Мега-выпуск, авторы напряглись, попаданцы поперли валом.

Виктор Гвор, Рагимов Михаил

АННОТАЦИЯ: Я прожил хорошую жизнь. И даже смерть удалось встретить достойно. Но судьба решила иначе.

Впереди вторая жизнь. В том же мире, в той же стране.

Но сейчас мне семь лет.

Я очнулся в зимнем лесу. Минус двадцать, ветер, ночь. Вещи, одежда и даже волосы отсутствуют. Зато остались знания и навыки, накопленные за первую жизнь.

Лучше такой шанс, чем никакого.

ПРИМЕЧАНИЕ. Перед нами разворачивается монументальное полотно, в котором смешались в кучу кони, люди, квантовая физика на коленке и неиссякаемые фантазии о величии пенсионного фонда РФ.

Главный герой — семидесятилетний дед-терминатор Владимир, коротающий старость за тем, что снайперски мечет двухсотмиллиметровые гвозди в забор, получает в подарок кнопочную «Нокию», которая на поверку оказывается квантовым дефекатором пространственно-временного континуума: в момент смерти прибор переносит сознание деда в прошлое, создавая ему новое тело из подножного мха и атомов.

Он перерождается в семилетнего лысого мальчика, который и в минус двадцать голыми руками ломает ели, трением за пять минут разводит костер на снегу и плетёт лапти. С первых страниц ясно, что даже если на него упадет метеорит, дед поймает его зубами и сдаст в пункт приема цветмета.

Читать все это тяжело из-за тяжелейшего информационного поноса. Диалог сына и отца — это не разговор родственников, это чтение технического регламента к машине времени вслух. Персонажи не живут, они работают дикторами авторских задумок.

Плюс геополитический реваншизм на пустом месте. Весь сюжетный замес держится на том, что один советский дед в теле первоклассника так мощно повлиял на историю, что НАТО самоликвидировалось, а Прибалтика с рыданиями приползла обратно.

Из плюсов, здесь нет ИИ. Нейросети обучены быть политкорректными, скучными и стерильными. Ни один ChatGPT в здравом уме не сгенерирует пенсионера, поедающего ухо дипломата под аккомпанемент бардовской песни, замешанный на рассуждениях о советских антресолях, «бабах с пирсингом» и лаптях из бересты. Это аутентичное, теплое, ламповое творчество живого человека из плоти, крови и обиды на пенсионную реформу.

На этом пожалуй и все. Если после разбора вам захочется прочитать сие творение - вы ценитель настолько тонкого юмора, что его не видно невооруженным глазом.

2. Эфиоп Ивана Грозного

Эдуард Тен

АННОТАЦИЯ: Наш современник приходит в себя в теле пятнадцатилетнего подростка. Чужое тело, чужое имя, чужой век. Он — чужестранец, найденный в степи, без памяти о том, кто он и откуда. Русь. 1540 год.

На престоле — малолетний Иван Васильевич. Мальчик-государь, за спиной которого дерутся за власть боярские кланы. Шуйские, Бельские, Глинские — они грызутся за регентство, за казну, за право говорить от имени государя. Смутные времена. Земля не знает, чьей она будет завтра, а люди — кому служить, чтобы выжить.

И в этот кипящий котёл попадает он — человек из будущего, в теле юнца, которого никто не ждёт и которому никто не рад. Ни имени, ни рода, ни заступника. Только голова на плечах — и знание того, чем всё это кончится.

ПРИМЕЧАНИЕ. Александр Сотников — капитан, журналист, пятиборец, знаток языков и просто «сын маминой подруги» — на скорости 90 км/ч ловит лобовое ДТП. Вместо валгаллы или хотя бы чести лежать в коме, его заносит в 1540 год в тело четырнадцатилетнего смуглого подростка в шелках.

Его подбирает в степи боярин Пронин, везущий обоз из Казани. Герой моментально начинает строить из себя восточного аристократа, мыться в каждой луже (демонстрируя невероятный уровень гигиены для Средневековья), презрительно отказывается батрачить, называет себя «Искандером из Эфиопии/Адала» и покоряет суровых казаков одним лишь загадочным взглядом. В первом же замесе наш юный гладиатор с одного броска убивает элитного татарина копьем прямо в глазницу, отжимает коня, лутает карманы с серебром и щедро одаривает казаков хабар-дропом, окончательно вводя их в транс величия собственной персоны.

Стиль напоминает протокол допроса, перемежающийся выписками из Википедии.

«Южные рубежи Московского царства превратились в безлюдную пустошь из-за непрекращающихся набегов…» — вот этот внезапный кусок реферата за 7 класс прямо посреди худлита выглядит как вставная челюсть.

«Порадовали» и диалоги. Они представляют из себя попытку изобразить «старорусский говор». Он в основном сводится к случайному раскидыванию слов «невместно», «токмо», «паря» и «вона», на фоне которых герои периодически шпарят вполне современными канцеляризмами.

