Мадлен Стиллвелл сидела за рабочим столом и смотрела на свои руки с безупречным французским маникюром. Ехать домой не хотелось. Вообще не хотелось двигаться. 

Сегодня она прошла обследование в клинике «Воут Интернешнл». Все её надежды рассыпались в прах. Та самая сыворотка, на которую Мадлен так уповала, чуда не совершила. А значит...

Мадлен вздохнула, встала и пошла к холодильнику. По крайней мере, теперь она может позволить себе сколько угодно сладкого. Сыворотка потребляла очень много энергии. Рабочий день Мадлен начался в восемь утра и закончился в девять вечера, так что тортик-ассорти из шести разных вкусов — именно то, что ей сейчас надо.

Она замерла, взявшись за ручку холодильника. 

Мысли крутились бешеным хороводом. Да, с одной стороны, вроде всё прекрасно, она теперь долго будет молода, красива, здорова и сильна, с другой… Лучше не думать. Слишком больно. И она решительно достала торт, погрузившись в процесс выбора целиком. Какой кусочек? Вот этот, фисташковый? Или малина? Клубника? Эстерхази? Вишня со сливками? Шоколад? 

Блюдо с тортом заняло место на столе, Мадлен поставила тарелку, положила вилочку… Громко хлопнувшая где-то в коридоре дверь заставила её вздрогнуть. 

Мадлен решительно прошагала к двери, и плевать, что сейчас вместо туфель на каблуке ноги обуты в мягкие удобные тапочки. Она тоже человек и хочет комфорта! Особенно сегодня. Особенно сейчас, в девять часов после полудня. 

Мадлен успела только сделать шаг в коридор, как её сбили с ног, правда, успев схватить за руку. 

— Ой. Я… нечаянно. 

Мальчик. В белой футболке чуть выше колен и без штанов. Принт на футболке странный — мелкие красные крапинки. Светлые взлохмаченные волосы до плеч, тёмные брови, голубые глаза, зрачки расширены, на скулах цветут красные пятна. Лет двенадцати на вид, вряд ли старше. И его колотит. Нервный срыв? И вообще, откуда тут взялся ребёнок?

— Идём, — сказала Мадлен, отметив, что за руку её держат крепко, пусть и бережно. — У меня есть торт и чай. День не очень сегодня, стоит его хоть как-то… Закончить хорошо, да. У тебя тоже день не очень, да? 

Мальчик моргнул, уставившись на неё с видом полного изумления. Отнял руку, поправил волосы… Пальцы попутно стёрли со светлой кожи пару мелких алых пятнышек, и до Мадлен дошло. Это не принт. Это кровь. Свежая кровь. 

— Тогда тем более надо съесть торт, — с полной убеждённостью в своих словах заявила Мадлен. — И чай. Вкусный крепкий чай. О. Прошу прощения, я не представилась. Мадлен Стиллвелл. 

— Джон Гиллман, — выпрямился мальчишка, неуверенно пожав протянутую ладонь. Смотрел он странно, словно не веря, что кто-то может захотеть протянуть ему руку. — А что такое торт? 

— Сейчас увидишь, — улыбнулась Мадлен, отсекая все лишние мысли. — Вот. Вымой руки, здесь есть мыло и полотенце, и присаживайся. А я чай заварю. 

И она провела мальчика в кофе-пойнт отдела практической психологии «Воут Интернешнл», не забыв запереть за ними дверь.

Джон, севший за стол, зачарованно наблюдал, как Мадлен заваривает чай в любимом стеклянном чайнике. Как распускаются хитро связанные чаинки, превращаясь в морского ежа. Как на столе появляются тарелки, вилочки, чашки и сахарницы: одна с мелкими леденцами, вторая с сахаром-песком. 

Мадлен разлила чай по чашкам, посмотрела на трепещущего мальчика и щедро насыпала ему три ложки сахара с горкой. Размешала и себе насыпала столько же. 

— Торт, — показала она на блюдо. — Какой кусочек хочешь? Для начала? 

— Можно… не один? — выдохнул Джон. 

