Артем сНЕЖНЫЙ 

Случилось это в Лондоне, в конце ХIX века. Некий Альберт Рэнс, нотариус, вышел из своего дома на Брикстон роуд утром 23 декабря 1891 года, сел в кэб и ровно в половине девятого был в Сохо, где располагалась нотариальная контора. Его секретарь Джон Блэйк взял выходной, поэтому Альберт один вошёл в пустую контору, снял пальто и шляпу, бросил в камин совок торфа, оглядел в зеркало свой сюртук и сел за бюро.
В четверть десятого в контору вошёл почтальон. Перекинувшись приветствиями с Альбертом он оставил ему свежий номер "Times" и два письма. Рэнс первым делом прочёл письма. Одно было от Генри Бартона, стряпчего мистера Гейнса. Второе от Карлы Мэйбах, которая уже больше месяца вела бракоразводную тяжбу. На первое письмо Альберт немедленно написал ответ. Второе убрал в ящик бюро. После раскрыл журнал и стал бегло знакомиться с новостями.
У двери зазвонил колокольчик и мистер Рэнс, отложив журнал, крикнул: "Войдите". В ту же секунду в конторе появился джентльмен. С виду в нем не было ничего особенного, но одно обстоятельство все же смутило Альберта. Вошедший как две капли воды был похож на него самого. Рэнс растерялся и вместо приветствия, открыв рот, изучал незнакомца.
- Долго я буду топтаться возле порога? - недовольно спросил посетитель. - Предложи мне раздеться, присесть, ну и чего-нибудь выпить. Я продрог, да к тому же изрядно вымок. Предложи просушить мне одежду.
- Да, да, конечно, - мистер Рэнс стал приходить в себя, - плащ и шляпу можете повесить на спинку кресла возле камина.
Незнакомец так и сделал. Оставшись в сюртуке и с не покрытой головой, он был вылитый Альберт. Близнецы не всегда бывают похожи друг на друга, как этот странный гость походил на хозяина конторы. Тот же ровный пробор, те же черные волосы, тот же нос, несколько заострённый, серый цвет глаз, лёгкий шрам на свежевыбритом подбородке, серый сюртук, золотые часы на тонкой цепочке, стрелки-бритвы на брюках и черные лакированные туфли, с которых ручейками стекал таявший снег.
Незнакомец, не дожидаясь приглашения от хозяина, уселся в кресло напротив бюро и слегка улыбнулся, глядя на растерянного Альберта.
- Ты не нальешь мне выпить?
Рэнс слегка вздрогнул, второй раз за утро приходя в себя от потрясения. Потом рассеяно взглянул на незнакомца. Было очевидно, что он не услышал просьбу. Тогда гость сам поднялся из кресла, подошёл к небольшому шкафчику на стене, по левую сторону от бюро, открыл дверцу, взял два стакана, початую бутылку с шотландским виски, плеснул на две четверти ее содержимого, протянул один стакан Альберту, другой взял себе и снова вернулся в кресло.
- Ну, что, любезный мистер Рэнс,- произнес незнакомец и отхлебнув виски, громко прищелкнул языком,- ваши дела, полагаю, идут как надо?
"И голос мой",- думал Альберт, задумчиво глядя сквозь гостя и перекатывая в пальцах стакан с выпивкой.
- Мистер Рэнс?
- Да, ничего, - отстраненно ответил Альберт,- дела движутся. Но, я прошу прощения, кто вы?
Незнакомец поморщился.
- Неужели не ясно: я - это ты, а ты - это я.
Рэнс совсем смутился. Можно было все происходящее списать на розыгрыш, если бы он не глядел на гостя как в зеркало. Это мог оказаться и его брат близнец, с которым его разлучили при рождении, но родители Рэнса порядочные и обеспеченные люди, поэтому здесь не могло скрываться никакой семейной тайны.
Альберт осторожно скосил взгляд на верхнюю часть левой ладони загадочного гостя и с трепетом обнаружил между большим и указательным пальцем крохотную татуировку якоря. Он сделал ее, когда служил во флоте. Шрам на подбородке, появившийся в результате лёгкой стычки с Генри Партоном тоже не давал никаких четких объяснений, а только наоборот все затуманивал.
- За баром "Новенький пенс", - сообщил незнакомец, заметив, как Альберт изучает шрам на его подбородке.- Этот Партон крайне неприятный тип.
Рэнс был сражён. Последний взгляд, уловивший длинный острый ноготь на мизинце гостя ( точно такой, как и у него), вдруг колыхнул сознание тем, что происходящее всего лишь сон. Альберт даже незаметно кольнул себя острым пером ручки, но пробуждения не случилось. Перед ним по прежнему сидел его двойник, потягивающий виски как ни в чем не бывало.
