Переговоры в итоге длились несколько месяцев. На Вестерос за это время опустилась осень, которая, впрочем, не торопилась превращаться в зиму. Мейстеры ожидали холод лишь через несколько лет и то ненадолго. Хотелось бы им верить.

Я не присутствовала на переговорах или, вернее, торгах – двенадцати… уже вообще-то даже тринадцатилетней девочке, пусть даже принцессе крови, не место за столом, где решаются судьбы королевства – но чувствовала их ход каждой клеткой своего существа. Каждый вечер, когда мать возвращалась из королевских покоев, я читала на её лице новости: удачный день – брови чуть приподняты, уголки губ расслаблены; неудачный – плотно сжатые челюсти, усталые глаза, глухое молчание за ужином. Иногда она звала меня к себе и пересказывала детали – скупо, по-деловому, словно отчитываясь перед равной. Иногда молчала, и тогда я узнавала обо всём от Лейнора или Харвина, которые, каждый по-своему, были посвящены в ход переговоров.

Это было похоже на долгую, изматывающую осаду. Рейнира, как опытный полководец, чередовала тактики: где-то давила на чувство вины Визериса, где-то апеллировала к его рассудку, где-то к страху перед будущим. Она говорила о том, что лорды никогда не примут женщину на троне, как бы ни клялись в верности при живом короле. Говорила о своих дочерях – трёх девочках с каштановыми кудрями, которых двор уже сейчас травит насмешками, а после её смерти или даже значительно раньше просто уничтожит. Говорила о том, что не хочет войны, которая обязательно будет – довольно изображать из себя слепого и глухого, Визерис! – что единственный способ избежать Танца Драконов, которого все в глубине души боятся и при этом смиренно ожидают, это устранить саму причину конфликта.

Визерис слушал. Это было понятно по тому, как затягивались переговоры, как он вызывал к себе мейстеров для консультаций по правовым вопросам, как советовался с лордом Лионелем Стронгом – десницей, долгое время мастером над законами – который был человеком очень обстоятельным и, к счастью, совершенно лишённым каких-либо иллюзий.

«Зеленые» затаились. Алисента ничего не предпринимала, вовсе не показывалась поблизости, и своих сторонников, видимо, урезонила, поняв, что дело принимает неожиданный оборот.

Отречение было именно тем, чего Хайтауэры добивались годами. Отказ Рейниры от трона в пользу Эйгона был их мечтой, их победой, их триумфом. И то, что принцесса просила взамен – Драконий Камень, всех драконов острова, несколько привилегий, формальную автономию – в своё и своих потомков личное владение, должно быть, казалось им мелкой уступкой. Платой за мир, которую они готовы отдать без долгих раздумий.

Они не понимали. Они мыслили категориями земель, титулов и вассальных клятв. Они не понимали, что настоящая власть не в замках и не в грамотах. Настоящая власть – в драконах. А большую часть драконов мы забирали себе.

Я особенно запомнила день, когда Рейнира впервые упомянула при мне уже более чёткие условия сделки. Это было через два месяца после рождения Висеньи – серое, дождливое утро, когда капли барабанили по стёклам, а в камине гудело пламя. Мать сидела в кресле, закутавшись в халат, и кормила Висенью. Она предпочитала делать это сама, не полагаясь на кормилиц, словно боялась отдать ребёнка в чужие руки хотя бы на минуту.

– Он согласен на Драконий Камень, – сказала она, не отрывая взгляда от малышки. – Но с оговорками. Хочет, чтобы наш титул звучал как «принцы Драконьего Камня», а не «принцы Таргариенов». Ставка налогов будет такой же, как у любых других Верховных лордов, без поблажек.

– Это приемлемо, – ответила я, хотя внутри у меня всё затрепетало от радости. – Налоги – разумная плата за независимость. А титул… «принцы» же в любом случае останутся. Главное – закрепить суть: мы свободны в своих делах, и ни один король не может отнять у нас остров.

– Я хочу большего, – сказала Рейнира, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала. Драконья сталь. – Если мы отдаём корону – а мы отдаём её навсегда, Джейс, ты понимаешь это? – то мы должны получить взамен нечто действительно ценное. Не просто замок на скале. Мы должны получить полноценный статус. Со всех сторон защищённый и незыблемый.

– Думаешь, король согласится напрячься и дать нам больше гарантий? Больше регалий? Попотеть над формулировками, чтобы закрепить наш статус? – спросила я, не скрывая скепсиса. Визерис не любил ни думать, ни делать. От Эйгона «Недостойного», на мой взгляд, его отличает разве что некоторое призрачное благочестие.

