Лучше бы я никогда не помогал людям.

🖤 Чёрный юмор
🚇 Грязный реализм 90-х  🎭 Гротеск, сатира, ирония.

📖 Читать рассказ полностью — ниже в посте
🔖 Поддержать автора — лайком, репостом, подпиской
💬 Обратная связь в комментах всегда приветствуется

Я стараюсь не помогать людям. Я даже заставляю себя не причинять добра людям. Но какая-то внутренняя доброта, не убитая полублатным мирком малолеток с окраины мироздания, ещё иногда прорывается. Могу бессознательно попытаться лошадь остановить — и, наверное, спасти из горящего дома котёнка, если успею вовремя, и меня не оттащат умные люди. Могу ввязаться в драку из-за наркоманки, не разобравшись в ситуации. Грёбаное, обострённое чувство справедливости пожирает душу — или мозг. Не разбираюсь я в ваших умных материях, но какие-то вибрации неправильности тревожат мою тонкую душевную организацию. Задолго до события, которому только суждено произойти, я начинаю чувствовать беспокойство. Как объяснить сие явление?

Как-то раз приехал на электричке из Голицино от тётки, спустился в метро на Белорусскую. Лёгкая тревога возникла у меня ещё на эскалаторе. Кругом обычные люди: работяги, туристы, несколько панков с разноцветными ирокезами моего возраста. Никакой опасности нет. Панки долго приставали к пассажирам, выпрашивая деньги на еду. Мол, мы из Питера приехали, очень кушать хотим. Кто-то давал десять копеек, кто-то — нет. Ко мне тоже подошли со своей заунывной песней. Обычно не даю денег попрошайкам — пусть работают. А тут сам не знаю почему дал им мелочь. Ну ладно, думаю, за цирк заплатил. Ведь покупают билетики, чтобы посмотреть на клоунов? Будем считать, что заплатил за просмотр кунсткамеры. Смешные они.

Неправильность пространства вокруг меня не проходила. Тревога не усиливалась, а так — зудела, как укус комара.

Жду, когда вагончики подойдут. Что-то длинный интервал. Народ продолжает накапливаться. Рядом какая-то тётка колхозного вида с таким же мальчиком лет пяти-шести, одетым в клетчатое пальто родом из 50-х годов, из-под которого виднелись замызганные тряпичные детские колготки по моде яслей брежневских времён. Мамаша была одета не менее экзотично. Она гордо несла на своём необъятном бюсте, который заканчивался около живота, кожаную, потёртую куртку с плеча убитого комиссара — и, видимо, по совместительству деда, от которого и дошла семейная реликвия. Её голову венчала красная косынка и украшение в виде большого синяка под глазом. Мозг уже дорисовал рваную тельняшку, пулемётные ленты крест-накрест и маузер на бедре.

Странная парочка. Она постоянно шпыняла своего сынка. То крикнет на него, что стоит неправильно, то толкнёт, истерично брюзжа, выговаривая ему всё подряд. А ещё от них пахло. Нет, не пахло — воняло. Пацан, похоже, обоссался, да и от тётки шёл смрад алкоголички. Толпа стала брезгливо от них отходить, прижимаясь к панкам, от которых ранее также брезгливо жалась в стороны. Пацанчик стоял с глуповатым видом, шмыгая зелёными соплями, которые никак не хотели втягиваться обратно и стекали по губам к подбородку. Панки слонялись по перрону.

Тут у внучки мёртвого комиссара что-то переклинило в многострадальной голове, и она, пустив слезу от нахлынувшего умиления, расстегнула кожанку, сунула руку себе в декольте и вытащила из лифчика огромный засаленный леденец без обёртки. Видимо, у сердца берегла. Она силой засунула конфету сыну в рот и умиротворённо ощерилась, явив миру рандолевые коронки на редких оставшихся зубах. Пацан зажал рот обеими руками, будто у него сейчас отберут сокровище, и, затравленно озираясь, размазывая сопли, стал с остервенением грызть леденец — за что тут же получил от матери смачный подзатыльник. Малыш громко икнул и начал задыхаться. Мамочка сначала не поняла, что натворила, а поняв — заголосила, перекрикивая гудок прибывшей электрички. Двери зашипели и открылись. Люди выходили и входили в вагон, пряча глаза, едва увидев эту картину. Панки притихли на скамейке, наблюдая издалека — и, кажется, с нездоровым интересом. Глаза мальчика тем временем закатились. Он уже хрипел, не в силах сделать полный вдох. Лицо начало синеть.

Мамаша заверещала ещё громче, моля о помощи. Как я оказался ближе всех — не понимаю. Вроде бы так же отстранялся от них, как и все. Тётка схватила меня за руку:

— Помогите! Он конфету проглотил! Он сейчас умрёт!

Я не врач, клятву Гиппократа не давал, да и прикасаться к бомжовскому вонючему мальчику было сомнительное удовольствие. Но тут вмешивается моё безграничное чувство доброты и сострадания. Надо спасать ребёнка! Я как раз накануне видел фильм, где была подобная сцена. Там тоже отпрыск буржуев подавился, и взрослые, используя приём Геймлиха, вытолкнули застрявший предмет из горла. Молниеносно припомнив все последовательности, я кинулся к пацану и начал реанимационные действия. Я положил его на колено — боги, как же воняет от него! — нанёс несколько ударов ладонью по спине. Не помогло. Тем временем поезд ушёл, и на платформе начали скапливаться другие люди.

