Рабыня страсти. Глава 31
Парализующий туман Надии уходил неохотно, точно въедливая болотная сырость под напором сухого пустынного ветра. Прошел долгий, невыносимый час, прежде чем остекленевшие глаза Тарека смогли моргнуть, а в кончики затекших пальцев вернулась жгучая, покалывающая кровь. Разум, запертый в неподвижной плоти, сорвал железные оковы с его мускулов. Тарек глухо, по-медвежьи рыкнул, ломая остатки серых чар, и выхватил саблю.
Азиры в доме не было. Дверь тайного убежища Ахмада была выбита, а на полу валялись сорванные кольца ее золотых браслетов. Купец не стал тратить время на расспросы дрожащего старца. Почуяв в воздухе тонкий, едва уловимый след фиолетовой магии, стремительно тающей в душном городском воздухе Каира, он бросился на поиски.
След привел его на самую глухую, заброшенную окраину Каира, к полуразрушенному известняковому дому, который местные обходили стороной. Дверь поддалась от одного мощного удара его кованого сапога.
Внутри царил полумрак, пахнущий могильным тленом, сухими травами и пережженной миррой. Тарек лавиной прошелся по комнатам, надеясь застать ведьму здесь, но дом казался пустым. Зато на грубом деревянном столе в глубине жилища громоздились горы старых свитков, алхимических рисунков и полуистлевших писем. Тарек, привыкший к купеческим книгам, инстинктивно рванул верхний пожелтевший лист пергамента, ища зацепку. То был дневник колдуньи.
Почерк на пергаменте был женским, неровным и дрожащим — словно выведение каждой буквы стоило автору неимоверных физических усилий. Тарек вчитался в поблекшие чернила:
«Бахрам обещал мне, что мы будем вместе вечно. Я поверила. Я дура. Джинны не могут любить смертных — они могут лишь вечно тосковать по тому, чего у них нет, по нашей плотности и теплу. Но едва законы Равновесия сжали свои тиски, он сбежал, испугавшись увядания. Я стану такой же. Стану бессмертной стихией. И тогда он увидит… увидит в поднебесье, что я была достойна его огня…»
Тарек нахмурился, чувствуя, как шрам на его ребрах фантомно заныл от этого концентрированного человеческого горя. Он перевернул хрустящую страницу. Следующая запись, сделанная много лет спустя, была почти нечитаемой — чернила размазались, затекшие от старых, соленых слез:
«Сегодня я впервые убила джинна. Маленького, слабого духа колодца. Он плакал и умолял о пощаде. Я смотрела в его жидкие глаза и думала о том, как Бахрам когда-то умолял меня отпустить его на волю. Как он говорил, что я "слишком человечна", чтобы удержать его. Я забрала силу этого духа, высосала её до дна, и она была горькой, как желчь, на вкус. Но я снова не обрела бессмертия. Моя кожа сереет, я гнию заживо. Почему?! Сколько еще душ мне нужно сжечь, чтобы Равновесие признало меня равной?..»
Тарек медленно, бережно свернул пожелтевший свиток. В груди, где много лет царил лишь ледяной расчет, внезапно закипела странная, злая и неловкая жалость. Эта женщина, шедшая по их следу, была чудовищем. Она выпивала жизни бессмертных. Но она стала им не по своей воле — её сотворило то же самое черное предательство, что когда-то едва не погубило саму Азиру в Иерусалиме.
Откинув свиток, купец продолжил лихорадочно обыскивать убежище. За тяжелым ковром в углу комнаты его цепкий взгляд наткнулся на низкую, окованную ржавым железом дверь, от которой веяло леденящим фиолетовым зноем. Подземелье.
Тарек сбежал по склизким каменным ступеням вниз, сжимая в правой руке тяжелую рукоять сабли. В сырых, глубоких подвалах, куда не проникал дневной свет, пахло копотью. Надия уже начала свой великий гамбит.
Прямо на влажных плитах пола колдунья начертила идеальный, широкий круг из тяжелого черного песка, смешанного с пеплом заживо сожженных человеческих сердец. В самом центре этого зловещего кольца, тускло поблескивая древними рунами, покоилась латунная лампа Сулеймана. Вокруг сосуда, точно ледяные стражи, выстроились семь пустых латунных фляг — потайные накопители ведьмы.
Сама Надия сидела на корточках, покачиваясь из стороны в сторону. Из её беззубого рта вырывалась гортанная, свистящая и невероятно тягучая мелодия — древнее заклинание Развоплощения маридов.