– Думаю, ему некуда деваться, – ответила мать, и в её улыбке промелькнуло что-то жёсткое. – Он знает, что его жена и их убогие дети не оставят нас в покое, даже если я отрекусь. Они будут мстить. Будут интриговать. Будут пытаться уничтожить нас просто потому, что мы существуем, и потому, что у нас будут свои владения, ресурсы. И драконы. Он это знает, хоть и отрицает, умышленно затыкает уши и закрывает глаза. Единственный способ защититься – сделать так, чтобы мы были вне их досягаемости с законной, правовой точки зрения. И если для этого нужно выторговать чёткий статус, я выторгую его.

Так и случилось.

Месяцы шли. Я продолжала учиться у септы Рейлы, летать на Вермаксе, присматривать за Церрой и иногда Висеньей, а по вечерам слушать рассказы матери о ходе переговоров. Визерис сопротивлялся. Алисента, по словам Рейниры, так и хранила ледяное молчание, не помогая, но и не препятствуя. Формально она добилась того, чего хотела, её сын станет наследником, но, очевидно, что-то в условиях сделки её тревожило. Может, она понимала, каковы шансы, что хоть одно из драконьих яиц в кладках в Драконьей Яме проклюнется в руках её детей, и потому предчувствовала, что драконов, когда вертикаль власти, лишившаяся главной силы и аргумента, начнёт качаться, придётся выпрашивать у Рейниры, а она, разумеется, не станет ничего давать. Одной Пламенной Мечты мало, да и она может не ответить потенциальным всадникам взаимностью.

Но деваться «Зелёным» было некуда. Рейнира блестяще разыграла свои карты. Она представила отречение не как поражение, а как добровольную, мудрую и осмысленную жертву – жертву матери, которая хочет защитить своих детей от войны. Она давила на любовь Визериса к ней и внучкам. Хотя последнее, конечно, сомнительно, так как он даже прийти и сам познакомиться с Висеньей не соблаговолил, дождавшись, когда третью внучку ему принесут.

Рейнира напоминала ему о том, как он сам взошёл на трон – через решение Великого Совета, а не через безусловное андальское право наследования, что говорило о том, что женщину ни в каком виде Вестерос на троне не воспримет, особенно ту, у которой даже нет сыновей.

И в конце концов она победила. Условия сделки превзошли все ожидания.

Когда Рейнира зачитала их – однажды вечером, при свечах, в своей гостиной – я слушала, затаив дыхание, и боялась поверить в реальность происходящего.

Драконий Камень получал статус, практически аналогичный дорнийскому: да, мы признавали верховную власть короны, но сохраняли полную самостоятельность во внутренних делах. Правители острова сохраняли титулы принцев и принцесс,  не «принцев Драконьего Камня», а «принцев дома Таргариенов с Драконьего Камня», что было тонким, но важным различием, и Верховный принц или могли этот титул давать кровным родственникам по своему усмотрению. При этом мы не будем являться младшей ветвью, а станем полноценным домом. Мы можем вести собственную политику, заключать союзы, издавать законы на своей территории – не противоречащие общекоролевским, конечно – и всё это без оглядки на Королевскую Гавань. И самое главное: права эти объявлялись незыблемыми. Вечными. Записанными в анналах Звёздной Септы и Цитадели, скреплёнными подписями короля, десницы, Верховного септона и всей коллегии архимейстеров. Любая попытка нарушить их делала бы нарушителя клятвопреступником перед богами и людьми.

– Как тебе удалось? – спросила я, когда мать закончила.

Она улыбнулась устало, но с торжеством.

– Я сказала отцу, что если он не даст мне этих гарантий, я не отрекусь, но все последствия этого лягут на его имя в истории. Что он станет «Разорителем династии» или «Самодуром», потому что проигнорировал прецеденты, потому что пошёл против установленного порядка и своими руками принёс раздор и ненависть в семью, в государство. Сказала, что останусь наследницей, если он так желает, и пусть лорды делают что хотят после его смерти. Что я тогда, оставшись без каких-то весомых гарантий своего права, без защиты со стороны закона, лучше умру в битве за трон, чем буду вечно оглядываться через плечо, ожидая кинжала в спину. И он… сдался.

Я покачала головой, не в силах скрыть восхищения. Это отчасти был чистый шантаж, отчасти тонкая игра на самолюбии и гордыне. Визерису было плевать, что чувствует его дочь, какие трудности стоят перед ней, как его решения оценивают лорды. Но ему было очень принципиально, каким его запомнит история, как его будут записывать в летописях. Конечно, он хотел иметь какое-то звучное, благородное прозвище, как «Миротворец» или «Завоеватель», а не обличительное, вроде «Жестокого». Это было для него большим аргументом, чем гипотетическая гражданская война после смерти, в которой его никто не станет обвинять.