— Нужно не один! — уверенно заявила Мадлен. — Сегодня нам просто необходимо съесть как можно больше торта! В идеале мы его съедим весь. 

— Я ни разу… — осёкся Джон. 

— Тогда начнём с классики, — приняла решение Мадлен, беря лопатку. — Шоколад для тебя. Для начала. А я возьму клубнику. 

И она положила по кусочку торта на тарелки. 

Джон смотрел на торт так, словно не видел ничего подобного ни разу в жизни. Он вообще смотрел на стол и то, что на нём стояло, как на нечто невиданное. Откуда же ты, Джон Гиллман, взялся такой? И чья на тебе кровь?

Вопросов задавать Мадлен не стала. Она подливала мальчику чай, подкладывала торт и рассказывала о пустяках: о том, что уже почти осень, и она ждёт не дождётся, когда пожелтеют и покраснеют листья; о том, что соседская кошка повадилась приходить к ним в сад и рвать цветы, а потом утаскивать; о том, что видела белку...

— Я никогда не был... снаружи, — с запинкой признался Джон. И опасливо посмотрел на неё. 

— Это плохо, — безапелляционно заявила Мадлен. — То-то ты такой бледный. 

— Меня не выпускают. 

Мальчик смотрел испытующе, красиво вырезанные ноздри трепетали, словно он, как нервное животное, нюхает воздух, пытаясь уловить запах опасности, и до Мадлен внезапно с необычайной ясностью дошло. 

Ложь. Джон сейчас пытался уловить её запах и понять, лжёт она или нет. 

Мадлен сама не могла понять, откуда у неё уверенность в этом, но отбрасывать её она не собиралась. 

— И это плохо, — нахмурилась она. — Ещё торт? А потом мы сядем вот на тот диван, обнимемся, и ты мне расскажешь, что у тебя плохого. А я расскажу тебе. Мне сегодня очень необходимы обнимашки. 

— Обнимашки?! — в полном шоке уставился на неё Джон. — Со мной?!

— Разве ты видишь здесь кого-то ещё? — спросила Мадлен и положила ему на тарелку кусочек эстерхази с кремовой розочкой. 

Ей самой из всего торта достался всего один кусок. Что ж, мальчишки в этом возрасте и старше едят как не в себя. Конечно, Мадлен это знала прежде всего в теории, но сегодня и на практике убедилась.

Джон слопал эстерхази в момент, запил чаем и уставился на неё в ожидании. Мадлен отправила посуду в маленькую посудомоечную машину, протёрла стол, вытерла руки полотенцем и указала на диванчик с пледами. 

— Прошу. Выбирай плед. 

Щупал мягкую пушистую ткань Джон с выражением полного восторга на разрумянившемся лице. Выбрал ярко-жёлтый, закутался в него, вздыхая. Мадлен накинула на плечи синий в вышитых золотых звёздах, села и вытянула руку. 

— Иди сюда, Джон. 

Мальчик тут же ввинтился ей под бок. Мадлен прижала его к себе, поправила плед и внезапно даже для самой себя поцеловала его в макушку. Джон распахнул глаза, заполошно задышав. Мадлен чмокнула его ещё раз и прижала покрепче. 

— У меня был очень плохой день, Джон, — вздохнула она. — Сегодня я прошла обследование, которое только подтвердило, что родить ребёнка я не смогу никогда. Вот так. 

Джон не реагировал, мелко подрагивая, прижимаясь к ней. Внезапно он заворочался, выпростал руку из пледа и обнял её за талию, прижавшись так, словно это последние объятия в его жизни. Мадлен погладила его по плечу и снова поцеловала в макушку. 

— Я убил свою мать, когда родился, — сообщил Джон откуда-то из подмышки Мадлен. — Мне так сказали. Это правда. 

— Она умерла, когда ты родился, — поправила мальчика Мадлен. — В её смерти виноваты врачи, которые принимали роды, и больше никто. Так что это неправда. Когда ты родился, ты ещё даже голову не мог сам держать — у новорожденных детей очень большие головы и слабые мышцы шеи. Ты никого не мог убить, Джон.