- Простите, но как такое возможно? - задал вопрос Рэнс, который единственный подходил ко всей этой странной ситуации.
- Как это возможно, я и сам толком не знаю, - ответил гость, ставя пустой стакан на бюро, - но я здесь с целью тебя спасти.
- Спасти отчего?
- От ошибки.
Гость вынул из кармана сюртука трубку, подошёл к камину, поворошил пылающий в нем торф и ловко подцепив щипцами крохотный уголёк, расскурил ее.
"Хоть какое-то отличие"- подумал Альберт, хмуро наблюдая за гостем.
- Уверяю тебя, дружище, когда все закончится ты тоже полюбишь трубку, - пообещал незнакомец, усаживаясь в кресло и пуская в потолок густые колечки.
"Ну это вряд-ли", - мысленно ухмыльнулся Рэнс, вслух же сказал:
- Какую же ошибку я не должен совершить?
Гость снова поднялся с кресла, подошёл к окну, с минуту понаблюдал за улицей, откинул крышку часов, узнал время, приблизился к очагу, выколотил трубку о каминную решетку и снова устраиваясь в кресле, спросил:
- В котором часу ты собираешься обедать?
- В три.
- Где?
- Поеду к себе домой, как обычно.
- Во сколько ты собираешься выйти из конторы?
- Без четверти три.
- Теперь послушай внимательно.
Двойник наклонился к Рэнсу.
- Контору надо будет покинуть на пять минут позже, то есть без десяти три.
- Что же они решат?
- Очень много, можешь мне доверять.
Незнакомец встал с кресла, бросил мимолётный взгляд на газеты на столе Рэнса, прошел к камину, молча одел пальто со шляпой и собираясь выйти из конторы, как бы обронил невзначай:
- Первой к финишу придет Бетси.
Потом не попрощавшись вышел за дверь.
Рэнс ещё с минуту сидел обескураженный. Единственное живое существо, которое он знал под именем Бетси, была беговая лошадь. Альберт посещал скачки и завтра собирался на ипподром. Он даже намеревался поставить на результат 50 фунтов, только конечно же не на эту доходягу Бетси. В фаворитах был андалузец с кличкой Резвый. На него, собственно, и рассчитывалось большинство ставок. А Бетси никогда еще не приходила к финишу даже четвертой. Что-то напутал его гость.
Рэнс улыбнулся. Это был бы великолепный розыгрыш, не будь недавний посетитель настолько похож на него.
Ближе к двум, Альберт уже несколько подзабыл утреннее посещение, с головой погрузившись в работу. На данный момент у него уже было три клиента и их тяжбы попросту вытеснили из головы удивительного джентльмена-двойника.
В половине третьего Рэнс разобрал бумаги, привел в порядок очередность рассмотрения заявлений, со вкусом потянулся, хрустнул костяшками пальцев и вышел из-за бюро. Торф дотлевал в камине. Альберт затушил его, подошёл к вешалке, натянул пальто и взявшись было за шляпу, вдруг вспомнил своего странного посетителя. Это заставило его взглянуть на часы. Без четверти три. Рэнс заколебался. После хмыкнул. Да что, в конце концов может случиться такого страшного за пять минут. Однако какой-то внутренний голос и образ двойника, все ещё удерживали его возле вешалки. Альберт сдался и решил подождать до без десяти три. Сдвинув шляпу на затылок, он подошёл к окну и выглянул на улицу. Обычный будний пасмурный день. Мокрый снег лепился к стенам и крышам домов; сыпал на мостовые; бил прохожих по котелкам и шляпам.
"Да глупо все это",- подумал Рэнс и повязывая шарф, собрался было уже выйти, как с правой стороны улицы раздался ужасный грохот, крики, ржание лошадей, и на крыльцо его конторы обрушился кэб, подминая под себя коней, пассажиров и извозчика. Коляска в один миг разлетелась в щепы. Лошади, ломая ноги повалились на мостовую, куда за ними вылетели два пассажира и кучер. Им повезло, что их не швырнуло на ступеньки крыльца, по бокам которых торчали островерхие железные перила. Страшно подумать, что бы было налети они на них.
Альберт стоял ни жив , ни мертв. Зрелище этой катастрофы буквально парализовало его. Дрожащими руками он вынул часы, которые показывали ровно без десяти три. Неведомый хранитель, в образе двойника Рэнса, спас его от гибели.
Альберт вышел из конторы. На место происшествия уже прибыли полисмены. Взглянув ещё раз на место катастрофы, Рэнс с содроганием представил, что было бы с ним, выйдя он в свое обычное время и попади под несущийся с большой скоростью кэб. Ноги на время изменили ему, и он был вынужден опуститься на ступеньку. К нему подошёл фараон и спросил не нужна ли помощь. В зубах он держал сигарету. Альберт жестом показал, что хочет закурить. Полисмен вынул портсигар. Рэнс дрожащими пальцами взял сигарету и неумело прикурил ее от любезно протянутой зажигалки. Закашлялся и затянулся снова.