Рейнира, которую я помнила по книгам – та, что совершала ошибку за ошибкой, доверяла не тем людям, делегировала не те полномочия, теряла союзников, теряла детей и в конце концов погибла страшной смертью – здесь, в этой версии реальности, оказалась прирождённым переговорщиком. Возможно, дело было в том, что она сражалась не за власть, а за жизни своих детей. За будущее своих потомков. Возможно, в том, что я вовремя предупредила её о грозящей опасности, и мои слова заставили её понять, что венец того не стоит и не даёт ничего. А возможно, она всегда была такой, просто обстоятельства не давали ей шанса проявить себя соответствующим образом.

Оставалось дождаться официальной церемонии.

Её назначили через несколько месяцев – практически через полгода – король хотел, чтобы на ней присутствовали все Верховные лорды и максимальное количество обычных, а на то, чтобы разослать приглашения, дождаться ответов, и самим гостям добраться до столицы, требовалось время.

И, что главное, времени этого, хватит и на другое: на то, чтобы слухи о грядущем отречении разлетелись по всему Вестеросу, чтобы каждая благородная семья успела осмыслить происходящее, чтобы «Зелёные» в полной мере насладились своим триумфом.

И они наслаждались. Церемония была далеко, подписано было лишь предварительное соглашение, но вся партия «Зелёных» уже, не скрываясь и не стесняясь, ликовала.

Я видела это каждый день в торжествующих взглядах Алисенты, в том, как придворные из партии королевы резко стали ещё более почтительными со своим патроном и ещё более пренебрежительными с нами. Эйгон расхаживал по замку с таким видом, словно его уже короновали; Эймонд, напротив, замкнулся в себе, и его злые глаза смотрел на мир с ещё большей подозрительностью, чем обычно. Казалось, он единственный из «Зелёных» чувствовал: что-то здесь не так. Что-то не сходится.

И он был прав. Цена и полученное за неё были совершенно несоразмерны.

Однажды – это было уже ближе к концу эпопеи, когда условия сделки были оговорены окончательно и ожидалась только формальная церемония, а мы занимались сбором вещей для переезда – Алисента сама подошла к Рейнире. Я присутствовала при этом разговоре случайно: мы с матерью шли по галерее, возвращаясь из библиотеки, когда из бокового коридора появилась королева со своей неизменной свитой фрейлин.

Обе женщины замерли на мгновение, оценивая друг друга, как два полководца перед битвой. Потом Алисента сделала знак своим спутницам – те незамедлительно отошли на несколько шагов – и заговорила.

– Принцесса, – произнесла она своим мелодичным, хорошо поставленным, но совершенно ледяным голосом. – Я хотела сказать вам, что рада. Искренне рада, что вы приняли это… мудрое и взвешенное решение.

Слово «мудрое» она произнесла с особенной интонацией, которая превращала его в неприкрытое оскорбление. Так говорят о решении, которое следовало бы принять давным-давно, но которое совершили только сейчас, и то под давлением обстоятельств.

Рейнира замерла, подобно статуе. Затем посмотрела на королеву долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни вызова, ни покорности. Только холодное, отстранённое любопытство. Драконы получают то, что хотят, и сжигают то, в чём не имеют необходимости.

– Благодарю, ваше величество, – ответила она ровно. – Но мудрость решений, как известно, показывает лишь время.

Алисента слегка наклонила голову к плечу. Она явно ожидала другой реакции – более резкой, полной обиды и горечи. Спокойствие Рейниры явно выбило её из колеи.

– Вы не жалеете? – спросила она, и в её голосе промелькнула тень искреннего, почти человеческого любопытства. – Отказаться от трона, который был вашим… отдать его моему сыну…

– Я отдаю не трон, – перебила Рейнира мягко, но твёрдо. – Я отдаю корону. Трон – это всего лишь кусок металла, на котором умещает задницу носящий эту самую корону, ваше величество. Острый, опасный и неудобный кусок металла. Пусть ваш сын сидит на нём, если хочет. Пусть режет об него руки, пусть кормит его кровью, как все предыдущие короли, мне не жалко. Мои дети будут сидеть на драконах.

Лицо Алисенты дрогнуло. На мгновение, буквально на долю секунды маска вежливой благосклонности соскользнула, и под ней промелькнуло что-то иное. Страх? Осознание? Злость? Я не успела понять.

– Драконы – это ещё не всё, падчерица, – сказала королева, и голос её прозвучал чуть резче, чем прежде.

– Нет, – не стала спорить Рейнира. – Не всё. Но более чем достаточно.

Она сделала шаг вперёд, и Алисента непроизвольно отступила, самую малость, на какой-то дюйм, но этого было достаточно, чтобы нарушить баланс сил в этом словесном поединке.

– Я лишь рекомендую вам, моя дорогая мачеха, – произнесла Рейнира, понизив голос почти до шёпота, – не жаловаться и не винить меня, когда вы столкнётесь с последствиями собственных решений. Потому что последствия будут. И они могут оказаться… неожиданными.

