Море в тот вечер шумело громче обычного — будто спорило с музыкой из паба. Из дверей тянуло жаром, смехом и запахом пива, смешанного с морской солью. Каллен О’Райли стоял за стойкой, покачивая кружку, как будто дирижировал приливу. Пальцы его постукивали ритм будущей песни, которую он, как всегда, не собирался дописывать. 

Каллен унаследовал паб и дом, стоящие у самого края света — там, где море простирается далеко за горизонт. Паб скрипит, дышит, живёт своей жизнью: старые доски пола помнят больше тайн, чем сам хозяин. Здесь всегда играет музыка, гремят кубики настольных игр, и кто-то смеётся гораздо громче, чем дозволено приличиями.

Каллен ходит между столиков, словно дирижёр без палочки, и следит, чтобы настроение не упало ниже уровня прилива. Он знает каждого завсегдатая.

Иногда он берёт гитару и садится у двери, где ветер играет вместе с ним, — не ради чаевых, а чтобы не забыть, кто он есть. Каждую ночь он украдкой смотрит на музыкантов в углу бара — будто вот она, его настоящая жизнь, на сцене, а не то ярмо, что повесил на него отец. И хочется всё бросить.

С людьми он обращается, как с мелодиями — небрежно, но с азартом. Его присутствие всегда немного фальшивит, зато делает жизнь других громче. Он умеет очаровать с первой улыбки, а потом, не моргнув, пустить лёгкий ветер беспорядка в чужие дела. Не из злобы — из скуки. Возмутителям спокойствия ведь нужно движение, иначе они начинают ржаветь. Каллен вмешивается в судьбы, как музыкант в старую песню: меняет ритм, сбивает тон, но делает это с таким вкусом, что никто не решается остановить его.

Иногда, когда бар стихает и луна отражается в стаканах, он думает, что, может, и неплохо было остаться. Ведь если уж где-то и стоит застрять — то в месте, где каждое утро начинается с прибоя и запаха кофе без молока.