Кендзяку часто думал о себе, как о тени божества. Он не был человеком. Но и проклятием в обычном смысле — тоже. Его существование давно вышло за рамки понятий. Он был памятью, обличённой в плоть, волей, которая не знает конца. Полубог, что никогда не рождается и никогда не умирает.

Века за веками он одевал себя в новые оболочки, менял имена и лица, но суть оставалась прежней. Люди старели, умирали, забывались. Он — продолжал. Его долгий путь был как монотонный ритуал: смерть, исследование, новая жизнь в чужой плоти. Сначала это было захватывающе. Потом привычно. А затем — утомительно. Вечность, обернувшаяся пустотой.

Он создавал жизни, скрещивал, выводил особый вид людей. Девять картин смерти – его личное достижение, величайшее творение, девять безмолвных шедевров, ставших лишь уродливыми набросками, неспособными превзойти создателя.

Его проклинали, клеймили позором клана Камо, но кто из них понимал, что каждая жизнь, принесённая в жертву, была новой возможностью создать что-то исключительное?

Новый мазок краски на огромном полотне — картина. Каждая судьба — фрагмент мозаики. Сколько тел он перепробовал? Сколько раз оставлял позади своё прежнее «я»? Никогда не считал. Память его плоти была коротка, но его разум — вечен. Он создал детей. Да, именно так: детей. Не людей, не проклятья, а сосуды для будущего. Юджи — венец его экспериментов, невинный ребёнок, способный вместить в себя силу, которая поглотит весь мир. И сколько бы Кендзяку ни лгал, что к мальчику он испытывал только интерес исследователя, где-то в глубине черноты теплилось странное чувство — гордость. И, быть может, даже жалкая тень отцовства.

Он устал. Устал от бесконечных экспериментов, от наблюдения за теми, кто рождался, любил и гас, не подозревая о его замыслах. Он не умел быть человеком — слишком чуждо для него. Человеческие чувства… Что они значат?

Но настоящим изломом стала Касуми.

Он нашёл её на Хоккайдо, в семье с редчайшим даром убеждения. Они могли склонить волю сильнейших, и потому были идеальным материалом. Он уничтожил их сам — изящно подстроил смерть так, чтобы девчонка поверила: виноваты маги. Оставил её в живых, сделал сиротой и вложил в сердце ненависть. Так он получил власть над её душой. Заключил пакт и превратил в удобную игрушку.

Она была всего лишь фигурой на доске. Ребёнком, которого он создал заново. Но годы шли, и девочка росла. В её движениях появилась гибкость, во взгляде — упорство. Она смотрела на него с обожанием, готовая отдать всё. Это забавляло. Он всё время держал её на поводке, игрался, испытывал, ломал и снова собирал, зная, что она не отвернётся. И в какой-то момент сам забыл, что этот поводок был лишь иллюзией.

Со временем он начал видеть в Касуми не инструмент и не игрушку, а нечто иное. Сначала — как привычку. Потом — как необходимость. Он не планировал желать её, но она окружила любовью — искренней, без остатка. И впервые за века он задумался: разве проклятие, обречённое на вечность, должно всегда оставаться одиноким?

Он позволил себе взять её, когда-то давно, думая, что это очередное доказательство его власти. Но память сохранила всё: её дыхание, мелкую дрожь тела, холодные руки на его плечах, еле сдерживаемый стон, когда впервые заполнил её. Проклятие не умеет восхищаться. Но он — восхищался. Она была его созданием — и в то же время не принадлежала ему. Она принадлежала только себе, и именно это делало её ещё более желанной.

Кендзяку всю жизнь жил, придерживаясь своих принципов. Смертельная Миграция, возвращение Сукуны, золотой век магии — всё шло по плану. Мир должен был измениться и подчиниться ему, превратиться в то, каким он его видел: человечество, очищенное хаосом, освобождённое от слабости. Кен поставил на кон всё и тут она, человеческая девчонка, которая рушила всё, что с таким трудом выстраивалось. Она была переменной, которую он не мог вычислить. Слабостью, которую не мог признать.

И всё же она осмелилась уйти. Осмелилась променять его на Шестиглазого ублюдка. Сатору Годжо был воплощением всего, чего Кендзяку ненавидел. Сила, соединённая с человечностью. Баланс, которого сам Кендзяку так и не смог достичь. Он мечтал раздавить его, лишить силы и рассудка, запереть во всех темницах сразу, стереть совершенство, которое он воплощал собой. И от того, внутри закипало нечто тёмное. А теперь он отобрал и его Касуми.

