Это не просто глава, а целое измученное откровение. Там про что только нет… помимо очень болезненной истории первой ссоры с лучшим другом, еще там про мою группу, естественно - про то, как мы уже чуть ли не были на пути к тому, чтобы стать рок-звездами. Как я на пару месяцев стала богатой и поняла, что хочу жить другой жизнью. Как я все еще хотела сдохнуть и не понимала, почему продолжаю бороться. Как моя любимая работа, которая была для меня домом, стала клеткой. Как я продолжала отношения с гребаным чудовищем из-за того, что мы были связаны одним делом. И про то, как я написала одну из лучших моих песен за всю мою жизнь для группы. И… про мое участие в коллективной травле человека, которого не назовёшь чудовищем, за что мне все ещё ужасно стыдно.

«Как там говорят? Ты можешь не заметить, как придёт шторм, но, когда выйдешь из него… уже не будешь прежним человеком. И
ничто уже не будет как прежде.»

«А как я могу уследить за тем, что происходит у человека, который молчит и ничего не говорит, когда и сама медленно схожу с
ума?»

«Я была беспомощна, потому что не могла причинить ему боль или сделать какую-нибудь гадость, как нарциссам. Я не могла
ничего. А он молчал. И я даже толком не могла понять, почему. Только додумывать.

Сначала был шок, я долго думала, что все обойдётся, но шёл день, второй, третий, неделя, две, три… и ничего не менялось.

Молчание. Все так затихло, будто что-то резко оборвалось.

Как и внутри меня.

Я не могла понять, что я чувствую – боль это или нет. Моей преданности не было конца и края, я просто не могла подумать

чего-то плохого. Но, с каждым днём его молчания я думала, все хуже и хуже. И ужасно злилась, потому что не могла сделать
вообще ничего.

И больше всего добавляло беспомощности то, что он был единственным самым близким человеком – и вместо него осталась только
тишина, в которой я с каждым днём тонула все больше и больше. Не было ничего, кроме тишины. Вокруг было так шумно, постоянно
что-то происходило, но мне хотелось только скрыться от всего мира и никого больше не видеть.»

«Вы думаете, что вам больно, когда на вас орут? Я тоже так думала, пока мой самый близкий человек не замолчал на целый месяц,

сделав вид, что меня не существует. Или мне казалось, что он делал вид. Я не знаю, и мы все ещё это не обсуждали толком.
Может, он и забыл уже, из-за чего это случилось, а может просто не хочет говорить. Я не вправе требовать. Но все ещё могу
вспомнить и почувствовать эту боль.

Это такая же травма. Это даже, наверное, хуже того, когда в этом молчании и игноре над тобой периодически издеваются, как

нарциссы.

Нет. Просто – тишина.

Это убивает куда быстрее и больнее. Именно потому, что ты знаешь, что человеку тоже из-за чего-то больно, а он не хочет тебе
говорить или не доверяет настолько, чтобы сказать. Или, может, действительно, просто решил от тебя избавиться без объяснений.»

«Додумывание – это самое худшее. Когда ты не знаешь причин, не знаешь, что в голове у человека, что он хочет, или хотел, и
что, вообще, происходит. Полная изоляция в моменте. Ты застреваешь в нем, как в западне. И не понимаешь, кто виноват, кто
прав, потому что тишина тебе ничего не скажет. Как и он.

Поэтому ты придумаешь свои причины, будто они реальны. И самое худшее: когда человек тебе в этом не мешает – даже, наоборот,

подначивает. Ну, раз ты так решила – окей.

Это больнее, чем манипуляции, если кто не в курсе. Это намёк на то, что изоляция будет продолжаться, и твои чувства и эмоции
– это твои проблемы. Даже если их и спровоцировал другой человек своим молчанием.

Мне лишь хотелось подойти к нему и сказать: «Ты оставил меня помирать одну в темноте. Это было жестоко».»

