Я видел своими глазами то, что не могу объяснить ни с точки зрения разума и логики, ни с точки зрения материального мира. Попыток оправдать случившееся и придать ему рационального зерна была уйма, но ни одна из них так и не увенчалась успехом. К счастью ли это или к сожалению, не могу сказать, но могу рассказать: может, добрый слушатель сможет распознать что-то знакомое и понятное и дать внятные ответы на не всегда даже внятные вопросы.

С Сатинским Егором мы дружили с детского сада. Ну как дружили... Поначалу дрались за лопатки и машинки в песочнице, потом за игрушки на ковре в группе, потом за снег на улице. Но уже в первом классе нас свела судьба. Ко мне начал цепляться третьеклассник, посчитав себя уже сильно взрослым и могучим, а я был доходяжным, и чем старше становился, тем меньше меня интересовали драки и выяснения отношений. В общем, отпора я ему не давал, а по большей части игнорировал все его выпады в мою сторону ровно до момента, когда мне по голове прилетел его увёсистый портфель с пластмассой в спинке. Я так и шлёпнулся на задницу в коридоре школы, не в силах что-либо сделать — не потому, что не мог, а потому, что скорее опешил от произошедшего. Тогда-то Егор и налетел на моего обидчика. Сшиб его с ног, дал увёсистого пинка, а потом, внезапно, как гром среди ясного неба, появилась учительница и раздала отрезвляющих пилюлей всем троим.

С того самого дня мы и стали не разлей вода. Егор по характеру был непоседой, и все детские и школьные проблемы, в которые мы втягивались, по большей части случались из-за него.

То он с кем-то подерётся, и мне уже не приходилось стоять в стороне — мой друг погряз в потасовке, и было бы странным для меня стоять поодаль. Я залезал в драку полноценно, и моя доходяжность не играла на руку. Чаще всего я получал, а Егор отбивался за нас обоих. Или, что бывало реже, получали мы оба.

Становясь старше, мы начали встревать в проблемы не только в школьных разборках, но и с учителями. Безобразное поведение и вызов родителей в школу стали практически еженедельным ритуалом для нас. Егор провоцировал учителей, я поддерживал, дальше приходили родители, давали нам нравоучения и словами, и руками, которых хватало в лучшем случае на пару дней, а дальше всё начиналось по-новой.

Егор не был злым и бестактным, наоборот, он вёл себя больше как клоун, который безустанно развлекал весь класс. Сложность была лишь в том, что делал он это прямо посреди урока, чем мешал всем, кто был в аудитории. Но даже в разборках с учителями я не мог и не имел никакого права отвернуться от своего друга, а посему поддерживал его, что бы ни происходило.

В старшей школе мы уже социализировались до беспрецедентного уровня, когда каждый школьник уже давно знает своё место и места других, чтобы никоим образом не провоцировать очередные разборки. К тому времени все уже знали, что Свиридов был ботаником и бить его бесполезно, да и не за что, наоборот, с ним надо было дружить, что мы и делали, чтобы благоприятно списывать все домашки. Все знали, что Треплев был заводилой и главарём у школьной банды, но за время, пройдённое вместе, Егор и я успели отстоять своё место и показать, на что мы способны. Треплев и его банда нас не трогали, мы же предпочитали делать вид, что их не существует. Одним словом, держали нейтралитет. Все знали, что Егор испытывал неподдельные чувства к Кочевской. Хотя... больше всех об этом знал я. Окружающим Егор дал понять, что Кочевская Инга — это его подруга и всем остальным ухажёрам лучше держаться подальше, если они не хотят каждый день ходить на стрелки после школы.

Кочевская Инга не была красавицей номер один в школе. Этот титул носили совсем другие девчонки, которые по каким-то неведомым причинам совсем не вызывали никаких симпатий у Сатинского. Инга больше походила на джунгарского хомяка: такие же большие щёки и такие же миловидные глазки-бусинки, хотя она не была пухлой и многих уделывала на соревнованиях по физкультуре, включая пацанов.

