После увольнения Хансоля маленькому Чонгуку стало очень тяжело. Новая няня, узнав о ситуации с прежним своим коллегой, предпочла относиться к бете ровно, не выделяя того ни при каких обстоятельствах. Она с первых минут в доме Чон поняла, что главное солнышко для семьи — Сынук. Всё внимание семьи, все силы и ласка были для «драгоценного омежки». Суа души в нём не чаяла, буквально боготворила за их новую, более обеспеченную жизнь.

Со временем её отношение к сыну-бете стали перенимать и остальные дети.

Старший сын Тэджин, которому было уже девять, смотрел на брата с презрением, словно копировал материнский взгляд. Он поддразнивал Чонгука, не понимая, какую боль причиняет младшему брату.

— Ты слабый. Мама говорит, что от тебя нет пользы, — повторял альфа слова Суа.

Хана, хоть и была ещё маленькой, но тоже копировала слова и действия матери. Она перестала играть с Чонгуком, отворачивалась, если он пытался к ней потянуться, всё чаще и чаще демонстративно играла с Сынуком.

Каждый день маленький бета всё сильнее ощущал, что он чужой в собственной семье. Когда мать с нежностью гладила по голове Сынука, он стоял в стороне, прижимая к груди стренгою игрушку. Когда отец пытался уделить ему внимание, Суа резко обрывала:

— Займись лучше Сыну. Ему это важнее.

А как же Чонгук? А Чонгуку что, не важнее?

Ханым мучился. Он видел, как сын становился всё более замкнутым, как в его глазах гасла детская искорка. Чувство вины каждый день терзало альфу, но он был слишком слабым, слишком подавленным собственной ролью, чтобы противостоять доминантной жене и детям. Ему казалось, что каждый шаг в сторону Чонгука — это новая ссора, новый упрёк, который в конечном счёте может ещё больше отразиться на мальчике.

Чонгук рос в тени младшего брата. Тихим, незаметным, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но в душе всё глубже поселялись боль и чувство ненужности.

Ему было всего четыре года, всего четыре… В этом возрасте он познал откровенное пренебрежение к себе. Его старшие брат и сестра всё чаще убегали от него. Когда он с сияющими глазами приносил свои игрушки и звал их поиграть, они переглядывались и находили повод уйти в другую комнату.

— Нам некогда, — бросала сестра, поправляя куклу в руках и отворачиваясь.

— Играй сам, — раздражённо говорил брат, пряча мяч за спину.

Однажды он заметил, как они шептались между собой, а когда подошёл ближе — замолкли и разошлись в разные стороны. Чонгук остановился посреди комнаты, держа в руках любимого плюшевого зайца, и почувствовал, как внутри что-то странно сжалось.

Он осторожно посмотрел на родителей, надеясь, что они позовут его, возьмут на руки или хотя бы улыбнутся. Но мать, занятая разговорами по телефону, лишь нахмурилась и сказала:

— Не мешай.

А отец, проходя мимо, и вовсе сделал вид, что не заметил бету.

Чонгук опустил голову и тихо пошёл в свою комнату. Он уложил зайца рядом с собой и прошептал ему:

— Они не хотят со мной играть… Может, я плохой? Почему они меня не любят?

На следующий день Чонгук снова подбежал к Тэджину и сестре с мячом в руках.

— Давайте иглать! Я буду ловить, а вы блосайте!

Но брат только закатил глаза:

— Скройся, букашка. Ты всё портишь.

Сестра тихо фыркнула и отвернулась, занятая раскраской.

Чонгук замер, сжал мяч в маленьких ладошках и почувствовал, как к горлу подступил комок. Сначала он хотел закричать или заплакать, но вместо этого просто кивнул.

— Ладно… Я сам.

Он медленно отошёл в угол двора и начал сам бросать мяч в стену, потом ловить его обратно. Каждый раз, когда мяч возвращался, он делал вид, что это кто-то играет с ним. Даже разговаривал вслух, словно рядом был друг:

— Молодец, ты поймал! Теперь я блошу дальше!

Но чем дольше он играл один, тем тише становился его голос. Постепенно игра превратилась в привычку.

Он научился всё делать сам: строить башенки, раскрашивать рисунки, играть в игрушки… Даже смеяться сам. Но каждый раз, когда он слышал, как братья и сестра веселятся вместе, сердце сжималось, и он снова прижимал к себе своего плюшевого зайца — единственного «друга», который всегда оставался рядом.

Всё отчётливее маленький мальчик понимал такие серьёзные вещи: если тебя не хотят видеть рядом, то лучше научиться жить так, будто тебе никто и не нужен. Нужен…

Вечером, когда солнце клонилось к закату, Чонгук сидел на коврике в своей комнате. Перед ним была небольшая кучка любимых игрушек: машинки, кубики, плюшевый заяц. Он аккуратно расставил их в ряд, будто это его друзья, и тихо разговаривал с ними, изображая другие голоса.

— Тепель вы идёте сюда. Пиу, пиу. Мы потом все вместе будем петь песенку, ладно? — улыбался сам себе мальчик, но улыбка была какая-то тусклая, натянутая, вымученная.

