Malik Gray 

Утро в нижнем дворе началось с отборной, густой конюшенной брани, способной заставить покраснеть даже бывалого матроса из Тироша.

Венценосный гигант возвышался посреди грязи и опрелой соломы, словно разъяренный лесной вепрь. На Роберте Баратеоне был засаленный охотничий камзол из тяжелой воловьей кожи, а массивное лицо горело багровым пламенем от пролитого накануне арборского. Король с пеной у рта орал на двух дрожащих оруженосцев, пытавшихся натянуть подпругу на огромного вороного жеребца.

Замковая кухня Красного Замка представляла собой шумный, исходящий жаром и чадом подземный вертеп. В воздухе стоял густой, тяжелый столб из запахов копоти, подгоревшего гусиного жира, пресного бульона и выдохшегося эля. Местные повара свято верили, что любое мясо станет вкушать лучше, если зажарить до состояния сажной корки или разварить в воде до выцветания волокон.

Знойный полуденный гул затапливал верхний тренировочный двор Красного Замка. В воздухе стояла душная смесь из запахов разогретой на солнце пыли, конского пота, свежевыструганной сосны и горячей кожи.

На ринге орудовал старший принц. Джоффри, облаченный в подогнанный по фигуре легкий доспех, с увлечением хлыстал тупым деревянным мечом дворового подмастерья. Мальчишка-слуга, сжавшись за круглым щитом, только охкал от звонких ударов, не смея не то что ответить, но даже шагнуть в сторону.

Утренний сырой туман, ползущий с Черноводной, накрывал Королевскую Гавань тяжелым плотным покрывалом. В такие часы Красный Замок казался вымершим: даже стражники на стенах прятали носы в сальные воротники плащей, мечтательно поглядывая на дымки, вьющиеся над кухнями.

В полубашне же царило совсем иное настроение.

Пробуждение не имело ничего общего с привычным гулом серверов или мягким щелчком таймера климат-контроля. Сознание пробивалось сквозь жестокую, тупую боль в затылке, густой запах старого воска, нестиранного сукна и тошнотворный, слащавый аромат жженых трав.

Веки будто запечатали сургучом. Внутри черепной коробки отбивал тяжелый ритм молот, и каждая детонация отзывалась ломотой в суставах.

Попытка привычным движением нащупать на ночном столике очки или смарт-часы провалилась: рука отозвалась сонной неповоротливостью. И, что было куда хуже, оказалась абсолютно не той длины.

Когда глаза все-таки удалось разлепить, перед взором предстал потолок. Тяжелый, сложенный из грубо тесаного серого камня, пересеченный массивной дубовой балкой с жирной, покрытой пылью паутиной. Ни гипса, ни побелки, ни светодиодных лент.

Пришлось поднести ладонь к лицу. Маленькая, пухлая детская ручка с коротенькими пальцами и бледным пятном от въевшихся чернил на среднем пальце.

«Мать твою за ногу, — пронеслось в голове. — Вчерашняя закупка латунных фитингов закончилась настолько паршиво? Или это те самые грибы, которые притащил из похода Петрович?»

Инженер выждал минуту. Дышал медленно, выравнивая пульс и пытаясь дозваться до логики, которая верой и правдой служила сорок с лишним лет. Здравый смысл молчал, свернувшись калачиком. Вторым заплывом удалось ощупать всё тело: маленькое, мягкое, одетое в длинную рубаху из чесаного льна, которая дико колола шею. Одеяло — плотное, набитое утиным пухом, пахнущее пылью и старой периной.

Рядом, за тяжелым тканым пологом с шитьем в виде золотого льва, послышался шорох. Шаркающие шаги, сопение и звук, с которым старые суставы протестуют против гравитации.

— Милостивые Семеро! — раздался дребезжащий, похожий на трение сухих ветвей голос. — Век не видать мне спокойного сна, если принц Томмен не пошел на поправку. Жар спал, Далла! Беги за отваром тысячелистника и маковой соской!

Из-за бархатной шторы вынырнула фигура, при виде которой инженерная логика окончательно вышла в окно. Старик в необъятном балдахине из тяжелой ткани, на груди которого звенела и пересыпалась длинная цепь из десятков разномастных металлических звеньев: латунь, железо, медь, серебро. Старец пах подвалом, сушеными пауками и плохо выстиранной ветошью.