К моему счастью, вкусы на девчонок у нас с Егором были разными, и хотя бы они не смогли стать яблоком раздора. Поэтому я мог смотреть на Ингу только как на хорошую подругу. Именно подругу. В школе не работает удивительный феномен отсутствия дружбы между мужчинами и женщинами. В школе дружат все кому не лень, если есть хоть что-то, что объединяет. Сатинский никогда не испытывал чувства ревности по отношению к моей дружбе с Ингой. Я, наверное, единственный парень, кто мог спокойно общаться с Кочевской и не испытывать на себе прожигающий, яростный взгляд Егора. Он мне доверял. И я вновь не имел никакого морального права подрывать его доверие.

Ребяческие чувства пустили свои побеги в сердце Егора классе в седьмом и таким бодрым и наглым шагом дошли с ним до 11 класса. Я пытался понять, почему он, парень не из робкого десятка, до сих пор не подошёл к Инге и не расписал во всей красе все свои чувства, авось чего и вышло бы? Но Егор пасовал. Ему было страшно от одной только мысли, что Инга могла ответить ему отказом — а это равносильно удару серпом по яйцам, как он говорил. Сатинский решил занять позицию наблюдателя и держал её почти пять лет.

В середине 11 класса Егор собрал волю в кулак и пригласил Ингу на свидание. Это я знал, что это было свидание, Кочевской же было сказано, что это дружеская прогулка. Она не отказала, что для Егора стало уже как приглашение на что-то более интимное..

Рассказывал он мне о состоявшейся прогулке и чуть ли не ссался в штаны от счастья и радости. Именно во время их встречи Сатинский набрался смелости и высказал во всей своей нелитературной манере обо всех своих чувствах, которые в нём вызывала Кочевская. Он сказал, что она покраснела как рак, глаза опустила, занервничала, а потом огорошила его положительным ответом: что, оказывается, Егор давно ей нравится и она вовсе не против встречаться с ним. Так перед выпускными экзаменами у них закрутился роман.

Ближе к лету у Егора началась чернющая полоса боли и отчаяния: Кочевская Инга пропала. Просто пропала. Бесследно исчезла, когда возвращалась домой. Егора и весь наш класс допрашивали следователи, учителя, родители, но никто ничего не знал. Я знал лишь одно: Егор обычно провожал Ингу до дома. Но почему он не сделал этого именно в тот злополучный день — оставалось для меня загадкой. Егор же сам мялся и винил себя в случившемся. Почему он чувствовал вину — Сатинский также не рассказывал. Я же мысленно оправдал его сам — вина здесь была оттого, что именно в тот вечер Егор не пошёл провожать свою девушку.

Исчезновение Инги сильно отразилось на самом Егоре. Из взбалмошного весельчака и школьного клоуна он превратился в затворника. Он не смеялся и не шутил, перестал общаться практически со всеми. Душа компании стала сухой тухлой обузой, от которой все норовят избавиться, лишь бы она не портила воздух.

Сатинский заперся дома, редко с кем выходил на связь, ещё реже выходил на улицу. Учёба покатилась вниз, будто не с горы, а с вертикальной палки, — просто шмякнулась в грязь и безвольно распласталась. И это прямо перед выпускными экзаменами.

Я делал всё, что было в моих силах: помогал с учёбой, давал списывать, поддерживал и говорил, что такое бывает и что в этом нет вины Егора, но свою башку не прикрутишь. Сатинский чах на глазах и никакую помощь толком не принимал.

С горем пополам он сдал экзамены, завалив свой аттестат излишними тройками, и смог поступить с таким баллом только в колледж на районе. Я же, не покорённый и не избитый чарами тяжёлой любви, благоприятно поступил в институт. В тот момент наши дорожки чуть разошлись, но при этом мы поддерживали общение. Возможно, не так, как раньше, но всё же друг о друге мы не забывали.

