Я шёл на старых лыжах по заснеженному озеру. Впереди бежал сын, чуть дальше виднелся его двоюродный брат, который свалил туда ещё ранним утром.

Добравшись, Федя сразу схватил удочку из санок, выбрал лунку, отмотал леску, забросил воблер и стал подёргивать концом удочки. Всё, как делает Арсений.

Я достал телефон, сделал несколько фотографий: репортажка — два пацана рыбачат; художка — крест-накрест лыжи на снегу; минимализм — белый снег, серое небо, кадр пересечён пустым горизонтом.

Потом увидел стабильную сеть, позвонил маме, но на морозе телефон за минуту разрядился. Пришлось сосредоточиться на рыбалке.

Я сделал всё то же самое: выбрал удочку, размотал, закинул. Стал дёргать, пытаясь выудить из ощущений хоть какой-то интерес.

Вот грузик наживки подскакивает броском и падает обратно, мягко ударяя натяжением лески в удочку. Леска с каждым подбросом немного меняет положение среди льдинок в лунке — ищу в этом рандоме элементы азарта. Не нахожу. Начинаю чувствовать, как ветер продувает старую куртку сбоку, как начинает подмерзать лицо с той же стороны. Натягиваю капюшон. Думаю о современном рыбацком снаряжении, лёгком и тёплом. Вспоминаю образ зимнего рыбака из детства: тяжёлый тулуп с огромным воротником, рукавицы размером с ведро, валенки с галошами, ящик на санках. И огромная надпись на снегу из окоченевших рыбин:

«НАХУЙНАДО?!»

Ясное дело, что дело не в улове. За те пять часов, что Арсений смотрит здесь в одну точку, он поймал одного окуня и вот только что второго, вон он, в танце проводит остаток жизни, трепыхается возле рыбообразной ледышки, с которой недавно плавали вместе, да вот не заметили тоненькой нитки. Станут ли они едой на обед? Совершенно точно нет.

Эти рыбёхи — маленькие утешительные призы на гоночной трассе азарта. Арсению не даёт покоя дед Лепёха, который вчера поймал четырёх щук в камышах, вот и сегодня он опять таскает что-то поодаль. Но я и этого азарта не могу ни умом понять, ни поджилками прочувствовать. То ли дед Лепёха мне никто, то ли щуки мне не трофей.

Я всё сильнее замерзаю, от этого ещё острее чувство потери. Потери времени, вместе с ним потери фрагмента жизни. Важное сравнение: если бы я просто стоял и втыкал в верхушки деревьев на берегу — никакой потери не ощущал бы. Всё меняет удочка в руке.

В сравнении с этим даже летняя рыбалка стала казаться чем-то симпатичным. Я представлял себе зелёный берег, тапочки, удочку с поплавком. А главное — тепло. Но зимняя рыбалка это какой-то абсурд. Холодно и ничего нет. Есть только лёд и рыба, которую надо поймать, да и той, возможно, нет, мы не знаем. А лёд — иллюзия. Временное состояние.

Здесь стали проглядывать спасительные очертания происходящего. Зимняя рыбалка похожа на эмбиент с элементами техно-минимализма. Скупой, плавно меняющийся пейзаж, наблюдать за которым нужно либо очень внимательно, либо полностью отрешённо, чтобы он вёл сам. Нижняя половина пейзажа разрезана размашистыми, но мелко ритмичными в своём содержании ребристыми следами снегоходов. Сверху — бесформенная мазня облаков, даже не мазня, а как будто напыление пятнами. Визуальная рябь камыша, который сам по себе — хрупкая тростина, но в массе создаёт третьи эффекты. Кромки берега несущественные, присутствующие больше как точка отсчёта, давно ушедшая назад.

Поверх всего — именно поверх, а не разбросанный по каналам или подсунутый десятым слоем — неравномерный мягкий нойз-генератор ветра, который дует так, словно его губы у самого твоего уха.

Редкими акцентами — мы, четыре равноудалённые точки, у каждой из которой своя судьба, свой интерес и своя роль в этом пространстве. Каждый едва заметно тикает наудачу своей удочкой, приманивая невидимое, а может и вовсе несуществующее. Возможно, никакой рыбы и нет. Две хвостатые ледыхи на снегу не доказательство, всё что они смогли — уменьшили статистическую вероятность поймать ещё хотя бы одну.

Эмбиент прекрасен и как музыка, и как идея вообще. Но такое не заставишь слушать, и уж точно не объяснишь, чем ты занимаешься, когда слушаешь его или не дай бог — записываешь. Эмбиент для ёбнутых и терпеливых. Однажды мы ехали по камчатскому бездорожью на Халактырский пляж. Зимние дороги уже растяли, летние не высохли и мы пробирались на внедорожнике через кусты, горы грязи и ямы с водой, постепенно забираясь во всё более безнадёжную глушь. За рулём сидел местный парень Слава, предложивший нам эту странную поездку, он же включил музыку под стать происходящему, альбом Sinkhole дуэта Olhon. Как и мы сейчас, треки один за одним забирались в непонятную глубь — записи погружения в самую глубокую в мире карстовую воронку, треки помечены глубиной погружения: 91м, 210м, 392м. Музыкой это можно называть крайне условно, честнее сказать — череда звуков разной протяжённости, иногда постукивания. Женя, сидевший в задней части салона начал заметно нервничать, выдержал он недолго, на третьем треке молча перелез чуть ли не по головам сидящих, добрался до кабины, выключил музыку и включил рэпчик со своей колонки.

Эмбиент не только для терпеливых. Это музыка одиночек. Нельзя назвать вечеринкой событие, на котором слушают эмбиент с согласия всех присутствующих. Это, скорее, таинство. Окей, оговоримся, эмбиент — это не пианинные арпеджио под протяжный синтезатор без яиц, этакая музыка для аэропортов, только скучнее. Эмбиент это про звук, его многообразие и непредсказуемость — полная противоположность ситарным переборам для массажа.

Вот и рыбалка. Дело тут не то что не в улове, оно даже и не в азарте. Рыбалка это про одиночество, про огромный буфер между тобой и всеми остальными, включая таких же любителей. Про место, где невозможно чужое мнение, подсказка и даже любой вопрос «клюёт — не клюёт?». Это вообще всё мимо кассы, мимо сути, мимо вообще всего. Нельзя попасть туда, куда попасть нельзя, потому что не надо. И приглашать на рыбалку тоже не надо. Это всё равно что предложить послушать эмбиент — абсурд. Рыбалка, как и эмбиент, должна быть личным решением, пришедшим хоть с вершин, хоть из глубин, главное — никаких влияний извне. Невозможно заманить в такое и объяснить словами что ты тут делаешь. Мне, лично, на уровне чувств и процесса до сих пор непонятно, хотя умом разобрал всё. И даже понимаю рыбаков, которые выходят на весенний лёд, чтобы отколоться на льдине и ухуярить в неведанное, пусть даже и в смерть. Там видимо уже такое просветление, что непонятно вообще, что я пытаюсь осмыслить.