Вопрос: где брать силы для рисования, когда окружающий мир летит в тартарары?

Мир обладает скверным свойством: он рушится именно тогда, когда ты собрался что-то построить. В России привычно воспринимать будущее как зыбучий песок, и стоит только усомниться в коварстве почвы под ногами, замахнуться на работу вдолгую, как происходит тектонический сдвиг. Политическое потрясение, слом общественного строя, военная операция, обвал рубля, букет санкций снаружи, очередной запрет или фискальный финт изнутри. Первой реакцией часто становится паралич. Зачем созидать, если завтра всё может обратиться в пепел? Возможно, даже радиоактивный.

Японская индустрия манги и аниме дает ответ на этот вопрос. Ответ людей, которые держали в руках перьевые ручки и карандаши, когда под ними раскачивался пол.

В 1946 году оккупированная Япония представляла собой пепелище. Города лежали в руинах, еды не хватало, будущее имело черты черной дыры. Как раз в этот момент Матико Хасэгава начала рисовать мангу «Садзаэ-сан». Четырехкадровые газетные стрипы (ёнкома) были лишены пафоса или попыток осмыслить геополитическую катастрофу. Хасэгава просто фиксировала быт обычной японской семьи из нескольких поколений, живущих под одной крышей: домохозяйки-щебетуньи Садзаэ, ее мужа Масуо и маленького сынишки Тара-тяна, младших братьев и сестер, родителей, кота по кличке Тама. Мелкие неурядицы, мимолетные радости, мгновения счастья.

Пока политики делили сферы влияния, Хасэгава создавала пространство, где в целом всё было в порядке. Персонажи ёнком ссорились из-за подгоревшего ужина или потерянного зонтика, и в этом как будто было больше правды жизни, чем во всех лозунгах демократизируемой страны. Матико Хасэгава рисовала почти каждый день на протяжении двадцати восьми лет. Уютный мирок Садзаэ с газетных полос (сначала мангу публиковала «Фукунити симбун», позднее ёнкомы переехали в одну из главных японских газет, «Асахи симбун») скреплял собой фундамент нормальности. Манга доказала, что когда всё вокруг лежит в руинах, самое здравое — продолжать говорить о простых человеческих вещах.

Примерно в то же время из небытия возвратился Сигэру Мидзуки. На Тихоокеанском театре Второй мировой войны он потерял левую руку. Из Папуа — Новой Гвинеи солдат вернулся в разрушенную Японию инвалидом, без гроша в кармане. Вернулся в страну, где было не до художников. Но Сигэру Мидзуки стал рисовать мангу.

Он посвятил свою жизнь историям о ёкаях, японских духах. Когда реальность безжалостна, многих тянет к корням, фольклору, вечному иррациональному. Мидзуки выстраивал средоточие легенд и теней, кадр за кадром, страницу за страницей, в бедности, превозмогая боль. После винтовки его орудием стал карандаш, из-под которого вышли «Китаро с кладбища», «Сказки бабушки Ноннон» и множество других историй. Однорукий мангака погрузил читателя в богатую вселенную, пережившую целые государства и самых разных правителей.

Для тех, кому фольклорный мир казался слишком эфемерным, была суровая правда манги Кэйдзи Накадзавы. Ребенком в Хиросиме в августе 1945-го он видел, как реальность исчезает в одно мгновение. Его работы «Я видел» и «Босоногий Гэн» — свидетельства того, как искусство прорастает сквозь тот самый радиоактивный пепел. Накадзава рисовал, потому что молчание стало бы капитуляцией. Плотные чернильные контуры его героев рассекают отчаяние, прокладывая дорогу к новой жизни.

В 1973 году «бог манги» Осаму Тэдзука оказался в шатком положении. Обанкротилась созданная им анимационная студия Mushi Production, где были сняты «Астробой», «Принцесса-рыцарь», «Дороро» и другие ранние сериалы. Хотя сам Тэдзука покинул ее несколькими годами ранее, в глазах многих зрителей Mushi продолжала ассоциироваться с его именем, и финансовый крах студии наложился на образ автора, чьи лучшие годы позади; автора, не поспевающего за современными тенденциями — за направлением гэкига, серьезной манги для взрослого читателя. Человек, фактически создавший ТВ-аниме в его современном виде, выглядел сбитым летчиком.

В такой ситуации легко опустить руки и уйти на покой. Тэдзука сделал ровно обратное. В период максимального давления он создал свои самые глубокие и мрачные работы — «Блэк Джек», «Аяко», MW. Он рисовал днем и ночью, в такси и в электричках. Это не было способом бежать от реальности; наоборот, работа для Тэдзуки стала единственным способом удержать свою реальность от окончательного распада.

Спустя еще двадцать лет Япония столкнулась с новым кризисом — лопнул пузырь перегретых цен на недвижимость, ввергнув страну в «потерянные десятилетия» экономической стагнации. В 1995 году в городе Кобэ произошло катастрофическое землетрясение. 6,4 тыс. человек погибли, более 43 тысяч получили ранения. В токийском метро члены деструктивной секты распылили смертоносный газ зарин — жертвами крупнейшего в японской истории теракта стали 14 человек, еще около 6 тысяч пострадали. Соскочила с накатанной колеи система пожизненного найма, когда выпускники вузов гарантированно трудоустраивались и могли точно прогнозировать всю свою дальнейшую жизнь. Образ будущего японской молодежи растаял в тумане.