Азира лежала в пределах этого черного круга, распластанная на холодных, грязных камнях подземелья. Её всегда сочное оливковое тело судорожно выгибалось, а пальцы впивались в известняковые плиты, оставляя на них кровавые следы. Её магическая суть, прочно привязанная к латуни, непрерывным потоком выдиралась наружу. Из груди распластанной джиннии вырывался ослепительный золотистый дым — сама первобытная жизненная эссенция марида. Эта дымная лента, извиваясь подобно золотой змее, тянулась сквозь воздух прямо в горлышко лампы, а оттуда, проходя через проклятые руны, перетекала к груди Надии, впитываясь в её кожу. Кожа ведьмы на глазах разглаживалась, морщины исчезали — она молодела каждую секунду, выпивая чужую вечность ради своей безумной мести Бахраму.
Тарек ворвался в подземелье, и его янтарные глаза налились бешеной мужской яростью. Перехватив поудобнее саблю, он сделал два тяжелых, решительных шага вперед, намереваясь рывком пересечь черную полосу пепла, растоптать латунные фляги ведьмы своим кованым сапогом и разбить проклятую посудину.
Но едва мысок его сапога завис над границей круга, воздух перед ним внезапно сгустился, наливаясь плотным ядовито-фиолетовым свечением. Тарек с силой наткнулся на невидимую, упругую и леденящую стену, которая с глухим, гудящим звуком отбросила его мощное тело назад, на три шага к стене. Металл его сабли жалобно, коротко звякнул, встретившись с непреодолимой преградой.
Надия медленно прекратила свое покачивание и подняла голову. Её пустые, лишенные жизни черные глаза хищно уставились на купца сквозь пелену фиолетового марева, а на помолодевшем лице расцвел издевательский оскал.
— Не старайся, глупый торговец, — её сиплый голос прозвучал как шелест ядовитой змеи на камнях. — Твое земное железо бессильно перед волей черного Равновесия. Этот защитный купол питается не моей манной — он укоренен в самой жизненной энергии твоей прекрасной рабыни, которая сейчас задыхается на твоих глазах. Каждая твоя попытка пробить эту стену, каждый твой шаг вперед лишь заставляют путы внутри её вен сжиматься сильнее. Чем ближе ты подходишь к моей латуни, тем быстрее я высасываю из неё сок, заполняя эти семь фляг. Ты сам убьешь её своей мужской гордостью.
И действительно, прямо за границей круга раздался страшный, глухой и судорожный хрип. Азира, лежащая на животе, судорожно рванула ворот своего платья, тщетно пытаясь поймать хотя бы глоток воздуха. Её кожа бледнела, становясь серой, пепельной, а оставшиеся золотые браслеты на запястьях начали пульсировать яростным, выжигающим фиолетовым огнем, буквально переплавляя остатки её живой души сквозь золотистый дым прямо в латунное чрево лампы. Сделка Надии была безупречна в своей жестокости: купец был заперт снаружи, а его любимая женщина, распластанная на полу у его ног, таяла на глазах.
Азиры в доме не было. Дверь тайного убежища Ахмада была выбита, а на полу валялись сорванные кольца ее золотых браслетов. Купец не стал тратить время на расспросы дрожащего старца. Почуяв в воздухе тонкий, едва уловимый след фиолетовой магии, стремительно тающей в душном городском воздухе Каира, он бросился на поиски.
След привел его на самую глухую, заброшенную окраину Каира, к полуразрушенному известняковому дому, который местные обходили стороной. Дверь поддалась от одного мощного удара его кованого сапога.
Внутри царил полумрак, пахнущий могильным тленом, сухими травами и пережженной миррой. Тарек лавиной прошелся по комнатам, надеясь застать ведьму здесь, но дом казался пустым. Зато на грубом деревянном столе в глубине жилища громоздились горы старых свитков, алхимических рисунков и полуистлевших писем. Тарек, привыкший к купеческим книгам, инстинктивно рванул верхний пожелтевший лист пергамента, ища зацепку. То был дневник колдуньи.
Почерк на пергаменте был женским, неровным и дрожащим — словно выведение каждой буквы стоило автору неимоверных физических усилий. Тарек вчитался в поблекшие чернила:
«Бахрам обещал мне, что мы будем вместе вечно. Я поверила. Я дура. Джинны не могут любить смертных — они могут лишь вечно тосковать по тому, чего у них нет, по нашей плотности и теплу. Но едва законы Равновесия сжали свои тиски, он сбежал, испугавшись увядания. Я стану такой же. Стану бессмертной стихией. И тогда он увидит… увидит в поднебесье, что я была достойна его огня…»
Тарек нахмурился, чувствуя, как шрам на его ребрах фантомно заныл от этого концентрированного человеческого горя. Он перевернул хрустящую страницу. Следующая запись, сделанная много лет спустя, была почти нечитаемой — чернила размазались, затекшие от старых, соленых слез:
«Сегодня я впервые убила джинна. Маленького, слабого духа колодца. Он плакал и умолял о пощаде. Я смотрела в его жидкие глаза и думала о том, как Бахрам когда-то умолял меня отпустить его на волю. Как он говорил, что я "слишком человечна", чтобы удержать его. Я забрала силу этого духа, высосала её до дна, и она была горькой, как желчь, на вкус. Но я снова не обрела бессмертия. Моя кожа сереет, я гнию заживо. Почему?! Сколько еще душ мне нужно сжечь, чтобы Равновесие признало меня равной?..»
