Слушая сию новинку,
Зависть, злобой омрачась,
Пусть скрежещет, но уж Глинку
Затоптать не может в грязь.
А. С. Пушкин
«Канон в честь Глинки» (1836)

«Руслан и Людмила» М. И. Глинки (1842) занимает особое место в истории взаимоотношений русской музыкальной культуры с Западной Европой. Эта опера, вдохновлённая шедеврами Доницетти и Беллини, с которыми дружил Глинка, стала важным этапом становления национального музыкального языка и заложила основы будущей русской оперной поэтики: из каватины Гориславы вырастает письмо Татьяны в «Евгении Онегине» Чайковского, из арии Руслана - ария князя Игоря «О, дайте, дайте мне свободу…» в опере Бородина, напевностью «Руслана» вдохновлены хоровые фрески опер Мусоргского, и даже мелодическая пластика советского сказочного кинематографа корнями уходит в оперу Глинки.  

Обращение Гамбургской государственной оперы к столь важному произведению русского культурного наследия – событие в наше время экстраординарное. Сама готовность включить в репертуар такое наименование и выучить такой экзотический материал заслуживает уважения вне зависимости от исходных мотивов. Судя по тому, какое сценическое прочтение этого шедевра предложил венгерский режиссёрский тандем **Александры Семереди* и *Магдолны Пардитки**, отправной точкой была ревизия основ русской культурной идентичности. И неслучайно проблема идентичности главных героев Руслана и Людмилы становится здесь главным двигателем сюжета.

Венгерские режиссёрки предложили интерпретацию, в которой сказочная фабула «Руслана и Людмилы» трансформируется в психологическую драму неуверенности и подавленных желаний молодых героев, противостоящих давлению старшего поколения. Руслан становится сомневающимся юношей, испытывающим амбивалентные чувства к своему другу Ратмиру; Ратмир – травести-звездой, - Людмила — фигуристкой, вскрывающей себе вены лезвием коньков; а её отец Светозар предстаёт воплощением патриархального тоталитаризма в олигархических мехах и костюмах.

Подземное царство, в которое отправляется Руслан на поиски пропавшей во время свадьбы Людмилы, превращается в полуразрушенное московское метро, а чертоги коварной волшебницы Наины – в андеграундный ночной вертеп, полный фриков-трансвеститов, без которых тему идентичности, как известно, не раскрыть. На всякий случай, напомню, что проблеме отцов и детей столько же миллионов лет, сколько жизни на земле. Видимо, по этой причине постановщицы решили не напрягаться с поиском оригинальных решений и использовали в своей работе цитаты и реминисценции из чужих спектаклей.