«Я отлично помнила, каково это – когда тебя оставляют в темноте. Но те придурки хотя бы пытались привлечь мое внимание,
наказывали меня молчанием и игнором, а это что было? Никто не объяснял мне. Старая травма отзывалась, но это было что-то
новое, что я просто не могла объяснить. Мной не пытались манипулировать, не пытались дрессировать, к чему-то склонять.

Сплошное ничто. Тишина.

Хотелось кричать. Хотелось, чтобы уже хоть кто-нибудь объяснил мне, что происходит. Я чувствовала себя жалкой и покинутой,

будто меня выкинули за порог под дождь, как хромую брошеную собаку.

Я не знаю, как ещё вам это объяснить. Абсолютная тишина, в которой нет смысла, больных игр, возмущений, даже конфликта. В ней
нет ничего.

Ты в ней растворяешься, как растаявшее масло. Превращаешься в маленькую беспомощную девочку, которой никто не объяснил, почему папа больше не живет с нами и куда он пропал, и почему его нет рядом, когда к тебе после пары дней адских мучений
приезжают врачи и внезапно ставят острый гастрит.

Тело все чувствует. А мы вечно делаем вид, будто ничего не происходит.

Интересно, они когда-нибудь поймут, насколько мне было больно? Прям настолько, поймут?»

Так же, про травлю...

«И я видела, во что превращаются люди, которые даже не понимают, что творят. Они просто заодно и… я не понимаю, почему была с
ними. Правда не понимаю. И мне стыдно за это. Всего один раз в жизни я участвовала в этом и побывала на месте моих
одноклассников, и поняла, что у жестокости даже нет смысла. Она просто будто существует отдельно от людей и цивилизаций. Ей
просто надо быть.

Стоит только подначить человека, который и так сходит с ума – и он выберет более лёгкий путь: нападет на того, кто совершил
ошибку или отличается от других, но останется в толпе, лишь бы его тоже не посчитали врагом. Наверное, я боялась, что от меня
помимо Димы отвернутся вообще все. Это низко. И мне очень жаль, что я скатилась до такого.

Я будто выбрала выжить во что бы то ни стало, потому что… что ещё мне оставалось?

Я думаю, мы все способны на жестокость. Особенно если нас и так заставляют выживать день за днём. Мы все по-своему чудовища.

Мы выбираем выжить и сожрать других, лишь бы не сожрали нас.

Справедливо ли это? С одной стороны, да, но, с другой – нет. Мы можем оправдаться, но это не сделает нас лучше. Это сделает
нас трусливыми собаками, которые не отвечают за свои действия, прикрываясь обстоятельствами.

Знаете, о чем мечтает человек, которому незаслуженно причинили боль? Не только о мести. Любой человек мечтает, чтобы обидчик

ПРОЧУВСТВОВАЛ И ПОНЯЛ, что он натворил. И это все. И в большинстве случаев никто не понимает.

Но я понимаю, черт возьми. Я – та самая жертва, которая всего лишь пару раз сама вляпалась в дерьмо и стала агрессором. Я
знаю, каково это, когда тебя ранят. И понимаю. И чувствую боль, которую я причиняю. И готова ответить за неё любым адекватным
способом, чего бы хотела и сама от тех, кто ранил меня. Но, в отличие от меня, эти твари не будут отвечать сами.»

«Конечно, я же считала себя неуязвимой. Я считала, что теперь я буду бить, а не меня. Я считала, что стала сильнее – поэтому
сила на моей стороне. Теперь я тут главная, сволочи. Вы не причините мне боль, если я сделаю это первая. Как бы, могла и
оправдаться – вы читали все ранее в предыдущих главах, но… это не отменяет насилия.

На самом деле, я просто была уставшей злой женщиной, которая тащила на себе слишком много – столько, сколько не должна тащить

на себе женщина. Я и не чувствовала себя женщиной. Я чувствовала себя мужиком. Особенно с таким парнем, как Сергачев. С ним
любая женщина почувствует себя и мужиком, и куском дерьма, и психованной дурой в одном лице.

Больше: я чувствовала себя пустыней, в которой нет ничего, только завывает ветер. Холодной, безжизненной пустыней.