Извозчик и пассажиры остались живы. Только у одного была сломана рука. Позже, извозчик не мог толком объяснить, отчего понесли лошади. Будто кто специально, без остановки, стал хлестать их вожжами.
А на другой день, на ипподроме, первой к финишу пришла Бетси..

В самый разгар Восьмидесятилетней войны, прибыл в Нидерланды молодой человек. Несмотря на свой юный возраст он имел уже чин лейтенанта, в седле держался твердо и вообще, весь его залихватский вид дышал той особенной отвагой, которая присуща всем жителям Пьемонта, по ту сторону Апеннин.
В Амстердам молодой человек попал уже под вечер, а поскольку на дворе был конец осени, то к трактиру "Весёлый кабан" он подъехал, когда сизые облака основательно затянули небосвод, а бледное солнце уже успело свалиться на запад. Проще говоря, в ту минуту, когда наш лейтенант привязывал свою лошадь к коновязи, на землю опустились те сумерки, какие местные жители обычно величают не иначе, как "октябрьской полуночью".
Привязав коня, лейтенант решительно распахнул дверь, из-за которой его обдало запахом жареного лука, несколькими громкими голосами, стуком деревянных кружек, в которых пенился эль, белыми хлопьями слетавший на поверхность грубых столов и хриплым сопрано седого моряка, что возлежал на широкой скамье в углу трактира, возле бочки с солёными огурцами.
Убедившись, что публика в основном состоит из голландцев; лишь на четверть разбавлена французами; с ничтожным осадком германцев и полным отсутствием проклятых испанцев, лейтенант немедленно затребовал себе ужин и комнату. Добрая и полная хозяйка в расшитом переднике, признав в солдате испанского врага, радостно засуетилась и буквально за какие-то четверь часа, перед лейтенантом объявилась яичница, заправленная салом, добрая пинта шипящего эля, а во флигеле его ждала комната, где на железной кровати уже скучал по новому гостю мягкий матрас.
Солдат отдал должное яичнице и кружке с пивом, осушив которую, попросил ещё. Когда эль подружился с желудком лейтенанта и отправился знакомится с его головой, их хозяин достал крепкую пеньковую трубку, неспеша набил ее табаком и основательно раскурив, облокотился локтями о стол.
Подошла хозяйка и спросила не желает ли он чего-нибудь еще? Лейтенант, яростно попыхивая трубкой и выпуская густой дым через уголки рта и широкие ноздри, попросил только задать его коню меру овса.
Добрых полчаса сидел наш лейтенант, окутанный табачным дымом, жевал мундштук своей трубки, думал о войне и под парами крепкого пива вздыхал время от времени.
Из задумчивости его вывел голос постояльца, пировавшего за соседним столом. На чистом французском, каким так и не овладел до конца, но которым всегда восхищался Генрих Беарнский, лейтенант услышал следующие слова:
- Милостивый государь, товарищи мои плохо относятся к испанцам, но ещё больше они не терпят молодчиков, что показывают врагу круп своей лошади. Вы не из тех, надеюсь?
- Любезный,- отвечал лейтенант,- я не меньше ваших товарищей ненавижу испанцев и не разу ещё не показал этим кастильским псам своей спины, но когда меня отвлекают от моей трубки и размышлений, неважно, будь то француз, голландец или даже нечестивый мавр, этот малый рискует превратиться в моего врага, а звание это, смею вас уверить, весьма незавидное.
- Ответ смельчака. Но в наше время, мы, превыше всех добродетелей, ценим прежде всего дело.
- Я к вашим услугам, сударь! - ответил молодой лейтенант, гася трубку и поднимаясь из-за стола.
- Ого! - воскликнул собеседник, отходя на шаг назад.- Как вы, однако, вспыльчивы. Безрассудство молодости, я полагаю?
- Плоды должного воспитания. Не угодно ли вам проследовать за мною во двор, раз уж вы так печетесь о деле?
Лейтенант двинулся к двери.
Однако постоялец только улыбнулся, весьма довольный действиями молодого военного и поспешил сообщить:
- Не утруждайте себя, если вы намереваетесь немедленно доказать свою храбрость дракой со мною. Найдется более гуманный способ выказать вашу отвагу.
- Какой же?
- В паре кварталов отсюда есть старый дом судьи Ван Паттена. С недавнего времени он, говорят, кишит призраками и в нем пропадают люди. Вот хороший случай проявить бесстрашие, доказав слова делом.
- Я не верю в привидения, - ответил лейтенант, - оттого и не могу взять в толк какая храбрость здесь может пригодится.