Пунктуация хромает на обе ноги (куча пропущенных запятых при деепричастных оборотах), но откровенных орфографических кошмаров нет — текст хотя бы прогнали через Word.

Касательно происхождения текста: нет, это не ИИ. Это плоть от плоти аутентичное творчество живого человека с портала Author.Today. Нейросети обучены писать более плавно и без таких топорных клише вроде «дед — полковник КГБ, тренер по пятиборью, мама — сирийка».

Можно порекомендовать любителям 16-го века в истории России.

3. Бастион. Своя батарея

Левиафан Кейн, Арсений Громов

АННОТАЦИЯ: Я погиб под обстрелом, вытаскивая людей из завала. Очнулся в Севастополе, в теле лейтенанта Ладожина. Сентябрь 1854 года. До первой большой бомбардировки — три недели.

Мне приказано построить батарею у Четвёртого бастиона. В наличии две пушки, нехватка леса и матросы, доверие которых ещё придётся заслужить. Из будущего со мной только память и опыт войны.

Что ж, строить укрытия я умею. Вести разведку, вытаскивать раненых и готовить людей к бою — тоже. С остальным придётся разобраться на месте. Пока мои пушки могут сказать своё слово, а француз ещё не сказал своё.

ПРИМЕЧАНИЕ. Этот текст — просто бальзам на душу для фанатов передачи «Дикие строители» на Discovery. Описание узлов, верёвок, пней и косо забитых клиньев настолько детально, что я почти почувствовал запах свежей сосны и занозу в пальце. В плюс запишем и неприевшийся сеттинг крымской войны. А то прут без продыха одни попаданцы в ВОВ, а здесь прямо глоток чистого воздуха.

Стиль старательно косит под «Севастопольские рассказы» Толстого, но с примесью современного военного жаргона. Все эти «яти», о которых герой упоминает с благоговением, выглядят как попытка хипстера объяснить дедушке, что такое вейп. Диалоги боцмана Клочкова звучат так, будто он всю жизнь читал не устав, а цитатник Джейсона Стетхема для моряков XIX века. Грамотность — 9/10, стиль — 7/10 (за излишнюю затянутость и любовь к деталям уровня «чертёж гайки»).

Есть и минусы. Во-певрых, динамика ленивца под транквилизаторами. Друзья, до первой бомбардировки осталось три недели. Три недели! А мы две главы чиним одну несчастную повозку и обсуждаем, чьи сапоги чище — Панкратова или боцмана. Во-вторых, драматический плач по СМСкам. Герой страдает, что не может написать жене Ирине «жив». Парень, ты в 1854 году! У тебя под боком молодая, дерзкая вдова Мария, которая уже строит тебя, как прапорщик новобранцев, а ты переживаешь из-за отсутствия 4G?

Странным выглядит французский вуайерист. Французский солдат, который каждый день в одно и то же время вылезает в пролом стены, чтобы посмотреть, как русские мужики носят лопаты. Настоящие военные так не тупят. Его бы пристрелили на второй день просто из спортивного интереса.

В целом почитаем, посмотрим, что там автор дальше придумает.

4. Капитан Ивана Грозного. Нарвский нахал

Константин Градов, Тереньтьев Михаил Петрович

АННОТАЦИЯ: Инженер-судоремонтник погиб под балкой в сухом доке — и очнулся в 1558 году под Ивангородом: в ледоход, в чужом теле и в одном сапоге. Идёт Ливонская война, за рекой немецкая Нарва, а до кранов и техники безопасности ещё четыреста с лишним лет.

Можно было бы прижиться тихо: поклониться кому надо, заплатить кому положено и не высовываться. Но Роман всю жизнь чинил то, что сломано, а сломано здесь почти всё — от казённых судов до порядков на реке, по которой купцы ходят к морю. И у каждой такой поломки есть хозяин, которому она выгодна.

Руки у него инженерские, а язык — свой: длинный, громкий и говорящий не всегда вовремя. Желательно оставить целым его, и, по возможности, голову.

ПРИМЕЧАНИЕ. Наш современник, 38-летний инженер-судоремонтник Роман Сергеевич, пренебрегает техникой безопасности и ловит головой падающую балку в сухом доке. Вместо логичного морга он просыпается в 1558 году под Ивангородом. И ладно бы в теле царя или хотя бы зажиточного купца, но нет — вселение происходит по классическому тарифу «Эконом»: чужое тело, ледяная вода, шишка на лбу и всего один сапог, но выбирать не приходится. Роман мгновенно переименовывает себя в Романа Матвеевича и включает режим «Я у мамы инженер». За пару дней он:

1. Спасает плотника Федота из деревянных тисков настила, используя законы рычага и командный голос.

