москва встретила его так, как умела только она в ноябре: холодным, липким дождем, смешанным со снегом и реагентами. Небо напоминало грязную половую тряпку, наброшенную на город. Фонари отражались в лужах мутными желтыми пятнами, похожими на гнойники.

Герман раскрыл зонт. У зонта была сломана одна спица, и он криво свисал набок, придавая Герману вид подбитой вороны. «Символизм, — мрачно подумал он. — Вся моя жизнь — это сломанный зонт. Вроде и защищает, но выглядит убого и постоянно протекает».

Он шагнул в поток людей, текущий к метро. Толпа. Биомасса. Статисты. Профессиональная деформация Германа Владимировича заключалась в том, что он не мог просто смотреть на мир. Он его читал. И текст этот был чудовищно плох.

Вот идет мужчина в дорогом пальто, но в грязных ботинках. «Несоответствие образа. Автор хотел показать статус, но забыл про детали. Персонаж недостоверен».

Вот парочка студентов, целующихся под козырьком подъезда. «Банально. Сцена "Романтика под дождем". Стр. 45 любого женского романа. Диалоги наверняка состоят из междометий и смайликов».

Вот женщина с тяжелыми сумками орет на ребенка. «Бытовой реализм. Чернуха. Перебор с негативом, читатель закроет книгу на второй странице».

Герман спустился в подземный переход. Пахнуло жареным тестом, мокрой псиной и дешевым табаком. Его фамилия — Клеший — была его проклятием. Отец, филолог-неудачник, любил рассказывать байку, что их предки были французскими дворянами Cliché, бежавшими в Россию от революции. — Мы — Эталоны! — гордо говорил отец, поднимая рюмку водки. — Cliché — это стереотип, оттиск, печатная форма! Мы — основа всего!

«Мы не основа, — думал Герман, проходя через турникеты метро. — Мы — копии. Мы — заезженные пластинки. Я — редактор, который всю жизнь правит чужие ошибки, но не может исправить свою собственную жизнь».

Вагон метро был набит битком. Час пик. Пятница. Все едут домой, чтобы напиться, забыться и в понедельник начать этот цикл заново. Герман зажат между тучным мужчиной, пахнущим чесноком, и старушкой с тележкой, которая, кажется, везла в ней кирпичи.

Он закрыл глаза. В голове всплывали строки из сегодняшних рукописей. «...Его меч, длиной в два метра, сверкал...»«...Она посмотрела на него своими фиалковыми глазами, в которых плескалась вечность...»«...Система сообщила: Вы получили уровень Бог...»

— Господи, — прошептал Герман в воротник пальто. — Почему люди не могут писать о том, что знают? Почему бухгалтер из Сызрани пишет про эльфийских принцесс? Почему школьник пишет про гарем суккубов? Это же эскапизм. Побег. Мы все бежим. И я бегу. Только они бегут в фантазии, а я — в Бибирево.