- То же самое я говорил своим товарищам. Какая выгода, сказал я им, если этот молодой человек не верит в нечисть. Уж я то разбираюсь в людях. Но товарищи мои упрямцы, почище тирольских быков, настаивают на доказательствах. А когда я сообщил им, что по всему вы ещё и пьемонтец, они, все как один, загалдели, будто ваши вояки набираются храбрости, только если в руках их находится по заряженному пистолету.
- Ваши товарищи невежи, - сказал лейтенант, - и я бы с удовольствием наделал в них дырок, но коли уж они ссылаются на оружие, заменяющее пьемонтцу его бесстрашие, я готов следовать за вами хоть к черту в преисподнюю.
На том и порешили. Лейтенант велел хозяйке держать его комнату, так как собирался утром вернуться в трактир.
Шумная толпа из пяти человек вывалилась за дверь и направилась к дому судьи.
В те времена Амстердам представлял собою городок лишенный каких-либо изяществ. Его приземистые домишки, в которых в это время суток уже не было видно ни одного огонька, тесно лепились друг к дружке, будто испуганные дети, которых садовый сторож застал за поеданием груш. На некоторых крышах вертелись ржавые флюгера, которые так жалобно скрипели, что уныние от созерцания и без того удручающей картины, усиливалось ещё сто крат.
Редкие фонари бросали слабый отблеск на каменные мостовые и совсем не рассеивали мрак.
Топот десяти ног наших ночных путников, грохотом поднимался из под сапог и громогласным эхом рассыпался по темным глухим подворотням. Миновав мост через Амстел, скудно освещаемую выбравшимся из-за туч бледным полумесяцем, компания свернула на улицу Дамрак, где темной громадой высился старый дом, некогда принадлежавший городскому судье Дедерику Ван Паттену, а ныне пришедший в совершенное запустение и упадок. Судья почил уже без малого сотню лет назад, не оставив после себя ( кроме долгов разумеется) ни одного родственника, который мог бы предъявить свои права на дом. Совет городской управы не придумал ничего лучше, как сдавать особняк внаём. Желающих оказалось не много и бывшая обитель старого судьи не приносила ничего, кроме убытков. После, кому-то взбрело в голову устроить здесь морской музей, но первые же приготовления к переделу, ознаменовались внезапным исчезновением руководителя работ и двух наемных архитекторов, выписанных из Литвы. Эти бедолаги имели неосторожность на время своих созиданий поселиться в самом доме. Рабочие, все как один, заявляли, что их, бесспорно, утащили черти, так как ни одного тела не нашли.
С тех пор репутация дома Ван Паттена стала обрастать жуткими слухами, что и привело его к единому знаменателю под грифом "нечистый" или просто: "дом с привидениями".
Сейчас вся честная компания сгрудилась напротив этого мрачного особняка, угрюмо взиравшего на них черными провалами окон. Железная ограда, увитая плющом, в неверных лучах грязно-желтого месяца, казалась ощерившейся пастью огромного дракона, который стережет свое богатство. Эпичность картины портила разве что калитка, дрожавшая на ржавых петлях и не запиравшаяся уже лет десять. Ее тоскливый скрип, раздававшийся каждый раз, как налетал ветер, добавлял общей картине зловещий оттенок.
- Ну, вот, сударь и дом Ван Паттена. Все, что вам нужно сделать, чтобы доказать свою храбрость - это войти внутрь и остаться там до утра. Если не испугаетесь, то утром разбогатеете на сто гульденов и четырех преданных друзей впридачу.
- Деньги меня не интересуют, - ответил лейтенант, - но вот что касается верных друзей - это никогда не бывает лишним.
- Назовите свое имя, чтобы нам знать за кого помолится утром или же назвать своим другом.
- Лейтенант Гастон Дефорж, к вашим услугам.
Остальные его спутники тоже по очереди назвали свои имена.
- Барух Леви.
- Хаас Ван Дер Кёниг.
- Пим Масбек.
- Хендрик Ван Ховен.
- Ну, что же, месье Дефорж, дверь в дом не заперта, вы можете отправляться.
- Ещё только одно, господа,- ответил лейтенант. - Прежде чем войти внутрь, я имею права потребовать от кого-то из вас отправиться со мной, дабы засвидетельствовать перед товарищами, что эту ночь я провел не дрогнув, если, конечно, у вас хватит на это духу.
Все сочли условие лейтенанта вполне справедливым и осталось только решить, кто отправится с ним в дом Ван Паттена. Каждый из четверых был согласен идти с Дефоржем, но Гастон сам решил сделать выбор.
- Поскольку это вы, любезный господин Барух, отчасти являетесь виновником того, что мы стоим здесь, посреди ночи, перед старыми развалинами, то вам и отправляться со мной.
