Карманный демон 

– Опять в чащу бегала? – ворчливо спросила матушка, продолжая месить тесто на пироги. – Все девки, как девки, одна ты по кушерям носишься, да женихов отпугиваешь! Мы так тебя никогда не сосватаем. 

— Да и не хочу я замуж, мне зачем оно? А так с вами рядом, всегда помогу, подсоблю. А состаритесь, кто присмотрит? – оправдывалась Ядвига, держа охапку растений. 

– На гулянья сходи, может кто и приглянется тебе. – добродушно сказал отец, заходя в светлицу. – Вон там молодые, все бегают, резвятся пока городничий на поля не гонит. Святой день, грешно не развеяться, да любовь не встретить.

Были времена, давно стёршиеся в памяти, будто узоры на ветхой бересте. Дни, покрывшиеся пылью. Тогда не было бабы Яги – колдуньи в ступе, хозяйки избушки на курьих ножках. Была девушка по имени Ядвига. Молодая, с кожей, не знавшей морщин, и сердцем, не ведавшим смерти. Ведьмой её не звали. Она и не знала, что ими становятся.

Стоял самый разгар лета, когда воздух густ от зноя. Девки собрались на отлогом берегу реки, плели венки. Вечерний ритуал, пустить по воде свое сердце, чтобы течение вынесло к суженому. А пока – по всей деревне пляски, звонкий смех и игры. Парни, что посмелей зажимали девок за углом. Те, что поскромнее ждали вечера, чтоб венок отловить, да избранницу свою получить.

Девушки на берегу, поглядывая через плечо на толпу молодцев, вздыхали. Каждая надеялась, что её венок поймает тот, кто ей надобен. И не случится плохого, леший не заберет венок, и мавки не потопят красоту на дне темной реки. Плели, да песни пели.

Ядвига не вздыхала и не надеялась. Сердце её было свободным и лёгким. Ей молодцы ни к чему, она и так хорошо жила. Хоть матушка ворчала, да не зверствовала, так только по родительски переживала, что засидится Ядвига в девках. А что в этом плохого девушка и не понимала. 

Но возиться с цветами она любила. Потому всегда участвовала в этом празднике. Пока другие украшали венки вышитыми лентами и бусинами, вплетая в них надежды на приданое и ладную семью, Ядвига вязала стебли дикого папоротника и гроздья калины. Ее венки из года в год, выделялись на воде даже в вечерних сумерках, потому точно никто не путал и не ловил. 

Ей нравилась их дикая, неукротимая жизнь. Они веяли свободой о которой Ядвига грезила перед сном, которую искала в чаще леса. Да и какая это чаща, так, чуть глубже в лесок в сторону от тропинки. И пусть другие боялись чащи, её всегда тянуло в эту зелёную, дышащую свежестью темноту. Там не было людских взглядов, полных оценивающего любопытства. Там было прохладно и тихо. 

Вечерело. На берегу зажглись костры, парни и девки прыгали через них. И вдруг игры у воды сменились тихим, напряжённым ожиданием. Девушки, словно по сигналу, подхватили свои венки и побежали к реке. Цветы, один за другим, коснулись воды и поплыли. Красиво, как маленькие разноцветные островки, уносимые судьбой. Парни шумели, кто хватал тот, что прибивало к берегу, а кто, скинув рубаху, прыгал в прохладную темень, чтобы достать именно тот венок, что был дорог сердцу.

Венок Ядвиги, из папоротника и калины, отплыл от берега и замер, ему не было дела ни до этого берега, ни до того. Он был просто собой. Таким же как и Ядвига. Он хотел – плыл, не хотел – не плыл. В нем скрывался ее нрав, неукротимый и свободный. Она была такой же, мягкой и загадочной, как папоротник и резвой и крутой на норов, как калина.

Ядвига уже было развернулась, готовая уйти с берега, оставив эту игру тем, кто верил в её правила. Как вдруг – движение. Её венок дрогнул, развернулся и поплыл, против течения. Прямо к тому самому, тёмному, запретному берегу, о котором шептались, а бабки рассказывали сказки. Которым пугали детишек и куда Ядвига так любила бегать, а матушка всегда ругалась если узнавала об этих прогулках.

Ледяной ужас сковал её на миг. Но взгляд, против воли, потянулся за венком. На том берегу, в глубокой тени раскидистых ив, стоял он – статный, высокий, одет в темное, что сливалось с сумерками. Лица не разглядеть – только силуэт. Он не бежал, не суетился. Просто сделал лёгкое, почти небрежное движение рукой, подзывая венок, а тот как живой уличный пес поплыл, прямо в его тень.