И я написала об этом песню – теперь это одна из лучших песен нашей группы, которую полюбили сразу же, как только мы впервые
сыграли ее на сцене в начале декабря 2018-го.

Как только я написала ее – сразу же притащила на репетицию, и ребята очень круто ее оформили. Это было нечто. Я никогда,

наверное, так не выкладывалась на репетициях. Я хотела сказать – я это прокричала, черт возьми. Все о том, что я чувствую, о
том, как я устала, как мне больно, плохо, одиноко, тошно. Не знаю, понял ли кто-нибудь – но главное, что все это поняла я.

Я сделала запись на репетиции и врубала ее у себя в колонках на работе, когда слушала музыку. Мне было плевать на то, что
качество было хреновым – я хотела, чтобы слышали все. Я врубала погромче, когда мой замолкший на месяц лучший друг проходил
мимо. Я, черт возьми, тонула в этой песне, потому что она была обо всем, что я теперь представляю из себя.

Она была мной. А я была ей.»

«Я потеряла одно, но обрела другое: семью в виде группы. Теперь мы были по-настоящему сплоченными, да ещё и собирались то у
нас в общаге, то у гитариста Коли, то у Сани, нашего нового басиста. На работе я больше не чувствовала себя как дома, и эта
потеря ощущалась очень болезненно, как потеря безопасности. И мне очень нужно было что-то взамен этого. Что-то равноценное. Группа была более чем равноценным обменом.

Я понимала, что что-то безумно важное умерло во мне, но теперь у меня были силы идти вперёд. Я знала, что справлюсь: у нас с

группой были такие громадные планы, и все шло так хорошо – что сомнений не было никаких. Все больше появлялось фанатов. Я изо

всех сил толкала себе же мысль, что те, кто ушли – пускай и катятся, раз им так надо. И без них справлюсь.

Но разве эта мысль избавляла меня от боли и злости? Нет, конечно. Все это оставалось внутри и не могло просто взять и
испариться, как обычно этого ждут другие от меня.»

Отрывок, который я забыла запостить, но добавлю сюда:

«Но самым главным аргументом было не это. Он надавил на меня морально: сказал, что это мои законные деньги, что я взрослый

человек и вообще-то имею право делать с этими деньгами все, что захочу.

И, черт возьми, он был прав. Я так привыкла экономить и жить на свою мизерную зарплату, что и сама забыла, как много вещей

мне нужно, а я всегда в них себе отказываю. И все бы хорошо, если бы он говорил это для того, чтобы я потратила деньги на
себя. Но нет, он хотел, чтобы я тратила на него. Маленький спойлер: ничего он обратно не вернул.

Как-то недавно меня в шутку назвали вороной из-за того, что я постоянно ношу какие-нибудь украшения, и часто заглядываюсь на

новые, да и нередко принимаю в подарок, даже если их нашли где-нибудь за диваном, и они мне, конечно, нравятся и подходят.

Так вот, выражение «ворона» применимо и к Сергачеву: он готов склевать ВСЕ деньги, которые увидит на своём пути – и
желательно, чтобы они были чужими, а он просто тратил их не глядя. Он – самая настоящая ворона, которая маму родную продаст
ради денег. Кстати, что-то близкое к этому случилось год спустя, но об этом уже позже.»

«Жизнь стала сказкой. Счастливой вкусной конфетой, хоть и с отравой внутри. Мне было плевать: у меня есть пицца, виски,
микрофон, возможность вложиться в концерт, пойти учиться на парикмахера и на водительские права. Я чувствовала: ещё немного –
и у меня будет все. И даже больше.

Мы с Сергачевым оба были счастливы: наши сытые рожи, довольные жизнью, были для меня знаком, что все хорошо и будет хорошо

всегда. Это усыпляло бдительность. Я не думала о проблемах других – я думала о том, что у меня нет и не будет проблем. Я не
думая отстегивала ему по сотке, а иногда и по пятьсот рублей на ставки, и безумно радовалась, когда он выигрывал. А он часто
стал выигрывать.