- Вполне резонно, месье лейтенант, - отвечал Леви, и в знак убедительности слов Дефоржа, первым двинулся к калитке, которая за время всего разговора, жалобно поскрипывала и глухо ударялась широкими проушинами в створ ворот. Гастон двинулся следом. Остальные их спутники отправились дожидаться в трактир.
Широкий двор особняка был вымощен большими плитами, которые под воздействием времени и непогоды потрескались. Из их щелей пробивался дрок. Со стороны фасада стена почти до окон была укрыта вьюном, настолько густым, что сквозь него нельзя было различить каменную кладку. Широкое крыльцо тоже основательно заросло. Его разбитые и замшелые ступени давно уже не слышали ничьих шагов, кроме разве что бродячих псов или облезлых котов, да ещё, может быть, возню любопытного енота. Над дверью скорбно качался полуистлевший шнур от колокольчика. Сначала в дом зашёл Дефорж. За ним следом Барух. Они остановились на пороге, всматриваясь в темный коридор. Изнутри окна были задрапированы, и только редкий свет проникал в помещение из прорех старых штор.
- Надо поискать лампу, - сказал Гастон и двинулся вглубь дома, где его взгляд, попривыкший к темноте, различил широкую лестницу, ведущую наверх.
- Не уверен, что здесь хоть что-нибудь сохранилось,- ответил Барух, следуя за лейтенантом.
Иссохшие доски пола под их ногами стонали и скрипели на разные лады. Пахло сыростью плесенью и ещё тем особенным запахом, который всегда сопровождает все старое. В гостиной они различили большой круглый стол, несколько стульев вокруг, широкую софу, массивный деревянный шкаф и кресло, придвинутое к высокому камину. На столе, к радости непрошеных гостей, стояли подсвечники, в которых торчали солидные огарки толстых свечей. Дефорж зажёг одну свечу, от которой запалил другую и передал подсвечник Баруху. Гостиная озарилась ярким светом. На всем лежала печать запустения. Пол и мебель покрывал толстый слой пыли; по углам лепилась густая тенета, а в камине, вперемешку с пылью, лежала потемневшая зола.
- Уютное местечко, - заметил Гастон и переложив подсвечник в левую руку, правой опёрся на перила лестницы, чтобы подняться наверх.
Барух сделал то же самое. Они очень осторожно поднимались по ступеням, опасаясь, как бы те не рухнули под их тяжестью. Повсюду была паутина. Она оплетала весь дом. Несколько раз Гастону с Барухом приходилось останавливаться на лестнице, чтобы снять с лица липкие нити, блестевшие в пламени свечей.
Наверху лестница разветвлялась. Она вела сразу к трем дверям. Одна дверь находилась прямо перед гостями, когда они поднялись, две других, слева и справа, соответственно.
- Стоит ли нам вообще входить в них? - спросил Барух, поднимая повыше подсвечник, чтобы лучше рассмотреть массивные резные двери. - Внизу широкая софа, нам обоим хватит на ней места. Если призраки надумают вдруг поздороваться с нами, они прекрасно могут сделать это и в гостиной.
- Уж не испугались ли вы, любезный Барух? - спросил Дефорж, подходя к двери напротив лестницы.
- Глупости, - ответил голландец, нахмурившись, - просто я нахожу осмотр этих старых и пыльных комнат бессмысленным. Мы прекрасно можем устроиться до утра на первом этаже, чем бродить по гнилым доскам, рискуя свернуть себе шею.
- Я все же хочу взглянуть на комнаты, - отвечал Гастон, - но если вы против исследований, то спуститесь в гостиную и подождите меня там. Если привидения вздумают покуражиться надо мной, обещаю немедленно призвать вас на помощь и признать свой проигрыш.
- Я бы на вашем месте не шутил такими вещами, - покачал головой Барух. - В этом проклятом доме сгинуло не меньше дюжины человек и ни один из них не был найден.
- Вы все равно не переубедите меня, господин Леви. Я не верю в призраков, ну а в то, что люди могут исчезнуть без следа и того меньше.
- Узнаю пьемонтское упрямство!- сдался Барух. - Что ж, если все же вам встретиться призрак закованный в ржавые кандалы, непременно дайте знать об этом, иначе мне будет весьма неловко перед моими товарищами, за то, что без следа сгинули лишь вы один. Они, чего доброго, ещё сочтут меня трусом, позволившим отдать вас в руки нечистой силе. Не забывайте, что друзья мои голландцы и датчане, а эти две нации очень серьезно относятся к потусторонним вещам.
- Обещаю, - ответил Дефорж, поворачивая дверную ручку.
Барух спустился в гостиную.