Прошло ещё полгода, когда Сатинский позвонил мне и сообщил, что влюбился и жаждет познакомить меня со своей новой пассией — Ангелиной Наравицкой, девушкой из параллельной группы в колледже. Как же я был рад этой новости! Я знать не знал, что за Ангелина и что она из себя представляет, но то, что я услышал струящуюся жизнь в голосе друга, — это уже огромный плюс в карму этой Ангелины. Какая бы она ни была, она смогла вернуть моему другу дух и энергию, а этого уже не мало.

Мы встретились в кафе, где Егор представил мне Ангелину, а ей представил своего друга детства. Забавно то, что девчонка внешне напоминала Ингу, но я не удивился. Ну что поделаешь, если у Егора такой вкус, ну любит он джунгарских хомяков, главное, чтобы ему было хорошо.

В общем, я был рад за друга, сказал ему после встречи, что Ангелина прекрасно подходит ему, и совет им да любовь, как говорится. Сатинский снова был счастлив. Снова в его голосе зазвучали, казалось, давно забытые нотки весенних колокольчиков. Планы на жизнь начали строиться, как в телефонной игрушке, — кирпичик за кирпичиком. А потом выстроенная башня... рухнула.

Ангелина тоже пропала. И в тот момент, когда Егор мне сказал страшные новости, я напрягся. Что за странная судьба постигла моего друга? Почему девушки, в которых он влюблялся, бесследно исчезали? Ведь куда делась Ангелина, следствие так и не смогло выяснить, так же как и не смогло выяснить, куда делась Инга. А у Егора жизнь покрылась очередным мраком, и мне казалось, что даже хуже, чем было, когда с радаров сгинула Инга.

Звонки и встречи сошли на нет, оставалась только переписка в социальных сетях и мессенджерах. Егор поменял свои фотки на чёрные иконки, и я всегда переписывался с чёрным квадратом, который исключил из своей речи любые смайлы, упиваясь лишь многозначным троеточием в конце коротких, обрывочных предложений.

Я приходил к нему в гости — это единственное место, где Егор соглашался со мной увидеться. В колледже он ходил поскольку постольку и уже рисковал вылететь, так как после исчезновения Ангелины вовсе забил на учёбу, да и на свою жизнь. Находясь в разных учебных заведениях и постоянно сталкиваясь с нежеланием Егора выходить на улицу, я понимал, что мои попытки поддержать расстроенного друга были жалкими, но я не сдавался.

Сатинский не смог рассказать, что случилось с Ангелиной, единственное, что он сказал, — что проводил её до двери квартиры. Он никак не мог понять, как случилось то, что случилось. Неужели девушка вновь вышла на улицу после того, как Егор ушёл домой? Если да, то зачем? Что понадобилось ей? Но это были мои вопросы, а Сатинский же продолжал шептать, что всё это его вина. Почему именно его — объяснить он никак не мог. Может, не хотел, я не знаю.

Так прошло ещё полтора года. Егор чудом разве только перебрался на второй курс колледжа и, казалось, начал приходить в себя. По крайней мере, мне казалось, что он начал оклёмываться от ударов своей нелёгкой судьбы. Глаза его прояснились, в них постепенно начала пульсировать тщедушная жилка жизни.

Я же решился на отчаянный шаг. В моей группе училась девчонка, очень похожая на типаж, от которого Егор был без ума. Я решил познакомить своего друга с одногруппницей.