Да, Кендзяку знал, что она носит ребёнка, но она так тщательно это скрывала, что порой хотелось остановить её и сказать – прекращай этот фарс. Он слишком хорошо её знал, слишком хорошо чувствовал. От запаха до каждой перемены настроения, когда говорила правду, а когда обманывала. И беременность не стала исключением, он и сам когда-то испытал подобное, будучи в теле женщины. И всё же позволил ей решать самой, позволил ей лгать, дал иллюзию свободы. Ему было интересно наблюдать: куда это приведёт?

После отправился в Америку и сам отыскал младенца с Элиной, которая давно сбежала из-под его контроля. Найти их оказалось проще, чем он рассчитывал: Касуми пыталась скрыть следы, но оставила их слишком явными, как кошка, прячущая котёнка, но не способная обмануть хищника.

Он стоял скрытый в тени высоких сосен и наблюдал, как Элина качает совсем крошечного мальчика, в котором увидел то, чего Кендзяку никогда не видел у своих детей, у бесконечных сосудов, что он лепил веками. В нём было завершённое равновесие. Не просто сила, не потенциал — гармония.

Кендзяку ведь всю жизнь искал её: союз проклятия и человека, чтобы рождалась сущность нового уровня. Поколениями, жертвами, экспериментами он пытался создать идеальное дитя. Но всегда получались уродливые тени, либо слишком слабые, либо слишком нестабильные.

И это злило больше всего. Ирония судьбы: его не создал Кендзяку. Он родился не от проклятых духов, а от самой жизни. От союза женщины, которую он считал своей, и врага, которого ненавидел больше всех.

И только потом Кендзяку понял, что его величайшая ошибка не в том, что пощадил Годжо в Сибуи, не в том, что недооценил силы Сукуны. Ошибка была в том, что он оставил её. Поверил, что она принадлежит ему, и позволил ей принадлежать другому. Ревность грызла, сводила с ума. На языке стоял горький привкус, во всём теле — чувство жжения, будто сама вечность обратилась в боль. Он хотел убить Касуми, стереть её отродье с лица земли, мечтал, чтобы Сукуна растоптал самодовольного шестиглазого шамана. Хотел вырвать чужие воспоминания, разрушить мир до основания. Но не сделал. Попросту не смог.

Кендзяку громко рассмеялся, провёл рукой по лицу, замотал головой. Каким же жалким он стал. Проклятие, измученное человеческими чувствами. Он тяжело выдохнул и осел в старом кресле, откинув голову на спинку. Никогда бы он не подумал, что способен чувствовать боль.

Отбросив всё лишнее, он всё же нашёл её.

Ночь давно укрыла руины Синдзюку, а редкая для Токио декабрьская метель мягко кружила в воздухе, укрывая улицы белым покрывалом. Касуми остановилась в небольшом отеле, в конце длинного коридора, в тесном номере с узкой кроватью. Для неё это было привычно: скромное убежище, где можно спрятаться. Но от кого? Если пряталась от него, то наверняка понимала — он всё равно найдёт.

Касуми спала посреди кровати, обняв одеяло; подушка валялась на полу, волосы чёрной волной растеклись по белоснежной простыне. Она тихо дышала, но веки тревожно подёргивались — очередной кошмар.

Кен опустился рядом, осторожно провёл пальцами по линии её лица, очертил контур губ. Касуми сморщилась, но не проснулась, лишь перевернулась на бок. Он вглядывался в каждую черту, будто вновь пытался запечатлеть её в памяти. Его Касуми. Та, которую он создал собственными руками. Он знал — пришёл прощаться. Гадкое предчувствие, когда находишься на пике триумфа. С самой высоты падать всегда больно, но не это ли шанс осознать свои ошибки, переродится и начать всё сначала?

Горько усмехнувшись, он поднялся и уже потянулся к ручке двери, когда она зашевелилась. Веки дрогнули, глаза расфокусированно скользнули по комнате. Увидев его, Касуми резко подтянула одеяло к груди, прижалась к холодной стене и метнула злой взгляд.

— Что же ты так реагируешь на меня? — спросил Кендзяку. Видеть её реакцию оказалось больнее, чем он мог себе представить. Недоверие и обида. Что ж, он заслужил.