Старая дверь поддалась не сразу. Видимо петли на ней основательно проржавели, хотя она была незаперта. Гастону пришлось приложить некоторое усилие, чтобы ее открыть. Через пару минут этой молчаливой борьбы дверь наконец жалобно застонала и распахнула свой зёв между косяком ровно настолько, чтобы в него смог пройти Дефорж. Комната была погружена во мрак. В отличии от первого этажа, здесь на окнах были металлические жалюзи, не пропускающие света. Свеча Гастона слабо рассеивала тьму. Ее дрожащее пламя выхватывало отдельные фрагменты, но не могло озарить всю комнату, из чего Дефорж сделал вывод, что это помещение по площади гораздо больше, чем гостиная внизу. Мебели в комнате, насколько сумел разглядеть наш лейтенант, было мало. Зато стены, во всяком случае та их часть, что успела осветить свеча, венчали большие гобелены, плотно висевшие друг к другу. Сквозь слои пыли, с портретов глядели лица людей разных возрастов. Были там и младенцы, укутанные в атласные пеленки; подростки, в костюмах пажей; взрослые мужчины и женщины, застывшие в танцевальных па на роскошных приемах и балах. Все это перемежалось со сценами охоты, на которых рядом с породистыми конями с холеными всадниками на спинах, бежали тощие борзые. Время от времени появлялись одиночные портреты детей и взрослых. Всех этих людей, как успел заметить Дефорж, объединяла только одна особенность: в их глазах застыла глубокая тоска. Ее можно было назвать и печалью. Но печаль эта не походила на обычную: в ней угадывалась обреченность.
Гастон шел и шел, всамтриваясь в эти странные гобелены, а комната все никак не заканчивалась. Что-то с этим помещением было не так. Дефорж почувствовал, как его хладнокровие начинает таять оттого, что он никак не может достигнуть противоположной стены комнаты. Казалось, это стремление безнадежно. Он делал шаг за шагом и в тусклом свете своей свечи видел только бесконечную галерею из странных картин, уходящую во тьму. В какой-то момент Гастон готов уже был крикнуть Баруха, но гордость и боязнь, что тот признает его трусом, взяли верх над таким решением, и Дефорж дальше продолжил свой путь по мрачной галерее.
Внезапно, своды помещения будто расступились и не далее как метрах в двадцати, Гастон различил яркий свет лампы, стоявшей на каком-то возвышении. Лейтенант не замедлил шаг и смело двинулся к нему. По мере приближения, он ясно увидел широкий стол, на котором, собственно, и располагалась лампа, освещавшая за собой долгожданную стену, завершавшую эту удивительную комнату. Однако до радости было далеко. Приблизившись к столу, Дефорж с ужасом увидел, как из темноты, в свете лампы показался полусгнивший страшный человеческий череп. Кожа на нем уже отвалилась в некоторых местах. Один глаз был выщерблен, другой, лишённый зрачка, мутно светился. Нос полностью сгнил и представлял собою жуткую дыру. С головы свешивались длинные и редкие седые пряди. Страшный оскал придавал этому ужасному лицу ещё больше зловещности.
Дефорж замер. Свеча слегка дрогнула в его руке.
Меж тем, мертвец полностью появился в свете лампы. Он был облачен в полуистлевшую судейскую мантию, небрежно наброшенную на костлявые плечи и открывавшую жёлтые ребра грудной клетки.
- Кто ты, негодяй, посмевший нарушить покой наших бюргеров? - страшным голосом закричал мертвец, впившись единственным глазом в Дефоржа.
Гастон на мгновение растерялся от этих слов, но тут же, собравшись духом, ответил:
- Назовись сначала ты, гнилое отродье!
Мертвец, видимо, пришел в ярость от такой дерзости, потому что страшно зарычал и хотел броситься на незванного гостя, но какая-то сила помешала ему вскочить с кресла, и он продолжал сидеть, яростно скрежещя зубами.
- Как ты смеешь, жалкий червяк, приходить в мой дом и оскорблять меня?
- Ошибаешься, гнилушка, - храбро ответил Дефорж, - это дом судьи Ван Паттена, а он, лет сто назад приказал долго жить.
- Глупец! - закричал покойник.- Посмотри сюда!
С этими словами он схватил какую-то деревяшку, стоявшую перед лампой и яростно грохнул ею об стол.
Тут только Дефорж прочитал, что там написано:"Судья Дедерик Ван Паттен".
- Для чего ты поднялся из могилы?
Дефорж не испытывал страха. Все его тело и разум было подвержено сильному возбуждению, но не боязни. Храбрый лейтенант снова обрёл хладнокровие.
- Каждый год после своей смерти, я встаю из гроба, сажусь за этот стол и жду своих подсудимых, которые были незаконно оправданы мною. Мы проводим очередное заседание, чтобы оправдаться перед правосудием и богом за все нечестные процессы, но дьявол, в лапы которого попали после смерти наши проклятые души, не желает отпустить их к райским вратам. Все попытки провести честное судейство тщетны. Он держит в своем адском плену даже души детей тех, кто согрешил перед законом. С минуты на минуту начнется заседание. Вот они идут!