Егор согласился на встречу не сразу. Поначалу он отпирался, говорил, что ещё не забыл Ангелину и вообще боится девушек, что, мол, а вдруг и эта исчезнет, что тогда? Как дальше жить в таком случае? Я же уговаривал его, что от судьбы не уйдёшь и не спрячешься. Если этим девушкам суждено было потеряться, значит, так оно и случилось бы независимо от того, был бы с ними знаком Егор или нет. В тот момент я пытался донести до него лишь одно: судьбу надо принимать. Возможно, иногда даже смиренно, чтобы она не размотала на микроатомы. Принимать и только потом смотреть с точки зрения рациональности, как её проживать дальше, а не кидаться в омут с головой, изнемогая от моральной боли. Но это всё очень просто на словах и для человека, который не проживает свой личный ад. А для человека, который находится в эпицентре инфернальной бури, — это просто слова, ничего не значащие.

В общем, путём дипломатических переговоров, которыми я, кстати, овладел, пока обучался в институте, я уговорил Егора встретиться со мной и Татьяной.

Татьяна смогла зажечь в глазах Егора огонёк. Хоть тот и отнекивался, но меня-то уже не обмануть. Она точно смогла пробудить в нём тягу к жизни. Егор попросил номер её телефона, сослался на то, что мало ли кто и как в жизни пригодится, но уже в тот же вечер написал Тане, о чём с гордостью сообщил мне.

Отношения Татьяны и Егора развивались стремительно быстро, и я, как сторонний наблюдатель, не успевал за ними следить. Только вчера Егор отправил ей робкое вечернее смс, а сегодня утром они уже идут и крепко держатся за руки. Я аплодировал сам себе — я правда считал себя молодцом, что свёл этих двоих, и мечтал только об одном: чтобы эти отношения принесли им обоим только радость и счастье.

Прошло несколько месяцев, когда Татьяна подсела ко мне на паре и вовлекла в интимный разговор. Я в таких разговорах никогда ранее не участвовал, тем более с противоположным полом. Всё время, пока Таня сидела рядом, я сидел уже не просто с красной рожей, а даже с красными ушами.

Оказалось, что девушка была недовольна кое-чем и спрашивала у меня совета, который я никак не мог выдавить из себя — не потому что не хотел, а потому что не знал, что ей сказать. Проблема была в том, что Егор не целовался с ней. Казалось бы, ну и что такого, может, не пришло ещё время, может, он не хочет торопить события, но я ошибся. У них уже был секс, и не раз, и не только дома. Они, оглушённые страстью, поддавались зову плоти буквально везде, где только были. При этом Егор никогда не целовал Таню в губы, как мужчина женщину. И Таня хотела знать, что не так с этим парнем. У Егора она тоже спрашивала, почему он не целует её, но Сатинский говорил, что у него только нерв удалили, лекарство в зубе лежит, то ему гигиену сделали, все дёсны воспалены, то он только что чеснока нажрался на обеде, то вонючую сигарету покурил. В общем, каждый раз у него находился миллион причин, почему он не может именно сейчас поцеловать Таню в губы, подарив ей столь желанный французский поцелуй.

Девушка долго слушала отмазки парня, а потом поставила ультиматум: либо они целуются, как все, либо больше не спят, так как прелюдия без поцелуев — это просто невообразимый отстой. И Егор согласился с ультиматумом — перестал провоцировать интимные встречи. Теперь они просто гуляли и держались за ручки, что бесило Таню ещё больше, после чего она и решилась обратиться к лучшему другу Егора, то есть — ко мне.

А что я мог ей сказать? Да, мы с Егором дружили с детского сада, но я понятия не имел, что за проблемы мешают ему засосать эту жаждущую девушку. Я при всём своём желании не мог ей помочь. Я сказал, что не осведомлён настолько глубоко о желаниях и возможностях своего друга и никогда не слышал, чтобы кто-то жаловался на то, что он не целуется. Может, он не целовался и раньше? А может, у него страх заразиться или он брезгует, поди тут разберись. На слово «брезгует» Таню чуть не порвало, как хомячка, и она выдала мне вполне обоснованную тираду, что «пипиську совать в неё он не брезгует, а целоваться — брезгует!». Да, я понимал, что всё это звучало странно, но ничего вразумительного я ответить ей не смог.

