Макс Сенкевич 

Они стояли у окна, и за стеклом падал первый снег — тяжёлый, неторопливый, словно время замедлило ход. В комнате горела только одна свеча, и её дрожащий свет ложился на их лица золотыми пятнами. Он не касался её. Ещё нет. Просто стоял рядом, так близко, что она чувствовала тепло его плеча, слышала ровное дыхание. Между ними витал запах дождя, кожи и чего-то неуловимо сладкого — может быть, ванили, может быть, ожидания. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. — Не от холода, — ответила она, не оборачиваясь. Тогда он повернул её к себе. Медленно, как будто боясь спугнуть. Его ладони были широкими, тёплыми, с шероховатостями на подушечках пальцев — она представляла, как они шепчут по её коже. Он провёл большим пальцем по скулам, по линии челюсти, задержался на мочке уха. Каждое прикосновение было вопросом, и она отвечала молча, запрокидывая голову. Он наклонился. Не сразу поцеловал — сначала просто позволил своему дыханию смешаться с её дыханием. Это было интимнее поцелуя: два человека, делящие один воздух, один момент, одну тайну. Когда их губы наконец встретились, это было нежно и неторопливо. Без спешки, без требовательности. Словно они говорили друг другу что-то важное на языке, который не нуждался в словах. Он подхватил её на руки — легко, будто она была сделана из света и снега — и отнёс к кровати. Свеча догорела, и в темноте они узнавали друг друга на ощупь: изгиб шеи, впадина на пояснице, ритм сердцебиения под тонкими рёбрами. Они не спешили. Было ощущение, что ночь бесконечна, а за окном — не город, а пустыня белого снега, где никто не сможет их найти. Каждый вздох, каждое движение было открытием: вот она смеётся в темноте, вот он целует её запястье, вот их пальцы переплетаются так крепко, что уже не понятно — где кончается он и начинается она. После, когда всё утихло, он укутал её в одеяло и прижал к себе так, чтобы его подбородок упирался ей в макушку. — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал он. — Всё ещё не от холода, — ответила она и уснула под стук его сердца, пока снег за окном тихо засыпал мир.