Незнакомец наклонился и его длинные пальцы бережно подхватили мокрые стебли. Затем он выпрямился и взглянул прямо на Ядвигу. Она не могла различить его лица, просто чувствовала холодный непреклонный взгляд незнакомца на себе. 

Он поклонился, легким кивком головы, словно кивнул равному.

И тогда в её голове, прозвучал голос:

“Моя”. 

Мир перевернулся, почва ушла из–под ног, в глазах поплыло все. И Ядвига просто рухнула наземь. Последнее что она ощутила, ее падение смягчил воздух, убаюкивая в своих объятьях. 

Когда сознание вернулось к ней – оно вернулось вместе с жаром.

Она очнулась, как от толчка под рёбра, и первым делом почувствовала тепло. Потом запах – едкий и въедливый. Дым и смола, вокруг стоял треск. Она лежала на горящем плоту, закутанная в грубый саван, который уже тлел по краям.

Пламя лизало брёвна снизу, красные языки вырывались из щелей. Искры взлетали вверх. Они танцевали похоронный хоровод, они принимали жертву в свои объятья.

“Сжечь заклеймённую!” 

Ядвига не закричала. В горле стоял ком – из страха, ярости и едкого дыма, щипавшего глаза до слёз. 

Логика селян была проста, как топор. Избранную “невестой” нечисти, нужно было отослать подальше, за реку и поджечь плот, чтобы никакая зараза не прицепилась к деревне. Чтобы она уплыла за грань и больше не портила своим взглядом мужчин, не навлекла неурожай и не навела мор на скота.

Самое горькое было не в кострище, из которого нужно бежать, а в тишине. В огромной пустоте внутри памяти, где должно было быть прощание или даже разговор с родителями. Они должны были хотя бы попытаться ее спасти. Матушка с батюшкой даже не пришли попрощаться. Или пришли – да ей, одурманенной травами, прощаться не дали. 

Последнее, что она помнила перед провалом в чёрную яму – это спина отца в дверном проёме. Он не обернулся. А она так хотела, чтоб любимые ее маменька и папенька защитили ее, чтоб если и не ограждали от селян, так хотя бы помогли бежать. Дать кулек с едой и совет, дать шанс на жизнь.

Но нет…

Запах дыма прорвался в лёгкие, ударив по горлу. Жалость к себе и мечты сгорели в секунду. Остался чистый, животный импульс прыгать. Сейчас.

Она встала на дрожащие, подкашивающиеся ноги, плот прогнулся, заскрипел. Первый шаг – и правой ногой она провалилась сквозь прогоревшую доску. Боль ударила в мозг острой, влажной занозой. 

Не кричать. Нельзя кричать.

– Никакой паники,  – прошипела она самой себе, выдёргивая ногу, усеянную щепками. –  Главное без па-ни-ки . Глубокий вдох для храбрости, обернулся приступом кашля – дым въелся в лёгкие, будто хотел остаться там навсегда.

Больше не думая, она прыгнула. 

Вода встретила её ледяными лапами. Контраст после жара пламени был таким жестоким, что на миг выбило дыханье. Потом – тёмная вода, тяжёлое мокрое платье, которое тянуло ко дну, и слепое, движение к чёрной полоске берега.

Она выползла на берег, откашляв воду и пепел, и пошла в лес. Шаг за шагом, мокрое платье липло к коже, как вторая, неудачная шкура. Оно напоминало, что это не обычная для нее прогулка по чаще. Вечерело, и жар от костра на воде сменился ползучим, пронизывающим холодом.

Она себя обняла за плечи, пытаясь сохранить хоть какое-то тепло. Ветер хоть и был летним и лёгким, но пронизывал до костей. Мелкая дрожь, сотрясающая тело, приносила уже ощутимую боль в мышцах.

Но лес её не пугал, он успокаивал и убаюкивал нервы. Это была единственная ясная мысль в океане хаоса. С детства эти тени, шорохи, разговоры зверей были ей роднее людского говора. Ветви, что рисовали на сгущающемся небе угловатые узоры, не были страшными. 

Даже хруст веток под босыми, израненными ногами не был угрозой – это был просто звук. Звук её продвижения. Земля холодила ступни, а сучки трескались под пятками, будто ворчали:

 “Смотри под ноги, дура.” 

Она шла, не зная куда. Просто вперёд, прочь от воды, прочь от того места, где её хотели обратить в пепел. Цель появилась позже, когда тело насквозь продрогло, а небо затянуло ночью. Нужно найти, где согреться. Надежды найти кров в чаще у Ядвиги не было. Она думала где найти ельник, да развести костер. Согреться и поспать, все остальное она сейчас не в силах придумать и решить.