Самое ужасное, что с Егором я не решался обсуждать этот вопрос. Могу себе представить, как бы я выглядел, если бы обратился к нему с вопросом: «Слышишь, Гоша, а чего ты Таньку в губы не целуешь?» Я бы на его месте сильно напрягся от таких вопросов, пусть и от лучшего друга.

Но любопытство — дело такое, оно пускает свои побеги со скоростью света и растёт до тех пор, пока не срубишь этот жирный ствол и не выкорчуешь корни, удовлетворив его. Теперь мне чертовски стало интересно: а и правда, почему Егор не целует Таню? И самое рациональное объяснение, которое пришло мне на ум, но которое я по понятным причинам не мог озвучить девушке, — это то, что, может, у неё изо рта пованивает, и Егора это отталкивает. Но при этом сама девушка-то ему нравится, и рано или поздно он подведёт её к тому, что ей неплохо было бы заняться своим ртом. Больше ничего адекватного в голову мне не приходило.

Общаясь с Егором, я всячески аккуратно пытался спровоцировать его на этот разговор: рассказывал ему сказки о том, что я недавно целовался с девушкой, и она чуть не свела меня с ума своим поцелуем; что в новом фильме видел такую сцену с поцелуем, который перерос в откровенный фильм для взрослых; что видел, как лобызаются парочка алкашей, и меня чуть не стошнило... Егор же на всё это либо хихикал, либо просто игнорировал, никак не вступая в полемику.

Так и не выяснив, что не так у Сатинского с поцелуями, со временем я забыл об этой теме. Но ненадолго. Вновь о ней напомнил сам Егор. Не о поцелуях, а в целом об этих странных отношениях. Как-то вечером он позвонил и сказал, что Таня бросила его, но при этом я не услышал былой скорби в его голосе. То есть, если девушки его просто бросали, а не исчезали, то ему было не так тошно и отвратительно. На мой закономерный вопрос, почему расстались, Сатинский ответил, что «не сошлись характерами». А Татьяна в университете сказала, что не может встречаться с человеком, который не может её поцеловать. Она разорвала эти отношения.

«Чудны дела твои, Господи», — подумал я и постарался забыть о случившемся. Но не прошло и недели, как Сатинский с гордостью сообщил мне о своей новой пассии. И почему-то именно в тот момент я решился рассказать ему о том, что ко мне приходила Татьяна и пыталась выяснить причину, почему в их отношениях не было поцелуев.

Егор долго молчал в трубку. Настала такая тишина, что я даже подумал, что пропала связь, но после пары моих окликов Егор нехотя угукнул и сказал, что не понимает, о чём я говорю, ведь он целовал Татьяну везде, и не только в рот.

Вот тут я совсем растерялся. Выходит, девчонка, следуя какому-то своему плану, наврала мне? Ну да бог с ней, и бог им судья, кто там кого целовал и не целовал. Я сказал себе, что абстрагировался. Сделал вид, что забыл. Но червячок сомнения уже точил мой мозг. Если Егор соврал мне в такой мелочи, то где ещё он мог врать? А если соврала Таня, то с какой целью? Простая история о поцелуях вдруг перестала быть простой.

С новой пассией отношения Сатинского были преисполнены романтикой и влюблённостью, такой лёгкой и невесомой, что на их фоне я почувствовал себя совсем прокажённым. Ведь у меня до сих пор не было отношений: я не то что не занимался сексом — я действительно ещё ни разу не целовал девчонку, в то время как у Егора от барышень не было отбоя. Можно сказать, что у меня проскочила лёгкая нотка белой зависти, но я себя успокаивал, что ничего, и на моей улице будет праздник.

А потом, спустя какое-то время, ко мне в квартиру ворвался Егор — со слезами на глазах, с трясущимися руками и неописуемой паникой на лице. Таким я его никогда не видел, даже в самые худшие моменты его жизни. Откровенно говоря, я испугался, увидев его на пороге.