В этот момент дверь приоткрылась и вошла Суа. Омега на секунду задержала взгляд на сыне, который сидел один, окружённый игрушками.

— Опять играешь? Ты бы лучше помог чем-то по дому, а не сидел тут в своих фантазиях, — равнодушно произнесла женщина. Почему-то Чонгук никогда не слышал подобных слов в адрес братьев и сестры.

Мальчик поднял на неё глаза, полные надежды. Он так ждал, что, возможно, мама сейчас всё-таки подойдёт, присядет рядом, улыбнётся ему. Но Суа уже отвернулась и поспешила на выход.

— Зачем ты так с ним? — послышался голос Ханыма в коридоре. — Что может сделать четырёхлетний ребёнок по дому? Не вздумай нагружать его домашней работой, у нас для этого есть служанка.

Чонгук молча опустил голову и осторожно переставил зайца ближе к себе.

— Видишь, мама тоже не хочет иглать со мной. Ты всегда со мной, Боба, — прошептал малыш и прижал игрушку к груди, будто боялся, что и она уйдёт.

В доме стоял смех, разносились запахи праздничных блюд и сладостей. Гости восхищались Сынуком, осыпали его комплиментами и подарками. На столе красовался большой торт с кремом и яркими свечами. Все восхищались маленьким омежкой, которому исполнилось четыре.

Чонгук стоял сбоку, в светлом костюмчике, который мать велела надеть «для приличия». Ткань немного кололась, но он терпел. Чонгуку казалось, что в этом наряде он похож на маленького принца. Вот только никто этого не заметил. Никто не сказал, что он красивый. Никто даже не посмотрел на него.

Он смотрел на Сынука — брата, окружённого вниманием, подарками, горящими свечами, а в груди распалялся настоящий пожар. В памяти всплыл недавний собственный день рождения. Маленький стол, никакого торта. Лишь одна книга со сказками «от всех». Ни друзей из детского сада, ни шариков, ни песен. Мама тогда сказала: «Тебе хватит и этого».

Глаза защипало, и чтобы никто не увидел, Чонгук тихо отошёл от зала. Он нашёл приоткрытую дверь чулана и юркнул внутрь. В темноте пахло старыми вещами и пылью. Мальчик присел на пол, обнял себя за колени и уткнулся лицом в костюм, стараясь сдерживать рыдания. Но слёзы всё равно скатывались по щекам, горячие и солёные.

— Почему меня никто не любит?.. — прошептал бета едва слышно.

Он всхлипывал, стараясь, чтобы за шумом праздника никто не услышал его плача. И в эту минуту праздничный смех из гостиной казался ему особенно чужим и далёким, и таким болезненным, словно кто-то ударил его в спину.

Больше часа мальчик сидел в углу, обхватив колени и пряча лицо. Тихий, незаметный. Он давно понял, что так безопаснее. Если он не будет мешаться, если не будет плакать, не будет просить, то, может быть, его хотя бы не прогонят.

Чонгук часто смотрел на других детей в детском саду, на детских площадках, обращая внимание, как их мамы и папы поправляли им шарфы, как отцы подбрасывали в воздух и ловили, радуясь и смеясь. У него никогда не было этого. У него были только холодные взгляды, раздражённые вздохи, короткие колкие слова. Иногда пустота, как будто его вообще не существовало. Вот как сейчас.

В противовес таким картинам сразу всплывали другие. Например, как его забирали из детского сада. Чаще это делала няня, но два дня назад должна была приехать сама Суа, и Чонгук знал об этом и очень ждал маму.

В группе было шумно и весело. Дети смеялись, кто-то показывал воспитательнице рисунок, кто-то уже бежал в объятия мам или пап. Чонгук сидел на маленьком стульчике у окна, сжимая в руках свой рюкзачок. Каждый раз, когда дверь открывалась, он вскакивал, сердце радостно замирало: а вдруг это за ним? Но проходили минуты, и оставалось всё меньше детей, а он по-прежнему сидел в стороне.

Когда наконец-таки появилась его мать, Чонгук уже не радостно бежал навстречу, а осторожно, почти робко поднимался со стула. У неё на лице не было ни тени улыбки, лишь уставшее и раздражённое выражение.

— Опять грязный, — недовольно бросила омега, поправляя на плече сумку.

Мальчик опустил голову, шепнув едва слышно:

— Я рисовал…

Но его слова утонули в шуме коридора. Суа даже не слушала, уже быстрым шагом шла к выходу, а Чонгук поспешно семенил за ней, стараясь не отставать. По пути он снова бросил взгляд на других детей. Те радостно хохотали, прижимались к родителям, делились историями дня. У них лица сияли счастьем, а его маленькое сердце сжималось от горечи: почему мама никогда не улыбается ему так же?

Он крепче прижал к груди рюкзачок, будто в нём могло спрятаться то тепло, которого ему так не хватало.

Маленький бета никогда не понимал, что сделал не так. Почему все шептались, не очень-то и тихо, что он родился неправильным. И опять в детской голове зарождались мысли, что он плохой.