2. Отжимает выгодный госконтракт у местного олигарха средней руки — Луки Брагина. Контракт заключается в спасении утонувшей государевой лодьи с железом.

3. Поднимает судно со дна с помощью палок, упрямства, такой-то матери и вонючих бочек из-под рыбы.

4. Заключает сделку с суровой немецкой вдовой Мартой Вальд: меняет отремонтированный деревянный блок на элитную парусину.

5. Спасает эту самую вдову, её семейство и ларцы из горящей Нарвы, пока русские войска устраивают там «Fire Show» года. Попутно Роман красиво обгорает, заслуживая уважение сурового воеводы Лобанова и немой восторг спасенных немцев.

Тут у нас синдром Мэри Сью в телогрейке. Почему все вокруг — от опытных плотников до суровых воевод — мгновенно превращаются в послушных дебилов, стоит нашему инженеру открыть рот? «Ты прежде так не распоряжался», — говорит слуга Тимофей. И правда, вчера Роман был обычным местным дурачком, сегодня он командует спасательной операцией «МЧС», а все вокруг стоят, разинув рты, и шепчут: «Ох, силен барин, видать, головой знатно ударился!». Впрочем, ладно, это ворчание.

Хорошо дана эпоха. Пахнет навозом, мокрой псиной, тухлой рыбой и гарью. Обонятельный реализм на высоте. Читаешь и прямо чувствуешь, как чешется тело в нестираном кафтане.

Отсутствие мгновенной суперсилы. Герой страдает, кашляет речной водой, стирает ноги в кровь и обгорает, как шашлык на майские. Это бодрит.

Дадим автору шанс в следующих главах. Пока - сытно, остро.

5. Государев лекарь. Том первый

Павел Ремизов, Димитриос Пур

АННОТАЦИЯ: Андрей Вершинин был хорошим врачом, пока не сел в коляску с травмой, от которой не лечат. Он согласился на эксперимент — загрузить в свою память знания медицины, собранные поколениями учёных, но умер на процедуре и очнулся в 1707 году в мертвецкой московского гошпиталя, в теле девятнадцатилетнего поповича. Он знает о крови, заразе и боли больше всей Европы — и ни разу не держал в руках ланцет. В первый же день он видит то, чего не видит лейб-медик: богатого купца не лечат, а травят ртутью. Лейб-медик дал ему три дня на лечение. А на Новый год на «воскресшего лекаря» хочет посмотреть сам царь.

ПРИМЕЧАНИЕ. Начало бодрое. Очнутся в морге петровской Москвы - это сильно. Казалось бы, впору предаться панике и экзистенциальному ужасу, но у советского (зачеркнуто) российского врача от холода лишь одна мысль: «О, ноги работают, пошли кого-нибудь вылечим!».

Выбравшись из штабелей окоченевших трупов, герой моментально устраивает революцию в отечественной медицине: диагностирует отравление ртутью у купца Строева, посылает к черту кровопускания лейб-медика Штелля, кипятит ножи, моет руки хлоркой и стетоскопом из писчей бумаги слушает сердечные ритмы. Дальше — больше: отжимает себе палату, перевязывает шёлком артерии разорванному петардой бомбардиру прямо на глазах у Петра I, теряет здоровый зуб от царских клещей (чисто ради развлечения самодержца) и получает приказ «резать без крику». Заканчивается стартовый забег трагической встречей с родильной горячкой, местной повитухой-террористкой Матрёной и осознанием, что просвещение темных масс — это вам не в вену катетер ставить, тут и на костер со скуки отправят.

Да, есть темп, фактура, но написаному банально не веришь. Тотальная глухота окружения к магии. Понятно, что петровская эпоха — время суровое, но когда вчерашний мертвец встает со стола, начинает шпарить на беглом немецком и латыни, цитировать Галена вперемешку с химическими формулами хлора, все вокруг реагируют в духе: «Ну встал и встал, чо бубнить-то, иди щи хлебай». Серьезно? В XVIII веке за такие фокусы его должны были либо сжечь на Красной площади к обеду, либо сдать в пыточный Преображенский приказ еще до заката.

Плюс слишком кинематографичные рояли. Французский трюк со стетоскопом из свернутой латинской писульки прямо перед носом изумленных коллег — красиво, но пафосно до зубовного скрипа..

У героя напрочь отсутствует психологический шок от переноса во времени. Парализованный инвалид только что лежал под аппаратом ИВЛ, а через пять минут бодро скачет по сугробам, ни секунды не тоскуя по потерянному миру, интернету или элементарной туалетной бумаге.

С точки зрения языка — текст на удивление хорош. Стилизация под архаичную речь аккуратная: автор не перегружает текст бесконечными «понеже», «зело» и «такожде», но мастерски держит ритм короткой, но не ИИ.

