Matamun3 

- Майлз, ужин готов!

Голос матери прорезал тишину комнаты так резко, что я
дёрнулся, будто меня ударило током. Воздух в лёгких вдруг стал слишком тяжёлым,
а стены - слишком близкими.

Я моргнул. Комната поплыла, как будто кто‑то подкрутил
насыщенность мира до максимума. Цвета вспыхнули ярче, чем должны быть: постер
на стене, обои, даже блеклый ковёр - всё будто кто‑то перевёл из 720p в 4K за
один кадр.

Сердце подскочило к горлу. Я снова посмотрел на свои руки и
на долю секунды забыл, как дышать.

Не мои.

Нет, формально - уже мои. Те же тёмные пальцы, тонкие, чуть
длинноватые, с заусенцем на большом, с еле заметным шрамом на костяшке -
очевидно, от какого‑то детского падения. Но не мои.

Память внутри головы дёрнулась, как старый диск в приводе:
фрагменты чужих сцен перемешались с моими. Двор в Бруклине - нет, в Гарлеме? -
игра с Гвен в детстве. Но я никогда не жил в Гарлеме. Я вообще не отсюда.

Ноги коснулись пола - и я понял, что двигаюсь не так. Вес
тела распределился автоматически, по‑кошачьи. Я встал слишком мягко, слишком
тихо.

- Май‑лз! - мама потянула моё имя, на этот раз строже. - Я
слышала, как ты там ходишь. Спускайся, пока всё тёплое.

Я судорожно сглотнул.

Так. Спокойно. Паника потом. Сейчас - живое окружение,
которое может задать вопросы. Из вводных: у меня тело подростка, родители
подростка и ноль времени.

- Сейчас! - выдавил я хрипловато. Голос сорвался так, будто
я давно не говорил.

Я чуть не добавил на русском «мам» - по привычке из своей
прошлой, уже, жизни, но вовремя закусил язык.

Вдох. Выдох. Ладонь автоматически потянулась к столу - и
пальцы с лёгким щелчком приклеились к глянцевой поверхности.

- Чего?.. - я попробовал оторвать руку.

Ночь в Нью‑Йорке пахла мокрым асфальтом и озоном от далёких
гроз. Где‑то внизу, за пределами дворов и узких проулков, город гудел трафиком,
мигал окнами, шумел кондиционерами. А здесь, между кирпичных коробок и в
просевших дворах, Нью‑Йорк становился другим: тише, темнее, честнее. Здесь
можно было спрятать всё — от мелкой сделки до чужой смерти.

Аарон Моралес любил этот Нью‑Йорк. Тот, который знал его в
лицо — по шагам, по голосу.

Он поднимался по пожарной лестнице, не торопясь: тяжёлые
ботинки глухо отзывались о металл, ржавчина тихо поскрипывала под весом. Тёмная
куртка была пропитана запахом чужого перегара и пороха. Под ней — бронежилет и
плотный тактический слой с вшитыми пластинами, надёжный, проверенный годами. На
поясе — кобура, нож, компактный мешок с инструментами. Внутри куртки, ближе к
боку, холодил кожу сложенный маска‑шлем с линзами ночного видения — старый, но
модифицированный им самим: усиление контраста, подавление бликов.