Он сказал, что ему срочно надо поговорить со мной, что я его единственный друг, и если я не пойму, то никто не поймёт. Мы заперлись в моей комнате и долгое время молча смотрели друг на друга. Я не торопил его и терпеливо ждал, когда Сатинский сам расскажет, что с ним случилось. Но мои ожидания не оправдались. Такого бессвязного бреда я никогда доселе не слышал.

Егор заявлял, что он урод, не человек, что из-за него у всех проблемы, что ему не место на земле среди людей. На мои вопросы, что он несёт, Егор не отвечал. Он продолжал гнуть свою линию и говорил, чтобы я поверил ему, но не смел отворачиваться. Я же твердил, что верю, что, что бы он ни натворил, я с ним до конца. Как говорится, если он кого-то убил, то вот лопата, пойдём закапывать. Но Сатинский отмахивался и усмехался, говорил, что я не понимаю, о чём говорю, что моё мировоззрение слишком скудоумное и узкое. Мир намного широкограннее, и граней у него гораздо больше, чем привык видеть среднестатистический человек. Здесь даже не вопрос привычки, а возможности. Большинство не видит, сколь много всего существует за пределами человеческого разума. И он погнал, как мне тогда показалось.

Я решил, что, может, он что-то с головой сотворил, раз его так несёт, но нет. На сумасшедшего он не был похож. Говорил чётко и внятно, просто нёс ахинею о нематериальном мире, в который никто из нас не был готов поверить, о чём я ему и сказал.

Тогда Сатинский, мгновенно успокоившись, сказал, что я как его друг должен встретиться с ним вечером у входа в парк. Он стал таким серьёзным, что даже мне стало не по себе от внезапных метаморфоз на его лице, но я поспешил заверить его, что непременно приду.

— Но зачем?

На этот вопрос Сатинский мне ответил очень интригующе:

— Приходи, увидишь!

Он сказал, что будет там с Татьяной, и попросил меня держаться поодаль, так как не хотел, чтобы она заметила моё присутствие. Я согласился.

В назначенное время я прогуливался по параллельной дорожке в парке, скрывая лицо под козырьком кепки. Рядом, на соседней аллее, появился Егор, держащий за руку Татьяну, с которой они расстались энное количество времени назад. Почему они снова вместе — вопрос был для меня открыт, но, очевидно, не для них. Они шли и улыбались так, будто и не расставались. Я же не понимал, что происходит и почему я стою в этом парке. Но позднее я всё понял.

Егор остановился прямо напротив меня, под сияющим ночным фонарём. Мне было их хорошо видно, а им меня — нет. Он остановил Таню, встав напротив неё и преградив ей путь. Она подняла на него удивлённые глаза и, улыбнувшись, что-то сказала. Я не слышал их диалога, но, судя по лицам, они оба были довольны. Егор что-то ответил и медленно наклонился к губам девушки.

Не знаю, как у Тани, но у меня сердце затрепетало: мой друг решился поцеловать девушку, с которой уже спал. Какая романтика! И в очередной раз я задал себе вопрос: что я здесь делаю?

Ответ последовал довольно быстро.

Егор прикоснулся губами к губам девушки. Они провалились во «взрослый», долгожданный поцелуй, и тут началось такое...

Сначала послышался слабый писк девушки, произведённый явно не от удовольствия, а, скорее, требующий прекратить это немедленно. Но Егор не останавливался. Он крепче прижал к себе девушку, глубже погружаясь в поцелуй. Я же невооружённым глазом видел, что она пытается высвободиться, но у неё не получается. Писк становился громче и отчётливее, поцелуй — более неистовым. Сатинский вцепился в девушку, как в мягкую игрушку, буквально впечатывая её в своё тело.