Джон гибко повернулся и уставился на неё, приоткрыв рот. Видно было, что такое в голову ему совершенно не приходило. Как не приходило в голову посмотреть на ситуацию со стороны. Оно и понятно, он ребёнок и многое не знает и не понимает, но Мадлен видела: в Джона буквально вбивали понятие вины. 

И это ей не нравилось. 

— Не мог? 

— Нет, — твёрдо заявила она. — И если кто-то утверждает обратное, он заведомо искажает факты. Интерпретирует произошедшее так, чтобы максимально навредить тебе. Ясно? 

Джон кивнул. И вновь скрутился под боком. Мадлен поглаживала его по плечам, по худой спине с торчащими позвонками. 

— Барбара сказала, что мне хорошо, — внезапно пробубнил он. — А мне плохо и больно. И сегодня они опять запихивали меня в муфельную печь. А это больно! 

Волосы у Мадлен на голове встали дыбом, и она машинально прижала мальчишку к себе ещё крепче. Супер. Очень сильный маленький супер. Над которым проводят живодёрские опыты. Он сорвался, вот и кровь. Скольких он убил? Неважно. Твари заслужили. 

— Ещё мне постоянно показывают гимн, всякие присяги, речи президента, — продолжил Джон. — С четырёх сторон, очень громко, без перерыва. И Барбара говорит, что мне это нравится. Но мне ничего из этого не нравится!!! Не нравится спать на полу или в муфельной печи! И мыться в холодной воде не нравится! И что меня никто вот так, как ты…

Мальчика явно прорвало. Он выплёскивал наболевшее, жаловался, перескакивая с одного на другое, и Мадлен гладила его по спине, целовала в макушку и каталогизировала всё услышанное. 

Боль и злость от того, что хвалёная сыворотка не отрастила повреждённую в автомобильной аварии, унесшей заодно и жизни её родителей, удалённую матку — а ей обещали, клялись, что отрастёт! — неожиданно переплавилась в то тихое бешенство, от которого люди встают и идут на армию с голыми руками. И побеждают. 

Она слушала и думала. Джон, как и она, блондин с голубыми глазами. Но ещё у него тёмные брови. Признак породы, вот как у её деда. Поставь их всех рядом, никто не скажет, что не родня. Странная мысль, внезапно поднявшаяся из глубин клокочущего бешенства, как Левиафан, заставила предвкушающе улыбнуться. 

Одна она не справится. Но у неё есть к кому обратиться за помощью. 

Время подходило к полуночи, Джон затих, продолжая жаться к Мадлен, она гладила его по спине и никуда не спешила. Мальчику просто необходимы её объятья. Потому что его никто никогда не обнимал, и это настоящий кошмар. Кого они пытаются вырастить таким образом? В голову приходили только ужасы.

В коридоре всё это время кто-то ходил и даже бегал, слышались голоса, однако дверную ручку никто не дёргал, пусть Джон и напрягался каждый раз.

— Они тебя заберут, — вдруг сказал он. — Они всегда всё забирают, что мне хоть немного нравится.

Мадлен нахмурилась. Вот, значит, как? 

— Не заберут, — решительно заявила она и поцеловала Джона в висок. Тот счастливо вздохнул. — У меня есть план. Но для этого мне нужен телефон. Ты позволишь мне встать? Я возьму телефон, и мы вновь обнимемся. 

Разжимал объятия Джон очень неохотно. Мадлен взяла телефон — надёжная и дорогая «Моторола», села, и её вновь обхватили тонкие, но очень сильные руки. 

— Сейчас я всё организую, — улыбнулась она. — И всё будет хорошо.

Мадлен сделала несколько звонков, нимало не смущаясь поздним временем. Посмотрела на ноги Джона. Босые. На свои в тапочках: натягивать туфли на шпильке она была просто не в состоянии. Значит, так и пойдёт. Дождалась звонка и встала, потянув Джона за собой. 

— Идём, малыш. Мы едем домой. Плед оставь себе. 