— Ты что делаешь? Зачем ребёнка бьёшь? — кинулась на меня одна бабка.

— Да он конфету проглотил, — ответил я.

— Да. Да. Сожрал конфету и не отдаёт, — заржали панки на скамейке.

— А, так вы спасаете его? Вы врач?

— Пытаюсь. Не отвлекайте меня! Или вам удостоверение показать? Или сами спасайте!

Бабка разглядела тело грязного мальчика и, плюнув в сторону, крестясь, засеменила в другой конец платформы. Толпа прибывала, и уже новые заинтересованные лица с осуждением смотрели на происходящее.

Видя, что сильные хлопки по спине не оказывают никакого эффекта, я начал надавливать ему на живот, надеясь остатком воздуха вытолкнуть злополучный леденец из гортани. Наконец пацан, булькнув, блеванул фонтаном. Я еле успел отвернуть его от себя. Конфета с содержимым желудка унеслась под скамейку с панками. Пацан задышал, приходя в сознание. Панки веселились, показывая на капли, попавшие им на одежду.

— Ты как, живой? — спросил я ребёнка.

Пацан протёр слезившиеся глаза и мутным взглядом проследил путь своих брызг. Взгляд остановился на скамейке с аплодировавшими мне панками.

— Эй, мальчик, ты как себя чувствуешь? — слегка похлопал я его по щеке.

Малыш повернул ко мне голову, вгляделся, после чего крикнул, брызгая слюнями мне в лицо:

— Пааашёл на хуй! — и кинулся под скамейку за конфетой, которую только что удачно выхаркнул. Нашарив её там, он с облегчением снова засунул её в рот.

— Ой! Ты заговорил, сынок! Его первые слова! Слава богу! Спасибо вам огромное! — затараторила внучка погибшего комиссара и кинулась к мелкому обниматься. Панки одобрительно загудели. Вот, блин. Теперь они мне должны за цирк заплатить. Натискавшись с вонючим малышом, она переключилась на меня. Я выставил руки в надежде защититься от этого антисексуального тарана — и в них тут же упёрлась верхняя часть груди десятого размера.

— Спокойно, гражданка. — Ну а как мне её назвать? Товарищ? — Не стоит благодарностей. Я врач.

— Мне вас сам бог послал!

— Именно так всё и было. Уж послал, так послал.

— Я свечку за вас в каждой церкви поставлю. За здравие.

— Спасибо, это вовсе не обязательно. Я просто исполнял свой врачебный долг. Вы лучше одежду нормальную себе с пацаном купите, чем деньги на воск изводить.

Тут она переменилась в лице. В глазах вспыхнул маниакальный блеск, рот искривился в злой усмешке:

— Ах ты нехристь! Козлина вонючая! Да кто ты такой, чтобы против церкви идти?! Изыди, сатана!

Я бочком-бочком начал отходить от парочки, решив переждать наверху — в пельменной, что направо за углом Белорусской. Да и руки надо бы где-то помыть в первую очередь. Не хватало ещё чесотку подцепить от мелкого ублюдка. На эскалаторе я всё ещё слышал визг тётки, радеющей за церковь. Наверное, я зря вмешался. Уже не в первый раз. Наверняка не в последний.

— Ну, чувак, ты даёшь, — панки зашли следом за мной в пельменную. Они стали меня панибратски хлопать по плечам.

— Давай к нам. С тобой прикольно. У нас есть где жить в Питере. Туда на собаках доберёмся. На хавчик и ганжубас бабок всегда настреляем.

— Нет, ребят, не сейчас. Спасибо за предложение, я ценю. Давайте потом, адрес оставьте.

Интересно, смогу ли я жить вот так, как они? Денег нет — но как-то живут, и даже путешествуют. Ирокез вроде не обязателен, стригись как хочешь. Своя свободная философия анархизма-пофигизма. Романтика.

Тут мой взгляд упал на капли рвоты, попавшей на панковские шмотки. Они её даже вытереть не пытаются.

— Давай бахнем за знакомство, — предложил мне один из них. Он взял с дальнего столика мутный гранёный стакан, со смехом вытряхнул из него таракана и налил на четверть «тройник».

— Не, чуваки. Я зашит, — заявил я им тоном бывалого прожжённого алкаша.

— О! — понимающе и даже с сочувствием закивали панки.

— Вы лучше мамашу с пиздюком к себе возьмите. Будет цирк у вас каждый день.

— Да ну их. Мутные они какие-то. Ещё в церковь потащит. А видишь, как её корёжит — круче, чем нас после баяна.

Доев пельмени, я попрощался с панками и решил прогуляться пешком по Тверской. Вдруг эта сумасшедшая фанатичка ещё караулит меня в метро, чтобы наставить на путь истинный? Уходя, уже в дверях оглянулся. Разноцветная группка ирокезов кидалась пельменями в посетителей. Работяги возмущались, панки веселились.

Наверное, моё чувство брезгливости пересилило. Я так и не стал панком.

P.S. Пацан, если ты выжил в 90-е, дождался двухтысячных и вошёл наконец в своё светлое будущее...

...пошёл сам на хер!