И тут я увидел, как она, собрав все силы, отстраняется от него, но не может разорвать поцелуй. В тот момент, когда их губы на секунду разошлись, я увидел ужасающую картину: язык Тани был окутан раздвоенным, змеиным языком Егора. С него капала слюна, и он с силой вталкивал её язык обратно ей в глотку. И снова их губы сомкнулись, приковав их друг к другу.

Девушка явно задыхалась, а под кожей на её шее я своими глазами видел, как что-то движется. Будто у неё в горле извивается целый клубок змей.

Рот Егора открывался всё шире и шире, и теперь в нём были не только её губы и язык, но уже и половина нижней челюсти, и нос. Писк становился слабее, но Таня продолжала сопротивляться.

Безуспешно.

Движущиеся подкожные змеи провалились ещё ниже по её горлу, а рот Егора, растягиваясь до немыслимых пределов, скрыл уже половину её лица. Его глаза закатились. Я видел лишь блестящие в темноте белёсые белки и слышал его тихий, но утробный рык, пока он поглощал девушку в своих объятиях.

Ноги больше не держали меня. Они подкосились, и я рухнул на асфальт, зажимая рот руками, чтобы не закричать. На моих глазах целующаяся пара превращалась в одного человека. Язык Егора проникал внутрь девушки, выедая и поглощая её тело, втягивая её в себя. В какой-то момент она перестала сопротивляться и обмякла, повиснув в его руках словно тряпка, чем, видимо, значительно облегчила ему этот жуткий «поцелуй». Сатинский же, не останавливаясь, по молекулам, по атомам вбирал в себя её безжизненное тело.

Эта безбожная, дьявольская экзекуция продолжалась, казалось, вечность, прежде чем Егор поглотил всю девушку. В его руках осталась только одежда. Он разжал ладони, и тряпки бесшумно упали на землю. А потом он медленно повернул голову в мою сторону.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Раньше я думал, что уже сталкивался со страхом, но то оказалось всего лишь плевок легкой паники, детского испуга. Подлинный, ледяной ужас пришёл ко мне в тот момент, когда я своими глазами увидел, как исчез человек в ненасытной утробе моего «друга», и этот «друг» теперь смотрел на меня. Хотелось выть, бежать сломя голову, но я не мог. Я просто сидел на асфальте, чувствуя, как мои мышцы словно растеклись по холодному асфальту. Горло онемело.

Егор молча собрал одежду в пакет и двинулся ко мне. Я отчётливо слышал, как замедляется моё сердцебиение, и мне казалось, что сердце вот-вот остановится от страха, но ни один мускул во мне не шевельнулся. Всё, на что я был способен, — это трястись, как замызганная тряпка на ветру, и умолять срывающимся, пьяным от ужаса голосом не трогать меня.

Но Егор и не собирался. Он присел рядом на корточки, и его голос звучал глухо и надломленно. Он рассказал, что все исчезновения девушек — дело его… рта. Сказал, что впервые это случилось ещё с Ингой. Тогда он сам испугался до смерти, не понимая, что с ним происходит. Он не решился мне рассказать — да и как о таком вообще можно говорить? Потом то же самое произошло с Ангелиной. А затем он почувствовал голод. Непреодолимое желание питаться. Обычная еда перестала его насыщать, и он ходил и… целовал. Поглощал других, пока не появилась Татьяна.

Таня ему и правда нравилась. Он клялся, что не хотел этого, не хотел её целовать и пытался оттолкнуть её от себя. Но девушка была слишком настойчива, и голод… он просто взял верх. Это был не спектакль, устроенный для меня. Это был срыв. Демонстрация того, что он больше себе не принадлежит. Та самая демонстрация, от одних воспоминаний о которой у меня до сих пор волосы встают дыбом.

Мы всё ещё дружим. Я до сих пор не знаю, как мне на это реагировать, как с этим жить. Но одно я знаю точно: предать своего друга я не могу. Даже когда на столбах или в новостной ленте я периодически вижу объявления о пропавших без вести девушках.