Замок щёлкнул, Мадлен решительно двинулась вперёд, держа одной рукой руку Джона, а второй — рабочий портфель. Они вошли в лифт, спустились в холл и уверенно направились к выходу. Охранник кивнул и внезапно словно спохватился. 

— Мисс Стиллвелл! 

Мадлен не удостоила его даже взглядом. Она вывела Джона из здания, нашла взглядом жёлтое такси, усадила мальчика на заднее сиденье, назвала адрес водителю и сама села назад. 

— Всё хорошо, Джон. Дедушка предупреждён, нас ждут. 

Благо ехать не очень далеко, а сейчас ночь, пробок нет. 

— Ночь... — прошептал Джон и прилип к окну, разглядывая дома, деревья, фонари, редкие машины. — А звёзды правда есть?

— Конечно, Джон, — погладила его по голове, вызвав счастливый вздох, Мадлен. — Мы приедем домой, полюбуешься. 

Машина мчалась вперёд, Мадлен думала, выстраивая стратегию. То, что она Джона не отдаст, даже не обсуждается. Да, сегодня поспать удастся, может, пару часов, завтра на работу, но уже ясно, на что давить. Какие же твари… Мадлен радовалась, что успела проработать не слишком долго, что получила сыворотку: у неё есть силы выдержать грядущую борьбу, которая неминуема. 

Главное, всё разузнать. Особенно обстоятельства появления Джона на свет. Кто его мать. Кто отец. Интересно, а мальчик знает? Про мать знает хоть что-то. 

— Джон, — тихо прошептала она на ухо ребёнку, — а ты знаешь, кто твои мать и отец?

— Маму звали Магда Гиллман, — так же тихо ответил Джон, держа её за руку. — Про отца говорили, что это первый супер. Имя не называли. 

Первым супером называли только одного… человека. Мадлен моргнула, осознавая, кто же сидит рядом с ней, держа за руку. Почему с ним поступали так. Почему мальчик всё это пережил. И чем всё это грозит окружающим. Первый срыв уже был… А первый ли? 

Солдатик. Вот кто отец. Мадлен не помнила точные характеристики Первого супера — именно так и никак иначе, — но помнила, что он был неимоверно силён. И равных ему с момента гибели просто не было. Но о нём надо спросить у деда. Тот общался с Солдатиком, они даже приятельствовали. 

Потомак — элитный и очень дорогой район. Вот они почти и приехали. Ещё минут пять, и подъедут: дом очень удобно расположен. Их уже ждали: ворота распахнулись, такси поехало к солидному особняку, к которому вела удобная асфальтированная дорога. Окна сияли: дед всех разбудил, без сомнения. 

И сам встречал их, стоя на крыльце: чуть выше среднего роста пожилой джентльмен, всё ещё сохраняющий выправку и былую привлекательность. 

— Мадлен, Джон, — улыбнулся он, когда они вышли из такси. — Здравствуй, внук! 

Джон замер, трепеща. Посмотрел на Мадлен, на деда, снова на Мадлен. 

— Это... это правда! Да?! 

— Конечно, правда! — заявил дед, распахивая объятия. — Иди ко мне, Джон. Давай я тебя обниму. Я так долго об этом мечтал. 

Джон, закутанный в плед, оглянулся на кивнувшую Мадлен и поскакал по ступенькам к ожидающему его мужчине. Прильнул и замер, получая поглаживания по спине. Мадлен расплатилась, накинув таксисту очень щедрые чаевые, поднялась по бесконечным трём ступенькам к деду. И тоже получила объятия. 

— Так, — сурово заявил Марвин Спенсер Стиллвелл, посмотрев на их ноги. — Все в дом. Душ, переодеваться и есть. Хочешь есть, Джон? 

Мальчик предсказуемо закивал. 

— Вот и отлично, — добродушно погладил его по голове Марвин. — Твои комнаты уже готовы, одежда ждёт. Сейчас накроют на стол. Рози, проводите юного джентльмена и покажите ему, что и как. Мадлен, девочка моя, тоже переоденься. Ты на ногах не стоишь. 

— Да, дедушка, — выдохнула Мадлен. 

Потом приобняла Джона за плечи и вместе с ним вошла в дом.