Я провёл три месяца в пути. Три месяца до встречи с цивилизацией. Откуда мне это известно? Считал рассветы и закаты. Сутки в этом мире, кажется, по терранскому образцу. Разумных существ встретил через день после своего сигнального огня. Какой-то нищий на коне с оружием, которое можно было бы принять за древний египетский хопеш, если бы не его более круглая боевая часть, напоминающая серп.

Аракх (то, что затрофеил Фулгрим)

Клинок откровенно гроксово дерьмо, жалкий кусок металла. Но его обладателем был человек, похожий на одного из сыновей моего брата Хана, но дикарь, явно не ведающий блага прогресса. Пройдя через всю память Фулгрима, я стал считать себя им и других примархов своими братьями. Так легче.

Век смертного и примарха во времена Великого Крестового похода и начала Ереси Хоруса — это совершенно разные вещи. Тем более что от памяти смертного осталось не так уж много. Океан личности Фулгрима поглотил обломки моей прошлой личности, того, кем я был, больше нет. Но и Фулгрим уже давно не тот, кем был, учитывая всё то, что принесла мне моя первая жизнь, а именно знания того, что будет и, гораздо важнее, что было. Отец, Эрда, Лоргар, Тёмные боги и... всё это было слишком много даже для примарха. 

Однако я совершенно определённо нахожусь не на Чогорисе.

За одним последовали десятки. За десятком дикарей меня гонял уже мелкий, но так называемый кхаласар. Они преследовали меня и загоняли как дичь… Ну, это они так полагали до определенного момента. Информацию о дотракийцах узнал оммофагией — сверхчеловеческий организм примарха и их отпрысков позволял пожирать определённые участки мозга и получать разрозненные, но данные. В основном мусор, но это помогло мне хотя бы изучить их язык. И я, хе-хе, взял языка. Дальше был вдумчивый допрос, оммофагия не была избирательна в плане информации, и воспоминания о том, как дикарь сношает очередную рабыню, мне была неинтересна. А вот о том, что вокруг есть — да. Города государства Залива Работорговцев, Валирия и другие названия наталкивали на очень интересные мысли. Прежде всего, мне невероятно посчастливилось. Могло и просто на дикий мир смерти занести, да любой Имперский мир в итоге, вероятно, стал для меня могилой, только если... Я помнил то, что все примархи имели псайкерский потенциал, но только Магнус развивал его всерьёз, другие не использовали или использовали интуитивно. Сила Фенриса, варп подери. 

Возможно, я и приобрёл от Фулгрима несколько пудов гордыни, но до определённого момента не видел в псайкерских способностях ничего предосудительного. Прошлый я... опасался псайкерства, причём по смешной причине, он боялся мутаций и уродства. Наглядевшись на Магнуса, он не развивал свой потенциал. Хотя совершенно точно интуитивно понимал изъяны. Видел слабые места и... мог это использовать. В качестве примера можно привести следующий факт: я знал, что если нанести прицельный и тщательно рассчитанный удар в строго определённое место мраморного блока, то отколется ровно столько мрамора, сколько требуется и так с десяток ударов, пара стандартных терранских часов времени и прекраснейшая статуя готова. Так же в бою. Но это было всегда на уровне интуиции, смутных прозрений и не было активным, скорее пассивным и ситуативно срабатывающим умением.

И я их использовал. Силы Псайкера. Разумеется, я обратился к тому, что показалось мне наиболее привлекательным для меня нынешнего. Биомансия. Я уже давно сократил свой рост до просто высокого человека. Прошлый я знал, как это сделать, но почти не пользовался, потому что блистать в образе великана проще, чем кем-то ростом со смертного. Я — Фулгрим — помнил это, потому что каждый из примархов был обладателем идеальной памяти, и даже вскользь услышанное и прочитанное было мною запомнено, забыть это было практически невозможно. Перестав играть в догонялки с дикарями. Убивать их, конечно, было весело, но быстро наскучило. Псайкерство — довольно интересное занятие, теперь я понимаю брата Магнуса и его одержимость знаниями по колдовству. А то, что я теперь могу исправлять несовершенство и изъяны тел, так же изменять своё тело, пусть и особой осторожностью, лечить союзников или сразить врагов элегантным взмахом руки? Воодушевляло.

Кхаласар, который я разгромил, сопровождал небольшой табор. После того как я бросил женщинам убитых мною дикарей мешок с отрезанными косами их мужей и хозяев, ведь женщины часто, точнее почти всегда, были собственностью дикарей, я прошёл к их обозу и забрал все деньги. Их было немного, но достаточно, чтобы начать новую жизнь.

Повернувшись, я произнёс: 

— Всё остальное отныне принадлежит вам, вы все свободны! — произнёс я, указывая рукой на шатры, оружие, коней и содержимое обоза. — У вас у всех теперь есть шанс на свободу. Но хватит ли у вас духу, чтобы сделать первый шаг? — сказав это, я взял свою волокушу и потащил её, даже не взглянув на этих людей. Я сделал для них больше, чем должен был.

