Ольга Коцюрбий 

1 мая, в пятницу, встали необыкновенно рано — нас ждала дорога длиной в 700 км на север острова. С собой взяли вещи, мангал, фоторюкзак. А также:

одну собаку,

одного кролика

и один домашний фикус.

Последний, кстати, ехал не просто так — в городе он начал чахнуть, а морской воздух мог пойти ему на пользу.

Кролик получил отдельную горсть сушеных яблок в качестве дорожного пайка. Собака в новом ошейнике и в уютном дождевике все утро была в приподнятом настроении. 

Из Южного выехали с рассветом. Город еще спал, и мы быстро его проскочили. В машине пахло кофе и немного кроличьим сеном.

Когда добрались до Взморья, солнце стояло уже высоко, проснулись чайки, а рыбаки с длиннющими удочками выстроились вдоль берега — неподвижные, как цапли.

Мы выгуляли собаку и попоили кролика.

Я сделала несколько морских кадров. Один вышел особенно удачным — солнечная дорожка легла на воду так, что казалось, по ней можно уйти прямо за горизонт.

Двинулись дальше. Кролик, надо сказать, дорогу переносил стоически: дремал в переноске, иногда хрустел соломой. Фикус, пристегнутый на заднем сиденье как почетный пассажир, всю дорогу задумчиво кивал листьями в такт обнажившимся после зимы ямам. Собака же вела себя как обычно — смотрела в окно и покрякивала на кочках, изредка вздыхая с видом умудренного путешественника.

После Взморья пейзаж начал меняться: сосны подступали все ближе, воздух сделался прохладнее и запах морем, хотя самого моря уже не было видно.

Где-то к полудню мы встали на перекус прямо в поле. Выпустили подышать кролика — под присмотром, вынесли на воздух фикус. Собака носилась за обнаглевшими чибисами, которые взлетали перед ее носом в последний момент.

День сырой и такой серый, что я зажгла в доме все лампы, и даже свет над плитой. Но темнота никуда не делась. Она лишь чуть смазалась — перестала быть удушающей и давящей.

Такая темная холодная весна мне совсем не нравится. Чувствую себя стоящей на краю котлована: кажется, в эти ненастные дни я могу сорваться. Чтобы этого не случилось, подолгу смотрю в окно на горы. Там идет снег. Невероятно, но однажды склоны заиграют зеленым, и нежное июльское солнце поднимется над ними высоко.

Я ставлю чайник в третий раз за утро. Пар на мгновение согревает воздух, рисует на стенах дрожащие тени прошлогодней листвы. И кажется, что весна все-таки рядом. Дышит. Просто очень тихо, почти незаметно.

Спасаюсь текстами и черно-белыми фотографиями — в них нет сырости, нет безнадежности. Только плавная геометрия теней и чистая музыка формы.

Иногда мне кажется, что такой серый день, как сегодня, — всего лишь неудачный кадр. И стоит мне найти верный угол зрения, сменить оптику, — и за плотной пеленой проступит звонкая, чуть размытая акварель. Обнаружится весна.

Но пока я смотрю, как снег на дальнем хребте стирает контур вершин, делая мир плоским, словно бумага для отпечатков. В этом сглаженном, почти уютном размытии есть странное утешение: когда нет красок, не нужно бояться их потерять.

Остается только ждать момента, когда рука сама потянется к выключателю, чтобы наконец впустить в кадр немного июльского солнца, которое сейчас кажется мифом.

Сегодня шла по Мира, и в меня врезалась бабочка. Мы не смогли разминуться на большой улице — так удивительно и странно. 

Может, она приняла меня за цветок — на мне было пальто пурпурного цвета. Я купила себе такое — яркое, сочное. Но бабочка ошиблась.

Она ударилась мне в плечо, упала вниз и улетела. Я не успела ее рассмотреть. А она меня? Вряд ли.

У них ведь зрение иначе устроено: они видят мир мозаикой из быстрых цветовых пятен. Для нее мое пальто на мгновение действительно стало гигантским цветком, расцветшим среди бетона.

Может, это был знак, что в нашем мире все еще есть место случайной, почти сказочной встрече.

Заканчивается такой графичный, такой поэтичный февраль. Впервые за долгое время не хочется с ним расставаться. Хочется продлить, чтобы жил. Пусть хотя бы в тех немногочисленных фотокарточках, которые удалось сделать в прошедшие выходные.