Я была уверена, что мы победили в этой жизни. Будет только лучше.

Но стало ли мне легче? КОНЕЧНО ЖЕ, НЕТ. Даже это все не облегчало ту червоточину внутри меня, которая засасывала меня в
бездну, из которой кто-то пронзительно орал: «Помогите! Кто-нибудь! Почему ты меня не слышишь, Маша? Очнись!!!!!»

Ты кое-что забыла.

Да не забыла я. Я прекрасно понимала, что происходит. Но моя сытая рожа меня отвлекала – я не хотела думать о плохом.»

Про ту самую ночь, когда я наконец-то помирилась с лучшим другом, когда мы собрались всей группой:

«Но псих всё-таки заметил, что я с кем-то переписываюсь, тщательно это скрывая и с очень грустной миной, которая, как ни
странно, улыбалась от счастья. Этот козел, который ненавидел эмоции и вечно делал вид, что не понимает, что происходит –
всегда прекрасно все понимал и улавливал. И тогда тоже сразу понял. И закатил истерику, предварительно заглянув мне в
телефон.

Потом все было в такой каше, что я все помню в тумане – может, ещё потому, что я была очень пьяной. И потому, что он сказал
что-то обидное, что точно меня триггернуло. Иначе я бы не выбежала на улицу в середине ноября в одной тёплой кофте ночью без
телефона и не сидела бы за углом около часа, свернувшись в клубок и рыдая.

Мне было так больно, ужасно больно, сказка снова разрушилась, зато я… восстановила связь с моим лучшим другом. Это было самое

главное. Мне было больно, но боль эта очищала. Я знала, что все сделала правильно.

Может, прошло и всего полчаса – кто знает, – для меня же по ощущениям примерно вечность. Или час. Меня нашёл Саня: видимо,

ему одному было не пофиг, что со мной и где я там. Я ему все рассказала, и он понял меня без осуждения. Он меня вообще

никогда ни за что не осуждал. И сказал, что «Лёха – придурок просто, идём обратно, за тебя беспокоятся».

Кое-как эту ночь удалось спасти – не без помощи Сани, конечно, и за это ему огромное спасибо. Он убедил меня в том, что я ничего не испортила.»

«И кое-что я могла сделать, если бы мой хреновый опыт с первым нарциссом и отношения с психом не испортили мое восприятие

окружающих – даже тех, кто вроде бы и не желал мне зла. Я могла бы просто переступить через свою гордость, перестать
обижаться и считать, что моя боль важнее и сделать хоть какой-то шаг навстречу.

В конце октября, когда у моего лучшего друга был день рождения, я по «счастливой случайности» оказалась около его дома: в тот
вечер мы с психом и Антоном (нашим общим коллегой, который жил двумя семьями с Димой в одной большой квартире) пили и слушали
музыку в машине Антона. Дима тогда ненадолго подошёл к нам поболтать, а, пока они разговаривали, я стояла там пьяненькая
рядом с психом и строила из себя самую гордую и обиженную, молча поглядывая на лучшего друга, как на врага народа.

Было столько возможностей, но я считала, что он должен все понять сам. Весь месяц я ходила на работе как грозная тучка, и,
стоило только увидеть лучшего друга, поднимала шум, если в разговоре с кем-то мелькала похожая тема: «Вообще-то да, ДРУЗЬЯ
ТАК НЕ ПОСТУПАЮТ!». А он проходил мимо, бросал на меня взгляд и не понимал, что вообще происходит…

Я сменила имидж, черт возьми. Я даже на сцене с помощью «чёрных лучей солнца» вокруг одного глаза пыталась дать понять, что я

угасаю. Были фотки, и он их видел. Я всеми способами – и творческими, и не творческими говорила: «Ну посмотри, как мне из-за
тебя плохо!», а стоило…

Стоило просто подойти к нему и сказать: «Дим, ты сделал мне очень больно, и я просто хочу знать, зачем».»

Еще фотки и видосы с той ночи:

А тут в одном видосе сразу слышно, как человек ко мне относился...