— Что ты здесь делаешь? — прошипела она и ещё сильнее сжалась, заметив, что он сделал шаг ближе.

— Хотел лишь попрощаться…

Он сел на кровать и придвинулся ближе. Касуми выжидающе молчала, меряла взглядом. Ждала подвоха. Но он устал скрываться за маской.

— Моя девочка… — прошептал Кендзяку и осторожно взял её лицо в ладони. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но он удержал. — Не вырывайся. Я не причиню тебе вреда.

— Чего тебе? — холодно бросила Касуми. Серые глаза вспыхнули гневом, в котором отразился он сам. Кен слегка улыбнулся и большим пальцем провёл по пухлым губам, стирая следы сна.

— Хочу, чтобы ты выслушала.

— Не хочу тебя слушать, ты достаточно мне наговорил в Сибуе.

— Как всегда упёртая.

— А ты мерзкий.

Он хмыкнул, будто смиряясь:

— Какой есть. И ты меня такого любила.

— И пожалела об этом.

Ещё один удар под дых. Значит пожалела…

— Что ж, надеюсь, что переспав с Годжо, ты не разочаровалась в нём.

— А тебя это так сильно волнует?

Смотрит остро, пристально. Уловила суть его мыслей.

— Уже нет, — соврал он.

— Тогда зачем ты здесь?

Он наклонился ближе.

— Чтобы сказать: ты разрушила меня. Превратила в жалкую пародию проклятия. Ты сама не осознала, что, выбрав Годжо, поставила себя под удар в Сибуи. Я хотел убить тебя, задушить собственными руками. — Он сжал её лицо сильнее, и в его взгляде мелькнула боль, граничащая с яростью. Но, встретив её испуганные глаза, вдруг понял — не сможет. Ослабил хватку и шёпотом добавил: — Знаешь… я видел твоего сына.

Касуми дёрнулась, вцепившись в его запястья.

— Что ты..?!

— Шшш… — Он оборвал её, прижав к себе. — Я не тронул его…

— Тварь!

Он проигнорировал её обзывательства, продолжив говорить:

— Я ведь всё знал, Касуми… Я мог снова лишить тебя свободы, снова подчинить, манипулируя жизнью твоего сына. Мог и Шестиглазого поставить на колени, но я… — он замолчал. Снова взял её лицо в ладони и замер. Слёзы струились по щекам, собираясь у его пальцев. Кендзяку впервые увидел, как она плачет. — Я не смог так с тобой поступить.

Склонившись к ней, Кен мягко коснулся влажных губ. Он целовал медленно, всасывал поочерёдно, то верхнюю, то нижнюю губу. Нежными движениями проник в рот, обвёл языком её язык, задержался на выходе и отстранился. Снова залюбовался ею. Красивая. Родная. Его.

— Зачем… — вырвалась с отчаянием у неё, — зачем ты снова это делаешь?!

Хмыкнув, Кендзяку смахнул её слёзы.

— Прощай, Касуми.

— Куда…

Она не успела закончить, когда Кендзяку уже вышел из номера. Вместе с ней, он оставил за спиной ту часть себя, что ещё могла цепляться за человеческое. Шум метели заглушил дыхание, и в этом гуле он впервые ощутил, что остался один. Совсем один.

Как же было парадоксально — на пике силы, когда всё задуманное было в шаге от воплощения, он познал пустоту. Годы манипуляций, бесконечные тела, сотни жизней, принесённых в жертву плану… всё обернулось тяжёлым грузом.

Поэтому он поддался на шутки Такабы. Криво улыбнулся, пообещал, что выиграет у него. Но в глубине души уже знал: бороться не будет.

Он сдался.

Сдался тогда, когда настоящий, искренний смех сорвался с его уст. Красная дымка перед глазами плыла, забирая последние секунды жизни. Он наконец-то свободен и когда-нибудь возродится снова, чтобы прожить совершенно другую вечность.

***

Касуми долго сидела неподвижно, не решаясь даже вдохнуть глубже, будто тело ещё не успело догнать сознание. Дверь за Кендзяку закрылась, и вместе с его уходом в комнате воцарилась пугающая тишина.

Зачем он приходил? Зачем сказал всё это, зачем снова вскрыл старые раны, которые она с таким трудом пыталась залечить после Сибуи? Ненависть и обида на Кендзяку не отменяли главного — он был частью её жизни. Слишком близкой, слишком болезненной, чтобы просто вычеркнуть. Касуми противоречила сама себе, но разве можно изгнать из сердца то, что когда-то любило слишком сильно?