Тарек медленно, бережно свернул пожелтевший свиток. В груди, где много лет царил лишь ледяной расчет, внезапно закипела странная, злая и неловкая жалость. Эта женщина, шедшая по их следу, была чудовищем. Она выпивала жизни бессмертных. Но она стала им не по своей воле — её сотворило то же самое черное предательство, что когда-то едва не погубило саму Азиру в Иерусалиме.
Откинув свиток, купец продолжил лихорадочно обыскивать убежище. За тяжелым ковром в углу комнаты его цепкий взгляд наткнулся на низкую, окованную ржавым железом дверь, от которой веяло леденящим фиолетовым зноем. Подземелье.
Тарек сбежал по склизким каменным ступеням вниз, сжимая в правой руке тяжелую рукоять сабли. В сырых, глубоких подвалах, куда не проникал дневной свет, пахло копотью. Надия уже начала свой великий гамбит.
Прямо на влажных плитах пола колдунья начертила идеальный, широкий круг из тяжелого черного песка, смешанного с пеплом заживо сожженных человеческих сердец. В самом центре этого зловещего кольца, тускло поблескивая древними рунами, покоилась латунная лампа Сулеймана. Вокруг сосуда, точно ледяные стражи, выстроились семь пустых латунных фляг — потайные накопители ведьмы.
Сама Надия сидела на корточках, покачиваясь из стороны в сторону. Из её беззубого рта вырывалась гортанная, свистящая и невероятно тягучая мелодия — древнее заклинание Развоплощения маридов.
Азира лежала в пределах этого черного круга, распластанная на холодных, грязных камнях подземелья. Её всегда сочное оливковое тело судорожно выгибалось, а пальцы впивались в известняковые плиты, оставляя на них кровавые следы. Её магическая суть, прочно привязанная к латуни, непрерывным потоком выдиралась наружу. Из груди распластанной джиннии вырывался ослепительный золотистый дым — сама первобытная жизненная эссенция марида. Эта дымная лента, извиваясь подобно золотой змее, тянулась сквозь воздух прямо в горлышко лампы, а оттуда, проходя через проклятые руны, перетекала к груди Надии, впитываясь в её кожу. Кожа ведьмы на глазах разглаживалась, морщины исчезали — она молодела каждую секунду, выпивая чужую вечность ради своей безумной мести Бахраму.
Тарек ворвался в подземелье, и его янтарные глаза налились бешеной мужской яростью. Перехватив поудобнее саблю, он сделал два тяжелых, решительных шага вперед, намереваясь рывком пересечь черную полосу пепла, растоптать латунные фляги ведьмы своим кованым сапогом и разбить проклятую посудину.
Но едва мысок его сапога завис над границей круга, воздух перед ним внезапно сгустился, наливаясь плотным ядовито-фиолетовым свечением. Тарек с силой наткнулся на невидимую, упругую и леденящую стену, которая с глухим, гудящим звуком отбросила его мощное тело назад, на три шага к стене. Металл его сабли жалобно, коротко звякнул, встретившись с непреодолимой преградой.
Надия медленно прекратила свое покачивание и подняла голову. Её пустые, лишенные жизни черные глаза хищно уставились на купца сквозь пелену фиолетового марева, а на помолодевшем лице расцвел издевательский оскал.
— Не старайся, глупый торговец, — её сиплый голос прозвучал как шелест ядовитой змеи на камнях. — Твое земное железо бессильно перед волей черного Равновесия. Этот защитный купол питается не моей манной — он укоренен в самой жизненной энергии твоей прекрасной рабыни, которая сейчас задыхается на твоих глазах. Каждая твоя попытка пробить эту стену, каждый твой шаг вперед лишь заставляют путы внутри её вен сжиматься сильнее. Чем ближе ты подходишь к моей латуни, тем быстрее я высасываю из неё сок, заполняя эти семь фляг. Ты сам убьешь её своей мужской гордостью.
И действительно, прямо за границей круга раздался страшный, глухой и судорожный хрип. Азира, лежащая на животе, судорожно рванула ворот своего платья, тщетно пытаясь поймать хотя бы глоток воздуха. Её кожа бледнела, становясь серой, пепельной, а оставшиеся золотые браслеты на запястьях начали пульсировать яростным, выжигающим фиолетовым огнем, буквально переплавляя остатки её живой души сквозь золотистый дым прямо в латунное чрево лампы. Сделка Надии была безупречна в своей жестокости: купец был заперт снаружи, а его любимая женщина, распластанная на полу у его ног, таяла на глазах.
In bundle
наира шахмар
рабыня страсти