После этих слов мертвого судьи, из гобеленов стали появляться скелеты. Они выползали, спрыгивали и просто выходили из картин. Зал постепенно наполнялся детскими и взрослыми скелетами и даже скелетами лошадей и собак. Сходя с гобеленов, эти страшные останки издавали негромкий и жуткий стон. Такое собрание мертвецов способно было до смерти напугать любого, но только не нашего отважного лейтенанта. Дефорж стоял как влитой и спокойно наблюдал за этим страшным явлением. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
Когда все гобелены опустели, мертвый судья застучал деревянным молотком, и жуткие стоны разом смолкли. В помещении наступила тишина.
- Слушается дело Питера Гольца, министра финансов, - объявил Ван Паттен.
К столу подошёл невысокий скелет. Его череп был гладким, а из подбородка торчало несколько длинных седых волосков.
- Вы обвиняетесь в хищении полумиллиона гульденов из городской казны.
- Это клевета, ваша честь! - закричал скелет, постукивая костями от негодования.- Нет ни одного свидетеля! Я протестую!
- Я тщательно ознакомился с вашим делом, господин Гольц,- ответил судья,- и за неимением веских улик и полным отсутствием свидетелей, нахожу, что здесь нет состава преступления. В связи с чем, постановляю: Питера Гольца, министра финансов, признать невиновным и освободить немедленно в зале суда!
Ван Паттен грохнул молотком. Секретарь, сошедший с гобелена, сидя прямо на полу и держа в костлявых пальцах куцее перо, быстро записал на листе измятой бумаги решение судьи.
- Следующий! - прокричал судья.
К столу приблизился скелет лошади, на которой сидел высокий мертвец в охотничьей шляпе.
- Назовите ваше имя.
- Гус Ван Хейген, ваша честь.
Судья вынул из ящика стола стопку бумаг. Не заглядывая в них, он воззрился на обвиняемого.
- Вас обвиняют в преднамеренном убийстве собственного брата, когда вы охотились. Все мотивы указывают на то, что вы застрелили его с целью единолично владеть наследством ваших родителей.
- Грязная ложь, ваша честь! - запротестовал обвиняемый. - Мой брат неосторожно обращался с пищалью и неловким движением сам себе пустил в голову пулю. Тому есть несколько свидетелей, из числа моих слуг.
К лошади приблизились четыре скелета, которые в один голос затараторили:
- Свидетельствуем, ваша честь, что Барт Ван Хейген, застрелил себя сам, когда преследовал зайца.
- Мне все понятно.- сказал судья.- Опираясь на показания обвиняемого и его свидетелей, в честности которых не может быть никаких сомнений, суд признает господина Гуса Хейгена невиновным в вменяемом ему преступлении и требует освободить его тут же, в зале суда.
Весь этот фарс продолжался около часа. Все подсудимые были оправданы, а за спинкой судейского кресла выросла гора из кошельков, набитых монетами.
Ван Паттен, по завершению всех процессов, страшно застонал.
- Ни одному из них я не могу вынести обвинительный вердикт. Когда мы были живы, каждый из этих преступников откупился от тюрьмы или казни. Теперь дьявол не позволяет нам искупить вину. Мы обречены вечно скитаться между жизнью и смертью, без надежды когда-нибудь вознестись в зелёные сады Эдема. Сатана и его приспешники мучают нас. Нет нам прощенья ни от неба, ни от преисподней. О горе всем нам! Мы просим дьявола пожалеть хотя бы души детей, но он неумолим. Он говорит нам, что их отцы согрешили и они его собственность. Зачем ты явился сюда, смертный? Нельзя нарушать наш покой. Много людей приходило в этот дом после моей смерти. Их всех забрал дьявол, за то, что потревожили дела проклятых мертвецов. Теперь они навечно застыли в этих гобеленах. Раз в год, вместе с остальными грешниками, они покидают свои портреты, чтобы посмотреть на заседание нашего суда. Взгляни, вон, позади всех, стоят эти глупцы.
Судья простер свою гнилую длань в толпу скелетов, позади которой, в ряд, стояло не меньше дюжины мертвецов. Их черепа от скорби склонились на грудь. Они стояли, не смея воззриться на окружающее их действо.
- Тебя ждёт та же участь, червяк! - пригрозил Ван Паттен.
- Я не боюсь твоих угроз, гнилой старик, - спокойно ответил лейтенант, - в отличии от вас у меня есть честь, которая будет не по зубам твоему дьяволу.
- Те, кто приходил до тебя не смогли выстоять, - ответил судья, - я ведь показал тебе, что от них осталось и на что они обречены. Чем ты лучше их, человечишка? Ты всего лишь былинка пред силами ада, которую проклятые демоны растопчут в прах. Смирись со своей участью. Сегодня наша галерея пополнится ещё одной картиной пропащей души.