По всей видимости, эти люди станут жертвами грабежа и порабощения со стороны первых встречных дикарей-дотракийцев, но, откровенно говоря, мне было всё равно. Даже на тот факт, что там были дети. Учитывая их злые взгляды, друзьями мы не станем никогда. Меня благодаря моей жизни в качестве Фулгрима практически не трогало подобное. По моему приказу бывало, что сжигали целые миры, а тут кучка дикарей, культура которых — рабовладение и грабеж. Их мужья пытались лишить меня жизни или взять в рабство, и пусть они будут благодарны, что я не предал смерти их всех.

В ближайшей деревне народа, называемого лхазаряне, я выгнал кузнеца из его мастерской и в течение двух дней занимался тем, что переплавлял металлолом, собранный мною с дотракийского отребья. Это было то же занятие, которым я занимался раньше, то, в чём я постоянно соревновался с Феррусом.

Воспоминания о брате вызвали у меня печальный вздох. А то, что произошло после, всё то безумие, которое я совершал, клонируя Ферруса, прося прощения, пытаясь переманить его на свою сторону и снова убивая — всё это было слишком сложно для меня.

Помимо денежных средств, в обозе я обнаружил карту, представляющую собой пергамент из кожи, богато украшенный драгоценными камнями. Точность отвратительная, больше как предмет искусства, слабое исполнение, на мой взгляд, но лучшего найти я вряд ли сумею, дотракийцы ориентировались по солнцу и звёздам. Я знал их ориентиры, но карта была больше как предмет интереса. Это единственное, что было и полезно, но в то же время эстетически приятно внешне. Я был окружён красивыми вещами и людьми со времён, когда поднял свой родной Кемос из той пыльной ямы, где он был. Теперь я снова в той же ситуации, но с опытом, которого у него не было ранее, и знаниями, которых тогда не хватало. Впрочем, становится правителем планеты я не собирался.

«По крайней мере, до тех пор, пока не станет ясно, насколько далеко я от Империума». — подведя черту, подумал я.

Люди не решились последовать за мной, изъявив желание служить мне, как я того опасался. Мне не требовалось обременять себя в своём стремлении к цивилизации, ибо там, куда я направляюсь, меня ожидает окружение, более достойное моего положения, нежели общество дикарей, погрязших в невежестве. К слову, подобные картины — ещё одна причина отказа от оммофагии в пользу старого доброго допроса. О! Как же меняются гордые дети Ваэс Дотрака, когда я использую все свои познания в причинении страданий. Выдохнул от воспоминаний, задумчиво размышляю: видимо, слияние не обошлось без последствий, ведь нормальные люди не будут думать о бесчеловечных пытках живых людей. Хотя отчасти мне развязывало руки то, что я видел, пожирая их мозги. Даже у Конрада были пусть и довольно спорные, но до поры до времени приемлемые методы. В то время тут было насилие ради утоления своей жестокой дикарской натуры. Я принимаю жестокость ради повышения своего мастерства боя. Умереть в бою для пленника всяко лучше, чем быть зарезанным, как скотина.

О конвенции о правах человека забыли в Империуме, хотя Отец всё же налаживал в этом направлении мосты, однако прошедшие века не сделали человека человечнее, а эпоха Долгой Ночи всё лишь усугубила. Слабые не выжили. А тут о каких-либо правах человека даже не задумывались. Тут правила сила, не больше не меньше. За подобными философскими рассуждениями и прошел мой путь. Впереди меня ждал город Мирр.

По дороге я всё же задержался. В уже упомянутой кузне. Выковать что-то лучшее, чем то, что было, из того мусора, что я взял. Не смог удержаться от творения. Искусство кузнечного дела было страстью. Страстью, которая всегда была в груди меня, Палатинского Феникса. Честно, не следил за временем, а вошёл в раж. Горечь, обида и страхи ушли. Даже показалось, что это укрепило моё расшатанное сознание. Впрочем, так оно и было. Мне стало легче. Лучше секса, это точно. Местные так вообще обалдели, когда я вышел к ним. Видимо, я всё ещё был в кураже, фонтанируя силой примарха на округу. Других причин не могу найти для того, что: клинок, что у меня вышел, был произведением искусства, матово-черное лезвие клинка, пригодного как для рубки, так и для колющих ударов, полуторный — для моей настоящей формы одноручный. Крестовидная гарда в виде крыльев была напоминанием о прошлом. К сожалению, оплетку для рукоятки в кузнице я не нашёл.

— Господин! — обратился ко мне недавно вышвырнутый из собственной кузни человек. Дотракийцы знали порой несколько языков, отчего я понимал кузнеца. — Прошу простить меня, — он бухнулся на колени. — Милостивый господин.

— За что простить тебя, добрый человек? — настроение было отличным, а мне даже было интересно, что он скажет.

— Я возносил хулу на вас, когда вы заняли мою кузницу! Мне нет прощения, господин! — в этот момент он достал кинжал, но я перехватил его. Отчего, видимо, поразил всех вокруг ещё больше — вся деревня уже была вокруг нас и тоже рухнули на колени и лбы в песок.