И будто на зов ее мечтаний о тепле, чаща расступилась и перед ней появилась избушка. Ветхая, покосившаяся набок, как пьяная. Вся, с ног до маковки, опутанная колючим терновником, словно паутиной. 

Уставший разум Ядвиги, работающий на последних силах, выдал вопрос:  Что тут делает изба? Дом давно умершего лесника? Последний отголосок исчезнувшей деревни? Ловушка?  Сил выбирать не было, здесь была крыша. Она толкнула скрипучую дверь и переступила порог.

И изба... встрепенулась.

И вроде движения не было, а строение словно вдохнуло через открытую пасть двери. Все было в запустении и хламе, ветер ворвавшийся в светлицу поднял пыль вверх, изба заскрипела.

“Добро пожаловать, хозяйка. Заждалась я тебя”. 

Разум тут же подсунул спасительное объяснение:

– Проделки сонного сознания. Просто показалось. 

Перед тем как провалиться в сон, лёжа на грубой скамье, она фантазировала с горькой усмешкой: 

– Живая изба. Магия. Ох, было бы весело... А что если? 

И последняя мысль, уже на грани, была твёрдой и острой, как шип терновника

– Что ж... Если уж жизнь моя обречена на колдовство и тёмные дороги... то отыщу я своего “суженого”. И покажу ему всю свою злость за загубленную жизнь. Нужно только обучиться... Вон и книги на полках, кажется, есть… 

Но сегодня – сон. Сегодня она просто устала бегать по лесам.

Ядвига проснулась. И сразу поняла – сквозь сонную муть, сквозь ломоту в теле и едкий привкус дыма на языке. Ей всё это не приснилось.

Она была здесь. В этой проклятой избе. За окнами, затянутыми паутиной и пылью, шумел лес – глухой, непрерывный гул, будто дыхание спящего великана. А её платье... оно всё ещё пахло гарью и сыростью, липло к коже саваном из прошлой жизни.

В горле встал ком. Ей все еще казалось несправедливо и странно все это.

“Они хотели сжечь меня заживо. Изверги”. 

Мыслей было много хаотичных и острых, но дел – больше. Выжить – это было понятно. Но теперь это слово обрело новый смысл. Выжить здесь. 

Ну, а где же еще? Вряд ли она найдет другой дом и уж точно не сможет вернуться.

Она отыскала в пепле остывшей печи уголёк, сорвала со стены лоскут бересты — и принялась царапать план. Твёрдыми, решительными чертами: 

План был спасительным якорем в океане безумия. Но едва она подумала о еде, как в животе отозвалось предательское урчание. И, как ответ, в каменной пасти печи вспыхнул огонь.

И пламя в ней затрещало, заплясало и заговорило. Голосом задорным, искристым, как треск поленьев в костре.

— Ну здорово, красавица! Как зовут-то тебя? А главное – чем тебя потчевать? Упыри, русалки, аль молодцы да детки тебе больше по вкусу?

Ядвига вытянулась в струнку. Тепло от огня било в спину, но она не могла обернуться. 

–  Кто ты?  –  выдохнула она, и голос прозвучал хриплым шёпотом.

–  Так это, Искрожич я! – весело отозвался огонёк – Хранитель избы да огня души её. Ну, а ты кем будешь? 

–  Ядвига. Дочь кузнеца и…  – она осеклась на полуслове. И кого? 

В углу, заваленном тряпьём, что–то затрещало. Холодно, сухо зашуршало, льдом по стеклу. Заскрежетало.

–  Ох, матушка пожаловала! – Искрожич внезапно съёжился, его пламя потускнело. – Я откланяюсь пока что! Но обязательно вернусь! С караваем!  – нырнул вглубь печи, оставив лишь ровное, прирученное тепло.

Ядвига, движимая уже не страхом, а разъедающим любопытством, подошла к углу. Откинула грубую, истлевшую тряпицу.

За ней было зеркало. Вернее, его огромное подобие –  поверхность, покрытая густыми морозными разводами, сквозь которые проступал силуэт. Ядвига подошла ближе.

В зеркале смотрела на неё женщина. Лицо – бледное, как лунный свет на снегу, испещрённое тончайшими, словно морозные узоры, тёмными линиями. Взгляд – колючий, пронизывающий и видящий насквозь.