С этими словами зал озарился неярким серебряным светом, струившимся неизвестно откуда, а судья начал вытягиваться в кресле. Его сгнившие руки стали превращаться в огромные лапы с длинными острыми когтями. Грудная клетка стала расширяться. На ней с треском порвалась мантия из под которой появились бугры мышц. Голова вздувалась и увеличивалась, пока не превратилась в страшную вытянутую морду, из пасти которой торчали ряды острых зубов, величиной с палец. Со скрежетом из подвергнутого трансформации черепа стали вылезать рога, а за спиной чудовища появились безобразные кожистые крылья. Демон вытянулся, касаясь своими рогами потолка комнаты.
Вслед за тем, наполняя помещение жуткими криками, остальные скелеты стали превращаться в безобразных упырей. Они все, как один, кроме тех, кто посещал дом после смерти судьи, двинулись на Дефоржа. Гастон выбросил свечу, выхватил шпагу, другой рукой взялся за пистолет и занял позицию в углу комнаты. Чудовища разных мастей наступали на него с громким ворчанием и визгом. Демон, в которого обратился Ван Паттен, по прежнему стоял возле стола, наблюдая, как мертвецы наступают на лейтенанта.
Когда угол стены больше не позволил Дефоржу отступать, лейтенант приготовился к нападению. Первые упыри попытались броситься на него, но Гастон быстро отбил атаку, проткнув одного шпагой, а другому послав в голову пулю. Чудовища на глазах рассы́пались в прах. Такая удача придала лейтенанту сил. Он с лёгкостью отбил вторую волну нападения. Во время боя Дефоржу удавалось перезаряжать пистолет и орудовать шпагой. Уже с десяток нападающих монстров пали пылью к его ногам. Но упырей было слишком много. У лейтенанта заканчивались патроны, а рука державшая шпагу начала уставать. После ещё дюжины уничтоженных упырей, пули закончились, и Дефоржу пришлось довольствоваться только клинком. Сокрушительные поначалу удары, становились все слабее, а чудовища наседали все сильнее. В один момент, от усталости, Гастон уже не мог взмахнуть шпагой, как неожиданно, в залу ворвался Барух Леви, со своими друзьями. Все четверо, не мешкая, бросились на помощь ослабевшему лейтенанту. Они разили упырей направо и налево, потонув в сером прахе рассыпа́вшихся чудовищ, который окутал комнату. Зала наполнилась визгами и стонами. Через четверть часа в помещение не осталось ни одного монстра, за исключением громадного чудовища, в которое превратился судья, да горстки скелетов людей, что посещали дом Ван Паттена после его смерти. Они испуганно жались к стенам, не поднимая своих черепов.
Барух с друзьями бросились к обессилевшему Дефоржу.
- Я рад, что ты цел, друг мой, - сказал Леви, протягивая храброму лейтенанту руку, чтобы тот мог на нее опереться.
В эту минуту раздалось страшное рычание судьи-демона. Чудовище расправило свои крылья и стало кружиться по комнате, выцеливая жертву для атаки. Друзья немедленно выстроились кругом и выставили вверх шпаги, защищаясь от нападения ужасной твари. Монстр попытался напасть, но обжегшись о пять острых клинков, извернулся в воздухе и отлетел в противоположный угол залы. Его огромные крылья хлопали с громким шумом, сливаясь со страшным рычанием. Друзья продолжали держать оборону. Трое зарядили пистолеты и выстрелили в чудовище. Пули достигли цели. Крылатая тварь, с душераздирающим визгом, тяжело махая пробитым крылом, переместилась в другой угол. Снова грянули выстрелы. На этот раз две пули угодили ему в голову. Демон, с громким стоном, рухнул вниз. От падения задрожал весь дом. Доски пола затрещали. Не теряя времени друзья подбежали к умирающему зверю и стали наносить тому клинками страшные удары. Тварь забилась в предсмертной агонии и взорвалась гигантским облаком серого праха. В одно мгновение все было кончено.
Когда прах рассеялся, со стен, один за одним, стали падать высокие гобелены, которые достигнув пола тоже рассыпа́лись в пыль. Горстка несчастных скелетов, жавшихся у стен, задрожала, над ней появились серебряные светящиеся облачка, которые покружились и растаяли в воздухе, а бездушные теперь останки в ту же секунду попадали на пол.
- Что ты теперь на это скажешь, мой дорогой Гастон? - спросил Барух Дефоржа. - Призраков и чудовищ не существует?
- Нет, - улыбнулся лейтенант, - ведь мы их уничтожили.
Все захохотали и поспешили вернуться в трактир, чтобы как следует погулять на те сто гульденов, которые выиграл Дефорж.