В таком климате режиссер Хидэаки Анно создавал «Евангелион». Борясь с депрессией, он решил вырваться из творческого тупика с помощью анимации, а заодно и заставить зрителя посмотреться в зеркало. Реплика Синдзи Икари «Нельзя убегать!» — стон человека, который путем сверхусилий заставляет себя подняться на ноги и делать то, что должно, когда небо падает на землю. Анно препарировал травмы — свои личные, своего поколения — на глазах у миллионов теле-, а потом и кинозрителей, показав, что созидание возможно даже тогда, когда ты сам разбит на куски.

Другой режиссер, Макото Синкай, начинал с камерных аниме об одиночестве и меланхолии («Она и ее кот», «Голос далекой звезды», «Пять сантиметров в секунду»). Его перепахала катастрофа 2011 года в Фукусиме — землетрясение, цунами, авария на атомной электростанции. Увидев разрушенные города, Синкай уже не мог снимать кино о том, как люди только грустят в разлуке. Его последующие ленты «Твое имя», «Дитя погоды» и «Судзумэ» выстроены вокруг актов сопротивления судьбе. Персонажи Синкая теперь спасают города от комет и древних демонов, выручают друг друга вопреки законам физики. Не исключено, что с подачи кинопродюсера и писателя Гэнки Кавамуры («Если все кошки в мире исчезнут») Макото Синкай стал архитектором надежды. В ломкой реальности задача творца, в отличие от хроникера, — дать зрителю инструмент исцеления.

18 июля 2019 года история студии Kyoto Animation разделилась на «до» и «после». Поджог, унесший жизни 36 сотрудников, стал самой страшной трагедией в истории японской анимации. Президент студии Хидэаки Хатта стоял на обугленных руинах дела их семьи (студию он основал в 1981 году вместе с женой). Но Хидэаки и Ёко Хатта не сдались. Школа молодых аниматоров при KyoAni возобновила работу через четыре месяца после трагедии. От огня не пострадала серверная комната «Студии 1», где сохранились уже оцифрованные рисунки и находившиеся в работе материалы. Вышедшая в том же году на экраны картина «Вайолет Эвергарден: вечность и призрак пера» стала посвящением памяти погибших аниматоров. Сегодня воспрявшая из пепла KyoAni остается одной из ведущих и горячо любимых фэнами аниме-студий.

Работа над последним на сегодняшний момент фильмом Хаяо Миядзаки «Мальчик и птица» заняла семь лет. Вокруг мастера один за другим уходили соратники: старший товарищ и учитель Ясуо Оцука, художница-колористка Митиё Ясуда. Сокрушительным ударом стала смерть в 2018 году Исао Такахаты — ближайшего друга и соперника. Миядзаки остался один в студии Ghibli, изначально созданной для них с Такахатой. Можно было бросить всё и уйти на пенсию по-настоящему. Вместо этого Миядзаки превратил создание фильма в процесс долгого прощания. В персонаже Двоюродного деда, который складывает башенки из камней, легко угадывается Такахата. Вся лента — попытка ответить на вопрос, что делать с миром, когда уходят те, кто строили его вместе с тобой.

Миядзаки работал над раскадровками и по своему обычаю проверял и правил часть ключевой анимации, созданной коллективом под руководством Такэси Хонды. Режиссер-ветеран строил свою башню из камней, зная, что в любой момент она может рухнуть. Смысл заключался не в прочности конструкции, а в самом акте ее создания.

Вольтер в финале «Кандида» оставил крылатую формулу: Il faut cultiver notre jardin. Надо возделывать наш сад. Когда действительность трещит по швам. Когда горизонт планирования сузился до завтрашнего утра, когда новости приносят только тревогу.

Какое значение имеет еще один рисунок, еще одна страница текста, еще один косплейный костюм, еще одна докрашенная миниатюра? Решающее, говорит японский опыт. Игнорировать катастрофу не получится, но можно не позволить занять ей всё пространство твоей души. Внешние реалии агрессивны и лишены смысла? Твое призвание остается убежищем. Твоим садом, храмом, крепостью.

Так эскапизм ведет к утверждению порядка. Каждый кадр и выверенная линия становятся маленькой победой над энтропией. С каждым рисунком, стихом, 3D-моделью и музыкальным треком в космосе становится на йоту меньше хаоса.

Мы не можем остановить землетрясение или изменить ход истории усилием воли. Но у нас есть выбор: быть частью разрушения или частью созидания. Японские мастера выбирали второе, даже если у них отбирали всё. Когда пыль уляжется, останется созданное вопреки хаосу. Сады, которые мы возделываем сегодня, возможно, единственное, что свяжет сломанный мир с тем, который идет ему на смену. ■