В первое мгновение мне хотелось взять кинжал и вырезать язык посмевшему порочить меня за моей спиной смерду. Но я быстро взял себя в руки, понимая, что, потакая своим старым привычкам и желаниям... постоянно, то быстро стану тем, кого презираю. Служить Хаосу я не желаю, огрызок памяти смертного явно дает понять, что это плохая идея. Да и все уродство служителей Губительных Сил вызывает во мне острое чувство отвращения. Ведь именно человек в своей форме ближе всего к идеалу, а не многоглазые, многорукие чудовища с щупальцами. Вспомнились механикус. Закостенелые, неспособные выйти за рамки и творить.

Правила должны быть, но горизонт не увидеть, если лишить себя зрения. Отец использовал их, и я совершенно точно знал, что рано или поздно он бы отобрал у них монополию, жаль, что нам нельзя было воевать с этими фанатиками. Вдвойне жаль, что Отец не посвятил нас и не уберег от губительного пути. Для него мы все были глупыми, ничего не осознающими детьми. Многое ли вы обсуждаете всерьёз с детьми? Все ли им объясняете во всех подробностях? Каждый запрет? Каждое правило? Возможно, поясни он нам хотя бы Никейский эдикт... Я посмотрел на этих людей, все ещё ожидающих на коленях. У меня возникло довольно много вопросов к тому, кто я? Возможно ли...? Я сосредоточился на самых свежих воспоминаниях до того, как попал сюда. На этот мир. Но там было пусто! Как я раньше не заметил? После смерти Ферруса и своего образного запоя я не помню практически ничего. Смутные образы, видения, крики и смех. Что это? Когда именно был взят образец для клонирования? Возможно, именно, что после смерти брата Ферруса, ведь именно Фабий Байл создал несколько клонов моего брата, которые также отказались перейти на сторону Хоруса, предать Отца и... мною были убиты, снова и снова. А дальше? Клинок. Лаэранский клинок и темнота. Образы неяркие, голоса, боль, печаль и пустота. Что было после того, как на меня в раздрае воздействовал демон из клинка? Был только один ответ. Картина. Душа была в картине.

В концертном зале свет погас. И смотрю на сцену, не смыкая глаз. Вот надежды луч, ворвался с боем мечник в зал. И в мимолетном взгляде. Он меня узнал.

«Неужели?..»

Помотав головой, я всё же решил вернуться к людям, что всё ещё были предо мной. Подобные уходы в себя начинают напрягать. Мог ли клон быть с браком? Сейчас не важно.

— Люди этой деревни! — произнёс я громко. — Я не бог, лишь путник, что заблудился на долгом пути.

Появились шёпотки, но быстро стихли под моим взором.

— Я долго шёл среди степей и многое пережил, сражаясь с проклятыми дотракийскими варварами. Их клинки, — выкованный мной меч поднял над головой. — Были перекованы в новый, лучший меч не для того, чтобы приносить горе и смерть людям, что честно трудятся, а тем, кто грабит и убивает. Я благодарен вам за то, что вы оказали мне радушный приём и дали мне возможность перековать клинки бандитов и убийц в клинок защитника и война! Спасибо вам!

Подойдя ближе к кузнецу: — Вот плата, — я вытащил две золотые монеты из кошелька. — И обрезки того, что осталось, тоже твоё. Благодарю тебя.

Речь моя произвела на людей неизгладимое впечатление, и они были не в силах подобрать слова для ответа. Кузнец принял монеты, словно во сне. И пока люди не опомнились, я уже покидал деревню.

Вскоре, благодаря моему острому сверхслуху, до меня донёсся гул голосов. Это произошло, когда я уже удалился от деревни на некоторое расстояние.

На две монеты, которые я передал, можно было приобрести корову и десяток овец. Теперь эта деревня может считаться зажиточной, если её жители не потратят всё на какую-нибудь глупость, например, на возведение статуи в мою честь. Я ещё слишком хорошо помнил Кемос и все те лишения которые нес мой народ. Местные не так далеко ушли от бедняг с моей умирающей родины. Впрочем Кемос был уничтожен, что тоже лежало тяжким грузом ошибок и сожалений на моём сердце.

По дороге у меня вновь было время подумать. Неужели я вырвался из картины, каким-то образом оказался в теле своего клона? Тогда откуда смертный, для которого всё вокруг и даже я сам в том числе лишь иллюзия? Возможно, мне никогда не суждено узнать ответов, но одно я знаю наверняка:

— Отец, даруй нам, своим заблудшим чадам, прощение. — произнёс я, сжав кулак. — Но и ты был не прав, ведь ты лишь человек. Могущественный, невероятно мудрый, но слишком долго находившийся на вершине и потому забывший, какого это быть у подножия трона.

Мой путь пролегал по оживлённому и хорошо охраняемому торговому тракту, вымощенному камнем, и вёл он меня в город Мирр.