–  Ну, здравствуй, новая Хранительница, – прозвучал голос холодный и чёткий, – Я Морана. Матерь того мира, который тебе предстоит хранить от взора людского. И приглядывать, чтоб люди нос не совали, куда не просят.

—  А?..  – выдавила из себя Ядвига. Звук более похожий на писк, чем на вопрос.

—  Ох, где же мои манеры? – В голосе Мораны появилась странная, ледяная мягкость. Уголки её грозных губ дрогнули. — Давай начнем с начала.

И она улыбнулась. В глубине её колючих глаз блеснул голубой огонёк.

—  Где я? Кто вы? Что происходит? - вопросы, наконец, сорвались с языка Ядвиги.

—  Стой. Стой. Стой… Угомонись!

По комнате пронёсся ледяной ветерок, остудивший пыл и заставивший Ядвигу вздрогнуть.

—  Ты избрана не мной, а судьбой. Быть хранительницей Границы. Врата приняли тебя и быть тебе, Ядвига, Хранительницей до того дня, как не найдёшь себе достойную преемницу .

Образ в зеркале дрогнул, морозные узоры поползли, смывая черты. Через мгновение Ядвига смотрела лишь в запылённое, ничем не примечательное стекло.

Тишину нарушил знакомый задорный голос:

—  Ну что, сестрица по несчастью, каравай готов! Давай чай пить, да вместе бремя наше отмечать! 

У стола, пританцовывая, стоял тот самый огонёк. Но теперь он обрёл форму – мальчонки лет семи, в опалённой рубашонке и штанишках. Лицо как лицо, немного наглое, на шее бусы из рябины, интересный малый, и вроде не враг. Хотя к огню она пока относилась настороженно.

—  Какого лешего тут происходит?  –  сказала Ядвига, ища последний оплот здравого смысла.

—  Что кличешь, хозяйка? Ох, чай брусничный, это мы уважаем! 

Прозвучал чей–то голос, глубокий, бархатистый, с небольшим скрипом будто сучки на ветру гнутся.

В проёме двери, прислонившись к косяку, стоял молодец. Ростом чуть выше Ядвиги, плечистый. Лицо доброе, улыбка широкая, искренняя. Он улыбнулся во всю ширь деревянных зубов.

В глазах потемнело. Стены поплыли. Опять.

Ядвига, не издав ни звука, рухнула на пол, в объятия беспамятства. Её последней связной мыслью было осознание, что список дел придётся переписывать. Первым пунктом теперь значилось: “Не падать в обморок при виде местных обитателей”.

Очнулась Ядвига от ледяной воды, что стекала по лицу, попадая в уши. 

—  Эй хозяйка, ты чего?  – Немного испуганно и очень участливо тряс её за плечи парень с деревянными зубами. 

Искрожич истерично бегал по хате с горшком в котором когда то был цветок и ворчал себе под нос 

—  Только нашлась хозяйка, а мы уже ухайдокали родимую. Ох и разозлится матушка  – с этими словами он выбежал в дверь.

—  Очнулась таки, – облегчённо улыбнулся деревяннозубый. Ядвига снова увидев этот забор начала видеть мушки перед глазами. – Эй ты чего опять?  

Её снова начали трясти за плечи, аж до хруста в шее.

—  Ты чего делаешь ирод? Ты её сейчас переломишь. Отойди отсюдова и пасть свою прикрой, не видишь чувствительная у нас хозяйка.  – в Ядвигу снова плеснули ледяной водой, да так от души, что аж в нос натекло и она закашлялась.

—  Кто вы такие? Что здесь происходит? – Сквозь кашель пролепетала Ядвига. — Какого черта здесь происходит?  

—  А этого ты зачем позвала? Только не умирай снова.  – почти умоляюще и слёзно ответил огненный дух.

Из-за печи выглянул черный мохнатый комок. И то ли в саже, то ли просто такой чернушный, он стоял и хлопал глазами. 

—  Во имя всех духов, ты хоть скройся  –  фыркнул огонек на взъерошенный комок. Но тот будто пытаясь понять речь, лишь моргал сосредоточенным взглядом.

—  Черник, ну как нечисть же попросили, брысь. Потом познакомишься с хозяйкой. Дай ей оклемается, видишь совсем не ведущая.  – как малышу объяснил парень с деревянной улыбкой, сидя перед ним на корточках, поглаживая и заталкивая обратно за печь.

Ядвига устав лежать в отключке, просто наблюдала за происходящим вокруг. Она не понимала правда ли это или она просто умирает на плоту и все это предсмертный бред, цепляющегося за жизнь разума.

