Из цикла "Проект в России: 300 лет от Петра до наших дней"

Человеку надо чем-то жить. Посмотрим на ситуацию глазами такого человека, пришедшего вместе со своим племенем во второй половине первого тысячелетия куда-то в российскую центрально-европейскую среднюю полосу.

Собирательство не позволяет пережить здесь зиму, охота как основной способ существования тоже ненадёжна — это подсобные промыслы, а не основа жизни. Скотоводство, которое пришедшие сюда племена, разумеется, знали и практиковали, здесь также не могло стать главным укладом: лесная зона не даёт достаточных открытых пастбищ, а разведение скота в этих условиях с самого начала было привязано к земледелию — как источник тягловой силы для обработки земли и удобрения почвы, а не как самостоятельный способ прокормить семью. Поэтому основой хозяйства закономерно становится земледелие.

Но, в отличие от Европы, где сельскохозяйственный сезон длился 7–9 месяцев в году, здесь он был значительно короче — около пяти месяцев. За это время нужно было обеспечить семью продовольствием на весь оставшийся год.

Однако даже интенсивная работа — крестьянин в российской средней полосе, по существу, «пахал в три смены пять месяцев в году» — не устраняла риска неурожая. К этому добавлялась естественная убыль рабочих рук: болезнь или смерть кого-то из членов семьи означала потерю части необходимого труда. Требовался хотя бы минимальный механизм страхования от подобных потерь.

Здесь важен характер самой территории. Свободных от леса участков, пригодных для земледелия (ополий), было немного, и приходилось осваивать новые площади — вырубая и выжигая лес (подсечно-огневое земледелие). Такой участок оставался плодородным лишь 2–3 года, после чего требовалось готовить следующий.

Расчистка леса под пашню и защита от диких зверей и разбойников требовали совместных усилий, превышающих возможности одной семьи. Отдельное хозяйство, действующее в одиночку, оказывалось в этих условиях крайне уязвимым.

Из этой природной необходимости складывается объединение семей в общину. На данном историческом этапе она формировалась снизу, как союз ради выживания. Совместно расчищая землю и обеспечивая защиту, семьи вырабатывали и внутренние правила совместного существования.

Считается, что расселение славян в VI–VIII веках шло через мелкие, порой недолговременные поселения, обусловленные ролью подсечного земледелия, и только с развитием пашенного земледелия и использованием лошади происходит укрупнение деревень — до 7–10 дворов. То есть община в известном нам виде — не изначальная форма, а результат оседания и трансформации племенной структуры под давлением конкретной агротехники и ландшафта.

Так возникает новая социальная интеграция: складываются правила поведения, а необходимость согласовывать действия многих участников требует определенной модели управления.

Одним из механизмов такой модели управления — инструментом взаимного страхования — становится круговая порука. Урожайность оставалась очень низкой: всего «сам-два» или «сам-три», то есть из одного посеянного зерна можно было получить лишь два-три новых. Весь собранный урожай оставался внутри общинного мира и полностью подчинялся логике самообеспечения: никаких излишков для внешней продажи не существовало. Да и возможностей для такой продажи в отсутствие коммуникаций между разными общинами.

Первая, неизменная часть сразу откладывалась в семенной фонд — чтобы было чем засеять поле в следующем году. Из оставшегося часть шла на текущее пропитание конкретной семьи, но, поскольку урожайность балансировала на грани голода, общинники были вынуждены ссыпать долю зерна в создаваемые ими общие закрома.

Из этих мирских страховых фондов коллективно поддерживали те семьи, у которых случился локальный неурожай, пожар или падёж скота, — не из абстрактного милосердия, а из прагматического расчёта: если пострадавший двор погибнет зимой, весной община потеряет рабочие руки, необходимые для совместной расчистки нового участка леса, и это поставит под угрозу выживание всех остальных.

Здесь круговая порука выступает не как обязанность перед кем-то внешним, а как естественная система коллективного страхования и взаимовыручки членов одной общины.

Короткое лето требовало от крестьянина предельного физического напряжения — спать приходилось по несколько часов в сутки. Зима же, напротив, приносила долгие месяцы вынужденного домашнего простоя, когда световой день был коротким, а передвижения ограничены сугробами. Зимняя деятельность сводилась исключительно к натуральному самообеспечению внутри семьи: ремонту инвентаря, изготовлению одежды из льна и шерсти, поддержанию огня и заготовке дров.