И после той ночи я проснулась с первой татухой :3

«Все было слишком сложно и запутано, мы все устали и всем было больно и непонятно. Я мечтала лишь вернуть те дни, когда все

было просто, когда не было таких проблем, кучи ответственности, когда я была глупее, наивнее и просто наслаждалась
безопасностью, которую мне дал Дима.

Мы все так изменились, и от этого тоже было больно. Я понимала, что спокойствие больше не вернуть. Мы с лучшим другом не
просто изменились – мы оба потеряли что-то важное после этой истории. И за весь этот год.»

«Но мне было плевать. Кто ты такой, чтобы решать за меня, что мне нужно? Не лезь в мое сердце, если не можешь обращаться с

ним как следует.»

А моя мама в это время уже вовсю училась на фитнес тренера, а я периодически приходила к ней в студию)

«Я уже писала в предыдущей главе, как ощущаешь себя, когда бесповоротно меняешься. И это в разгар событий, когда тебя

одолевают отчаяние и злость, когда эмоции настолько накрывают с головой, что трудно даже мыслить. Лишь ощущение холода.

Так вот. То, как ты меняешься, когда тебе больше нечего испытывать, когда все закончилось, когда ты понимаешь, что закончился

очередной бурный период жизни, во время которого ты потеряла много важного, и, самое главное, – чуть не потеряла себя…

ощущается как пустота.

Говорят, на место пустоты должно прийти что-то новое, когда уходит старое… но никогда не говорят о том, как ужасно это
ощущается. Это, когда пустота заполнена, ты уже ощущаешь, что готова жить новой жизнью, будто всегда ей и жила – а готова ли
ты, когда пустота ещё не заполнена? Когда больше всего ты хочешь только вернуть все обратно? Чтобы тебе просто сказали: «Да
ты чего, ничего не было, ты просто спала – сейчас ты откроешь глаза и сама в этом убедишься!».

Но ты открываешь глаза – и понимаешь, что это лишь твои отчаянные желания. Этого не будет. Как ты бы ни хотела, ты уже
НИКОГДА не вернёшь те дни, когда была по-настоящему счастлива, даже несмотря на боль.»

«И ладно ещё, когда у тебя есть, к чему стремиться дальше, а если не к чему? Повезло, что у меня всё-таки был первый вариант, хотя бы в этот раз.

Я бы даже сказала, что у меня было очень много: предстоящий масштабный концерт, запись дебютного альбома и наконец-то уже

запись вокальных партий, увольнение с тяжелой работы, начало учебы по теории вождения и парикмахерские курсы. Ну и, конечно

же, я дописывала новый сольный альбом. Все в моей жизни шло как надо, не считая того, что мой лучший друг исчез из поля
зрения и начал новую жизнь, а я все ещё встречалась с чудовищем. Как бы вроде и мелочь, а вроде и…

Знаете, это чувство… когда ты едешь в конце ноября на корпоративном такси домой часов в девять вечера, на улице уже темно,
огни города, жизнь кипит, снаружи холодно, рядом твои коллеги в куртках трутся друг об друга и шуршат, и твой чокнутый парень
сидит рядом, а у тебя в ушах – наушники и музыка. Ты едешь, смотришь в окно и думаешь – да куда я еду? Я точно еду куда-то не

туда в моей жизни. Я же вроде была в…

Да где я, черт возьми? Почему мне так больно? Где та важная часть меня? Верните меня обратно!!!

Но уже поздно. У тебя впереди шикарная жизнь, ради которой ты так старалась, работала, выживала – смотри как классно! Ты все

сможешь! Ты такая молодец! Мы все тебе твердим, что ты сделала нечто невероятное! Ну почему ты плачешь?..

А потому.»

За тот месяц я написала много музыки, помимо новой песни для группы, еще и несколько песен для нового сольного альбома сразу:

А вот сколько веселья было у нас с группой:

Ну и куда же без...

Мда. Нате вам кошку мою под конец - что-то хоть хорошее.