Ошибок почти нет, пунктуация выверена, динамика сцен отличная. Единственная претензия — стиль местами балансирует на грани пересушенного протокола вскрытия, но для циничного хирурга это, пожалуй, даже органично.

Почитаем.

6. Хроники дома Сети

Елена Горелик

АННОТАЦИЯ. Брат и сестра, готовясь к чемпионату, выезжают потренироваться на улицах Москвы… и внезапно асфальт сменяется брусчаткой. Московское утро превращается в поздний вечер, ясное небо – в затянутое смогом, а вслед велосипедистам несется: «Freaks!» И с первых же минут ребята в прямом смысле слова вляпываются в крайне неприятную историю.

ПРИМЕЧАНИЕ. Двадцатидвухлетние близнецы Саша и Вика Кузнецовы, чьи тела «тренировки вытравили до абсолютной жесткости», решают раскатать свои титаново-карбоновые ягодицы перед Сочи прямо по Ленинградскому проспекту. Но суровый бог отечественной урбанистики сыграл злую шутку: мальчик моргнул — и Москва испарилась.

Вместо плитки Собянина под колесами материализуется аутентичный лондонский навоз образца 1894 года. Местная фауна в лице гопников викторианской эпохи мгновенно идентифицирует двух клоунов в красном латексе, завязывается неравный бой: главный герой виртуозно отбивается велосипедным насосом (Джеки Чан нервно курит в углу), после чего из тумана, словно рояль из кустов, вываливается инспектор Абберлайн. Затем раненых велотуристов конвоируют прямо на чай к доктору Ватсону. Тот смотрит в лупу, моментально ставит диагноз «вы хрононавты из XXI века» и наливает пострадавшей полтинник спирта.

Что понравилось? Конандойлевский сеттинг — прямо скупое мужское одобрение. Отстутствие ИИ тоже записываем в плюс — роман (немного монотонный) написан руками. С точки зрения элементарной школьной орфографии и пунктуации текст на удивление чист — кровавых слез из глаз не брызнуло, грубых ошибок почти нет.

Есть и минусы. Если на дворе 1894 год, у меня для автора плохие новости: в каноне Мэри к моменту возвращения Холмса уже благополучно скончалась (о чем Ватсон сухо упоминает в «Пустом доме»). Воскрешать ее ради того, чтобы она заваривала чай попаданцам... Ну так себе.

Ватсон у Конан Дойля — славный, храбрый, но слегка тугодумный армейский служака, оттеняющий гений Холмса. Здесь же добрый доктор смотрит на велосипед и синтетическую майку и через две минуты выдает: «Вы — люди из будущего!». Серьезно? Человек XIX века скорее решит, что перед ним циркачи, французские шпионы, умалишенные или порождения дьявола. Но Ватсон сразу делает вывод о путешественниках во времени.

В целом почитаем, что там Горелик придумает дальше. Викторианскую Англию мы любим, Конан Дойля перечитываем.

7. Партизан генштаба: Танненбергский капкан

Арсений Громов, Андрей Северцев

АННОТАЦИЯ. Здесь я капитан Глеб Рожнов. У меня есть рота солдат и опыт командира разведбата. Немецкие разъезды уже на дорогах и прячутся по лесам, но выбора нет. Надо привести империю к победе и спасти Самсонова, чего бы мне это не стоило.

ПРИМЕЧАНИЕ. Удивительно, но авторы не стали кормить нас отборным концентрированным навозом, как это принято по палате. Есть пара моментов, за которые книгу даже не хочется немедленно сжечь.

Во-первых, адекватная реакция окружения. Сцена в сарае с вахмистром Горбанем — это просто манна небесная. В 99% попаданческого чтива главный герой может хоть на гироскутере въехать в ставку царя и зачитать рэп, а все будут думать: «Ну, барин чудит после тифа». Здесь же старый служака мгновенно выкупает подмену по базовым маркерам (язык, карточные долги, манера общения). За это искреннее спасибо.

Во-вторых, Танненберг без лакировки. Авторы явно открывали исторические монографии, а не только статью в Википедии. Передача радиограмм открытым текстом — реальный позор штаба Ренненкампфа и Самсонова, и то, как на этом строится конфликт, выглядит бодро.

Наконец, экшен на дороге. Засада в кювете описана смачно, кинематографично и без лишнего пафоса: грязь, хруст костей, конская кровь и выбитые плечи.

Стиль - рубленый, телеграфный. «Я пошёл. Он посмотрел. В плече хрустнуло. Грязь была серой». Авторы отчаянно косят под Хемингуэя, перебравшего армейского спирта, но для боевика категории «Б» это работает. Динамика не провисает, текст не захлёбывается в соплях.

Есть ли тут ИИ? Стиль как бы намекает, но после обсуждения, мы так и не пришли к единому мнению, решили не ставить значок, надо посмотреть, что там будет дальше.