Такой цикл — интенсивный летний труд, сменяющийся долгим зимним простоем, — по мнению ряда исследователей, повлиял на формирование неравномерного, аврального ритма труда, ставшего частью русской трудовой культуры. Подобные обобщения, однако, требуют осторожности, но нам важнее зафиксировать сам факт: модель поведения, сложившаяся в этих условиях, в принципе не содержала представления о прямой связи между личными действиями и будущим результатом — установка «делай, что положено, а дальше будь что будет» вытесняла идею планирования собственных шагов.

Есть и другое, менее очевидное следствие этого цикла. Продолжительный зимний период домашнего простоя, судя по всему, способствовал развитию устной сказительской традиции — былин, сказаний, обрядового фольклора: в условиях отсутствия практической деятельности на земле у общины оставалось время для развёрнутого устного творчества.

Считается, что эта традиция формировала образное мышление и способность оперировать масштабными картинами желаемого будущего, но при этом развивалась в значительном отрыве от повседневной практики пошагового достижения результата — отсюда сюжеты о мгновенном, «чудесном» изменении реальности («по щучьему велению»). Эта гипотеза нуждается в отдельном обосновании, но интересна для истории проектного мышления.

Долгий зимний период не ослаблял, а, напротив, укреплял и консервировал общинные институты. Летом, в период интенсивной работы, у людей физически не оставалось времени на совместные активности, поэтому вся социальная и административная жизнь общинного мира переносилась на зиму.

Именно в этот период собирались первые прообразы мирских сходов: решались поземельные споры, разбирались нарушения обычного права, устанавливались правила коллективного севооборота и — что особенно важно — проводился учёт запасов. Внутренние законы общины фиксировались именно зимой, на этот же период приходились главные общинные ритуалы — коллективные пиры (братчины), свадьбы, праздники.

При урожайности «сам-три» и полном отсутствии внешних рынков любой зимний кризис в отдельном дворе — пожар, болезнь работников — означал реальную угрозу гибели семьи. Общие закрома в этих условиях становились единственным инструментом выживания, а зависимость семей друг от друга приобретала абсолютный, ощутимый характер: община превращалась из сельскохозяйственного союза в систему взаимного страхования, где личная безопасность была возможна только через отказ от обособленности.

Сочетание пяти месяцев предельного летнего напряжения и семи месяцев зимней изоляции формировало наиболее рациональную для этих условий модель поведения. В условиях жёсткого дефицита времени любая ошибка была фатальной: если одна семья проводила эксперимент — пробовала другие семена или сдвигала сроки сева — и он проваливался, зимой вся община была вынуждена кормить эту семью из общих закромов. А, поскольку при низкой урожайности и отсутствии дорог накопить богатство или продать излишки было физически невозможно, любые индивидуальные сверхусилия теряли экономический смысл.

Долгая зима и общие запасы приучали человека к тому, что результат его выживания зависит не столько от личных усилий, сколько от его места в группе. Оптимальным становилось уклонение от личной ответственности и перенос её на уровень коллективного органа — мира, общинного схода. Человек стремился не выделяться из массы соседей ни в лучшую, ни в худшую сторону: так система гарантировала ему базовую зимнюю безопасность из общих амбаров; если же он пытался стать успешнее других, он выпадал из системы коллективного страхования и оставался один на один с долгой суровой зимой, что в тех условиях могло означать гибель.

Поведенческая модель «не будь хуже других, но и не смей быть лучше» была объективно оптимальной для этого начального, общинного этапа — периода, когда люди жили в изолированных общинах и внешней по отношению к ним власти ещё не существовало. Она обеспечивала эффективное решение задачи коллективного самосохранения в экстремальном климате при низкоэффективном и рискованном земледелии.

Так формировалась устойчивая модель поведения члена общины, основанная на трёх принципах: отказ от индивидуальной инициативы в пользу проверенных традиций, приоритет стабильности перед развитием и достижение личной безопасности через растворение в коллективе.

Важно и то, что сама эта модель поведения — «делай, что должно, и будь что будет» — в принципе не содержала представления о связи результата действий с будущим: люди действовали так, как заведено, оставляя итог на волю обстоятельств, а не на собственный расчёт.

Сайт книги в издательстве - здесь