После битвы Годжо с Двуликим один из учеников Сатору нашёл её и сообщил, что Кендзяку мёртв. Касуми долго молчала, не сразу понимая, что это значит. Тот, кто жил веками, кто казался неуязвимым, кто играл чужими судьбами - больше не существовал.

Она пошла туда, где его настигла смерть. Касуми опустилась рядом с изувеченными останками и закрыла глаза. В груди стало тесно и больно. Столько лет он был рядом… и всё же в этот миг она ощутила только одно: это конец.

Касуми осторожно провела ладонью по холодной коже его руки и едва слышно прошептала:

— Ты ведь сам выбрал так закончить, да?

Оставить его здесь она не могла. Решила похоронить, как велят традиции. Не потому, что он этого заслуживал, а потому, что только так могла обрести своё собственное спокойствие.

Огонь разгорался. Языки пламени поднимались к небу, превращая в пепел всё, что когда-то носило имя Кендзяку. Касуми стояла неподвижно, пока костёр не поглотил его окончательно. И лишь тогда опустила голову и сказала:

— Прощай.

Пламя постепенно угасало. Касуми дождалась, пока огонь не обратит тело в прах, который вскоре развеется над ночным Токио. Лишь тогда она достала телефон — единственное, что связывало её с тем, что действительно имело значение. Нужно было услышать голос Элины, убедиться, что там, далеко, всё спокойно. Что Наото в безопасности.

Она набрала номер и поднесла телефон к уху.

— Алло? — откликнулся знакомый голос.

— Вы в порядке? — спросила она сразу, без лишних приветствий.

На том конце повисла короткая тишина, затем донёсся мягкий, успокаивающий вздох:

— Всё хорошо. Мы дома. Наото уже спит — устал после целого дня в парке.

Касуми закрыла глаза и впервые за весь день позволила себе облегчённый выдох. Напряжение отпустило, словно тугой узел распустили у неё в груди.

— Хорошо, берегите себя.

— Конечно, — ответила Элина, будто чувствуя её состояние. — А ты? У тебя всё…?

Касуми взглянула на угли, ещё тлевшие среди руин, и крепко сжала губы.

— В порядке. Всё наконец-то закончилось.

— Тогда возвращайся скорее. Наото соскучился.

Касуми коротко хмыкнула.

— Скоро приеду и на этот раз — надолго.

Экрана погас, и Касуми ещё несколько секунд держала телефон в руках, словно боялась потерять тепло чужого голоса.

— Совсем скоро я буду дома, — прошептала, подняв голову к небу.

Дни покатились быстрее рядом с Сатору, которого приходилось буквально вытаскивать из апатии. Сёко попросила Касуми заняться его восстановлением, но она и представить не могла, насколько это окажется тяжело. Настоящего Сатору она не знала: прежде видела лишь привычную маску — уверенность, дерзость, силу. А теперь перед ней оказался другой человек, сломленный, лишённый желания жить. То, что раньше было тщательно спрятано, теперь вырвалось наружу.

Когда приходили ученики, он прятался за привычным фасадом — шутки, беззаботная улыбка, показная лёгкость, чтобы они не тревожились. С ней же — скупо бросал слова, будто каждое давалось с усилием. Но вот с Сёко… кажется открытым. Но она и не пыталась занять её место, их связывало общее прошлое, множество тёплых и горьких воспоминаний. И тогда в голову невольно приходила мысль: а она-то кто для него? Что значит её присутствие?

Правильно ли оставаться рядом сейчас? Она сделала всё, что должна была сделать, искупила свою вину и, казалось, могла уйти. Вернуться к сыну, которого уже слишком долго не видела. Потеряла годы его детства, потеряла множество улыбок, радостных мелочей, мгновений, что не повторить. Разве она имеет право терять ещё больше?

И всё же… Сатору. В нём было нечто, что не отпускало, притягивало вопреки здравому смыслу. Да, он был отцом Наото. Но захочет ли сам Сатору стать ему отцом? И главное — она ли та, кому суждено оставаться рядом? Или её роль была лишь временной — поддержать, пока он не встанет на ноги, а потом уйти, оставив его тем, кто действительно имеет право быть частью его жизни?