Привет, друзья! Рассказывать о себе непросто, даже если ты писатель.
То хочется что-нибудь приукрасить, а то поскупиться на подробности.
Пару лет назад я написал для одного толстого журнала рассказ. Он должен был рассказать о 2019 году и при этом познакомить читателя с автором.

Этот рассказ - мой способ познакомиться с вами. И я публикую его здесь.

Всё
началось с того что я закричал. Акушер шлёпнул меня пониже спины и запустил секретный
механизм вдоха. Когда я орал пупок выскакивал наружу, вроде пробки от
шампанского. Бабушка где-то вычитала, что в таких случаях малышу нужно
приклеивать на живот монетку. Не знаю, насколько это помогло, но если кого-то
из взрослых на прогулке мучила жажда, мелочь на стаканчик газировки всегда
имелась.  

Рождался я
неохотно, до последнего отсиживался в животе. Знал, наверное,  что придётся лет через двадцать с лишним
прикидываться взрослым. Заполнять журналы с оценками, рассказывать
пятиклассникам про инфузорию-туфельку, стоять в пробках на Невском проспекте,
носить домой продукты из супермаркета и по ночам вставать к ребёнку, у которого
тоже пупок выскакивал от громкого крика.

Знал я,
вероятно, и то, что стану писателем. Намёки на это появились уже лет в десять.
Лежишь, например, с братом на даче, устраиваешь газовую атаку на комаров, и тут
такое вдохновение находит: свет луны вычерчивает на узорчатых обоях полоску.

– Сейчас, –
обещаю я брату, – будет история.

– Да ну?

– Видишь вот
тот завиток? Это дракон.

– А почему
такой грустный?

– Огонь закончился.

И так далее.

Это потом меня
научат на уроках литературы никогда не писать «и так далее» в сочинениях. А
тогда можно было. И теперь уже можно.

Как и
большинство подростков, я пробирался к 
мечте через бурелом сомнений, не вполне понимая кем должен стать. Уроки
истории гремели эхом войны, пахли древней пылью и ржавчиной, я шагал в проломы
времени, но видел там лишь отражение былых эпох. Математика ломала мне череп
логарифмами, заставляла вилять равнобедренным треугольником, и я бежал от неё,
как Остап Бендер от обманутой вдовы.

Набив синяки о
корни квадратных уравнений, я потянулся к естественным наукам. И в биологии
нашёл всё то, что так важно для подростка: понимание собственного тела и
бурлящих в нём гормонов.

 Первая девушка, которая меня поцеловала на
ступеньках детского сада (хотя оба мы уже давно туда не ходили), сказала, что я
много думаю и мало говорю. Тогда я ещё не знал, что занимаюсь как первобытный
человек «собирательством». Мои уши превратились в локаторы, глаза в сканеры,
сердце в бездонную бочку, в которую я по наитию кидал всё, что замечал и
чувствовал.

Интерес не
только к поцелуям, но и ко всему ползающему, летающему, плавающему, не видимому
глазу побуждал меня стать учёным. Одно но: дислексики редко ими становятся.
Сочинение по русскому языку, входящее в перечень вступительных экзаменов, в
моём исполнении представляло клубок запутанных мыслей с кучей штампов и
грамматических ошибок. Спасти могло только чудо.

И оно пришло
во всеоружии: квадратное, в костюме с галстуком, выбритыми до синевы щеками и
парой испепеляющих глаз с функцией рентгена.

Чудо-юдо
оказалось репетитором по русскому языку и литературе, православным евреем и
боксёром. Первые пару месяцев я не получал у него ничего кроме колов и двоек.
Причём колы, хоть и не осиновые, причиняли острую боль. Наши занятия длились по
шесть часов с перерывом на чай и сушки. В неделю я писал несколько сочинений и
диктантов, и не раз тонул в справочнике Розенталя. Где-то посреди зимы, когда
меня уже тошнило от пунктуации, деепричастных оборотов и биографии Пушкина, я
открыл тетрадь и увидел там первую четвёрку за сочинение.

В тот момент
мне показалась, что она написана моей кровью.

Последние
полгода до выпуска из школы, я писал сочинения за своих друзей, с удовольствием
работая литературным негром.

Где-то там за
партой, под монотонный голос учительницы, я написал своё первое стихотворение о
людях-деревьях, которые сгнили.

На биофаке я
узнал, что анатомия писателя, ничем не отличается от строения любого другого
человека. Разве что две точки в его теле – ягодицы и мозг – играют
первостепенное значение. Две верхние половинки приказывают двум нижним сидеть
на месте и работать. Нижние неохотно слушаются и быстро немеют. Верхние
перестают чувствовать вес нижних, парят над землёй, и тогда к автору приходят вдохновенные
тексты.

Учёный во мне
говорил, что за творчество отвечает мозг, поэт спорил и показывал на
сердце.  Учёный заглянул в сердце и
обнаружил там два предсердия и пару желудочков. Поэт закатил глаза и начал петь
про бессмертную душу. Учёный покрутил пальцем у виска и пошёл гонять крыс по
лабиринту.

Так я и жил.
Утром записывал на камеру поведение грызунов, которым брызнули в нос гормон,
вечером шёл в библиотеки и клубы читать стихи.

Учёный страдал
от того, что приходится мучить животных, поэт просто потому, что все поэты
страдают.

Встреча двух
этих разных людей произошла не в баре, но в подземном переходе, где в одной и
той же дворняге учёный узнал собаку Павлова, а поэт - символ одиночества.
Вернее, они встретились в прозе.

Удивительно,
но самый первый мой рассказ опубликовали в журнале «Университет». Хотя, если
учесть какое количество правок он прошёл – ничего удивительного.

 Сначала, я писал спонтанно, обрывочно, нервно,
как человек, который в первый раз играет на пианино и думает, что у него получается
«Шутка» И.С. Баха.  Затем в мою
мастерскую ворвалась она – взрослая жизнь с пятидневкой и плачущим младенцем. С
тех пор я не знал мастера по писательскому мастерству лучше, чем быт, и время
стало для меня главной валютой.

Работа в
школе, помогала держать верхние половинки в тонусе. Сухие факты по
нейробиологии, погружение в мир взрослых и детей,  поэзия, что рождалась во время зимних уроков –
всё это соединилось в безумный коктейль, заиграло красками – и я сел писать ту
книгу, что бывает только раз в жизни.

Мой первый
роман о современной школе «Четыре месяца темноты» явился на свет крупным
розовым младенцем. Прошло несколько лет, прежде чем он окреп и научился ползать
по издательствам.

Все ниточки
моей жизни вели к этой книге, подсказывали, что с ней делать дальше.

Тут-то и
вплетается в сюжет загадочная цифра 2019.

Именно в этом
году, после долгих скитаний роман приняли в крупное издательство.

«Поздравляем!
Ваша рукопись принята в отдел остросоциальной прозы для подростков» – прочёл я
в письме и сразу представил, как выступаю в Доме Книги и ставлю автограф на
первой странице.

И пролетели
как в полусне: договор о передаче авторских прав, редактура, вёрстка, дизайн
обложки. А в конце лета ещё одно письмо:

«У нас
печальная новость. Мы закрываем отдел остросоциальной прозы…».

И я снова стою
посреди улицы, с вывернутыми карманами, с рукописью в руках, похожей на убитого
голубя. Стою и думаю, что 2019 ещё не закончен. И всё бывает впервые. Вдох.
История. Поцелуй. И всё повторяется, становясь лучше и лучше.