Искрожич внимательно глядя на хозяйку пытался ее поднять с пыльного пола, успокаивающе приговаривая:  Давай аккуратно встанем и сядем за стол , повторяя это снова и снова, как колыбельную, пока Ядвига не дошла до стола, не сводя глаз с угла печи за которой спрятали лохматика. 

—  Как ты?  – Аккуратно спросил тот, что пришел из леса. 

—  Да закрой ты свой рот страшнючий, пока она снова не померла тут.  – грозно прошептал огонек, лишь немного повернув голову в сторону парня, но не отрывая взгляда от Ядвиги. 

—  Не помирала она, так бабский обморок от впечатлений, люди обычно от этого не мрут  – философски подметил виновник. 

—  Она поди не совсем и человек теперь, кто знает этих хранителей от чего они мрут. На моем веку это первая, я ее четыреста лет ждал.  – ответил Искорок, все так же следя за девушкой как за хрустальной, лишь губами указывая направление кому говорит.

—  Ну и разбирайся с ней сам, я ушел. – сунув руки в карманы парень пошел к двери ворча, —Что хотели? Зачем звали? 

Искрожич заботливо отломил кусок каравая, вложил его в руки еще не пришедшей в себя до конца Ядвиге. Нашел в серванте две деревянные чашки, сдул пыль и протер ладошками. Девушка все также сидела гипнотизируя угол печи, пока огонек грел чай держа кувшин в руках. Он не знал, как начать разговор, а она даже не могла сейчас связно думать. Он просто разлил чай и сел напротив нее, будто бы чувствуя вину. 

Он понимал что она чувствует, когда-то сам так же просто набрел на избушку и не очень то хотел быть ее сердцем, но кто тут кого-то спрашивает.

Был дождливый серый день, месяца сенокоса. Иванька очнулся под раскидистой елью, ему от роду всего–то семь годков стукнуло. 

Жил он не так чтобы в зажиточной семье, но батька всегда находил где, ни где, а краюха хлеба на столе лежала, а изба всегда ладная была. Да только не был он весел и теплом сына не баловал. И Иванька понимал его, сам скучал по материнской любви, хоть и не знал ее никогда. 

Разве что видел у соседских ребятишек. Завидовал когда их домой звали к столу, когда покупали леденец сахарный, да с тёплой улыбкой трепали волосы на макушке. Он даже завидовал, когда матушки ругали своих детей за проказничество. 

Как же радовался парень, когда торговка с ярмарки начала привечать его. То леденец, припрятанный в кармане, подарит, то в ярмарочный день чаем напоит, а бывало, что и в обычный день, увидев его бегающим по улице, в гости позовет, да пирогами накормит. Не родная конечно, но почувствовал Иванька тепло и заботу, да начал бате рассказывать о Серафине. Мол и так хороша, и эдак, и готовит вкусно, и изба в уюте.

Да не знал мальчик, что сам был лишь ниточкой в расчетливой игре взрослой, одинокой женщины. Со временем отец Иваньки тоже присмотрелся к торговке, да и влюбился. А как не влюбиться, собой хороша, хозяйство держать умеет, а какие пироги печет, хотя и не только в пирогах все крылось. Истосковавшийся по женским ласкам мужик пал окончательно и без боя.

Торговка, получив свое, не хотела нянькаться с чужим выродком. Она и раньше-то его через силу терпела, а теперь он ей и вовсе не нужен. Да всё не знала она как мальчонку извести, да под подозрение не попасть, уж очень мужик любил сына, хоть и по своему.

В один из дней сенокоса придумала она накормить Иваньку пирогами с отваром из дурман травы, да отправить по грибы, авось заблудится и не виноват никто. Так и сделала…

Был дождливый серый день, месяца сенокоса. Иванька очнулся под раскидистой елью, ему от роду всего-то семь годков стукнуло. Как он здесь очутился, совсем не помнил. Посмотрел вверх, да на все четыре стороны, ничего знакомого. Как домой воротиться не знал. Да и что не желали его там видеть тоже.

Пошел по тропинке, может и повезет куда в знакомые места вернуться. Да так и наткнулся на избу в терновнике. Проснулся уже в печи, чумазый. А по венам вместо крови – огонь. Как и с хранительницей: зеркало – матушка – приговор. 

Так и сидел он в избе четыреста лет, ждал. Что явь, что сон совсем разбирать перестал. А потом изба вздохнула, встрепенулась, он выглянул из печи а тут девка на скамье растянулась, спит. Нагрел он хату, чтоб заблудшая не окочурилась совсем. Вся мокрая и чумазая пришла, видать ее путь тяжелее, чем у него был.