Мальчик стал учиться молчать. Учиться не ждать. Учиться не плакать — потому что его слёзы всё равно никому не были важны. Только внутри что-то сжималось каждый раз, когда он видел, как другие дети бежали в родительские объятия, зная, что их там всегда ждут.

Чонгуку тогда было пять с половиной лет. Во дворе было шумно. Сынук носился с игрушечной машинкой и нарочно преграждал дорогу брату.

— Отойди, — тихо попросил Чонгук, но брат только хмыкнул и резко толкнул его вбок.

— Дурак! — выкрикнул Сынук с довольной улыбкой. — Бета-слабак!

До этого дня Чонгук всегда терпел, но терпению пришёл конец, и впервые в жизни он решился ответить. Малыш толкнул брата.

Сынук не ожидал, споткнулся и с грохотом рухнул на землю. И тут же поднял такой вой, что услышали все домашние.

— Аааа! Мам-а-а-а! Он меня удалил! — завыл громче омега, вытирая слёзы.

Чонгук стоял бледный, трясся, но не плакал. Он просто ждал приговора.

Суа подбежала к Сынуку, схватила его на руки и осмотрела. Никакой серьёзной травмы не было. Да даже ни царапинки, но её лицо исказилось от злости, и она резко повернулась к Чонгуку.

— Как ты посмел? — крикнула она и, сняв свой тапок с ноги, ударила им мальчика по спине. — Неблагодарный! Гадина такая!

Чонгук вздрогнул от боли и страха. Он не сопротивлялся, только опустил голову и сжал кулачки.

Сынук довольно улыбался сквозь всхлипы, прижимаясь к матери, а Чонгук понял: даже если он будет защищаться, правда всё равно никогда не будет на его стороне.

Суа ещё не успела убрать тапок, как по дому разнёсся тяжёлый гневный голос Ханыма:

— Ты что творишь?! Совсем ополоумела?

— Он ударил Сынука, — воспротивилась омега.

— Они дети, могли и сами разобраться, а ты ударила мальчика.

Он шагнул вперёд, резко выхватил Чонгука из-под её взгляда, прижал к себе и поднял на руки. Бета дрожал, слёзы текли по щёчкам, но он уже не издавал ни звука, словно боялся, что любое слово вызовет ещё большую агрессию.

— Всё хорошо, малыш, — тихо сказал Ханым, гладя сына по голове. — Пойдём.

Он унёс Чонгука в комнату, уложил на кровать, накрыл одеялом и осторожно поцеловал в лоб. Чонгуке изумлённо смотрел на отца, не понимая, что происходит. Почему тот за него заступается? Разве отцу есть до него дело?

— Спи, мой хороший. Я разберусь.

Когда мальчик закрыл глаза, Ханым вернулся в гостиную, схватил жену за руку и потащил в их спальню. Дверь захлопнулась с грохотом.

— Ты… — Суа только открыла рот, но он резко прижал её к стене, ладонью закрыл ей рот и сдавил горло. Его глаза потемнели, голос звучал низко и угрожающе:

— Ещё раз посмеешь поднять руку на Чонгука — пожалеешь. Слышишь меня, Суа? Это мой сын. И если ты думаешь, что я позволю тебе издеваться над ним, ты сильно ошибаешься! — Альфа впервые проявил себя так. Раньше он никогда не позволял себе даже голос на жену повышать, а сейчас ему хотелось придушить женщину собственными руками.

Омега задышала чаще, её глаза расширились от ужаса. Такого Ханыма она не знала. Всегда мягкий, уступчивый, покорный, а сейчас перед ней стоял мужчина, которого она боялась.

Он отпустил её, отстранившись.

— Запомни мои слова, — сказал он тихо, но каждое слово резало воздух как нож, — ты больше пальцем Чонгука не тронешь.

Суа осталась стоять у стены, ошарашенная и испуганная. Впервые муж пошёл против неё, и это была та грань, которую она больше не решится перейти.

После того дня что-то изменилось в маленьком Чонгуке. Он перестал тянуться к братьям и сестре, перестал ждать улыбок родителей. Его маленькое сердце словно обложили ледяной коркой.

Он научился наблюдать за домом с безопасного расстояния. Если Хана смеялась с Сынуком и Тэджином или родители обсуждали что-то, он просто садился рядом с ними, но не участвовал. Он больше не требовал внимания, не предлагал игры, не просил ласки. В его глазах появилось спокойное равнодушие, которое казалось странным для такого маленького мальчика.

Вместо того чтобы плакать и разочаровываться, Чонгук начал строить свой внутренний мир. Там он был хозяином, там его никто не мог обидеть, там он мог чувствовать себя сильным. И впервые за долгое время в его маленьком мире появилось чувство безопасности — пусть только внутри себя.

Но эта холодность была защитой. Он осознал, что настоящей любви от своей семьи не получит. И в глубине души появилось странное понимание: если кто-то и сможет достучаться до его сердца, то это будет только тот, кто войдёт в его мир с любовью, уважением и заботой. Кому нужен будет сам Чонгук такой, какой он есть — неправильный бета.