Она развернулась и пошла прочь, увлекая меня за собой. Я оглянулась через плечо и увидела, как Алисента стоит посреди галереи – прямая, неподвижная, с побелевшим лицом – и смотрит нам вслед. Её фрейлины замерли поодаль, не решаясь приблизиться. В этот момент королева была похожа на статую. Красивую, холодную и совершенно беззащитную перед чем-то, чего она не могла понять. Такая несгибаемая и такая хрупкая.

– Ты была великолепна, – прошептала я матери, когда мы отошли на достаточное расстояние.

– Я была честна, – ответила она. – А это всегда пугало и злило её больше всего.

Вечером того же дня, уже лёжа в постели, я думала об этом разговоре. О том, как изменилась Рейнира за последние месяцы. Из загнанной, вечно обороняющейся принцессы она превратилась в женщину, которая знает, чего хочет, и готова за это бороться. Которая больше не боится Алисенты, потому что нашла оружие посильнее интриг и яда. Которая смотрит в будущее – наше будущее – и видит в нём не войну и смерть, не тяжесть короны, а свободу и драконов.

Я быстро заснула с этой мыслью, и мне приснился сон…

Он был не похож на обычные сны. Те рваные, бессвязные грёзы, полные случайных образов и забывающиеся сразу после пробуждения, приходят и уходят, не оставляя следа. Не западая в памяти и сердце. Этот сон был другим. Он был ярким, чётким, осмысленным. Полным каких-то внутренних ощущений, даже эмоций.

Мне снилась скала. Чёрная, вулканическая скала, одиноко стоящая посреди бушующего моря. Волны разбивались о её подножие, вздымая тучи солёных брызг, и в их грохоте мне слышался какой-то древний, пульсирующий ритм, похожий на биение огромного сердца. Небо вокруг скалы было тёмным, но не ночным, скорее, предгрозовым, когда тучи сгущаются, наливаются, синеют, но ещё не обрушивают на землю потоки воды. Однако сама скала тонула в солнечном свете, словно шторм миновал её, обходил стороной, не пытаясь поглотить, а, наоборот, боясь приблизиться.

На вершине скалы сидел дракон.

Он был чёрным, чернее угля и обсидиана. У него было три головы: три шеи, изгибающихся, подобно змеям; три пары глаз, горящих алым пламенем; три пасти, из которых вырывались струйки дыма. Он был огромен, больше Вхагар, больше Балериона, больше любого дракона, когда-либо жившего на земле, и в то же время он казался не совсем живым. Не реальным зверем, а скорее, символом. Воплощением. Идеей, облечённой в плоть и чешую.

По бокам от дракона стояли два лютоволка.

Они были огромными, в холке почти с лошадь, с густой серой шерстью, и глазами, горящими жёлтым огнём. Они стояли, гордо подняв головы, и выли. Их вой был протяжным, низким, вибрирующим, он разносился над морем, смешиваясь с шумом волн и грохотом грома, и в этом звуке мне слышалось торжество. Победное, первобытное, неукротимое торжество зверей.

А над драконом, в разрыве туч, сияло солнце, которое и разрывало, отпугивало бурю, словно сжигая тучи, если они рисковали приблизиться.

Солнце было оранжевым, немного неестественным, словно нарисованным, ярким, и его лучи падали на чёрную чешую трехглавого ящера, заставляя её переливаться алыми и золотыми искрами. Солнце застыло в зените, словно навеки запечатлённое в этом моменте, и от него исходило ощущение покоя. Правильного, заслуженного, выстраданного покоя, который наступает после долгой битвы.

Внизу же, у подножия скалы, в белой пене прибоя, плясали морские коньки.

Они были не настоящими, даже не близко, не теми маленькими созданиями, что водятся в тёплых морях. Эти морские коньки были огромными, как корабли, и их тела, покрытые серебристо-зелёной чешуёй, извивались в волнах с грацией, не свойственной живым существам. Они кружились вокруг скалы, и их движения были полны триумфа.

Я смотрела на всё это, словно бы являясь физической частью и вместе с тем бесплотным наблюдателем. Ветер трепал мои волосы, соль оседала на губах, а в ушах стоял многоголосый хор: вой лютоволков, рёв волн, хлопанье драконьих крыльев и, где-то на самой грани слышимости, древняя, торжественная мелодия, похожая на песню, которую поют на незнакомом языке.

Есть ли в этом какой-то глубокий смысл? Не знаю. Но мне чётко казалось, что этот яркий, полный деталей и ощущений сон означает что-то важное. Что-то, что выходит далеко за пределы моих наивных планов и расчётов…

Проснулась я резко, как от толчка. За окном едва занимался рассвет, и небо над Королевской Гаванью было бледного, розоватого оттенка, далекого от того, какой я только что видела во сне.

Я села в постели, тяжело дыша, и прижала ладонь к груди, сердце колотилось так, словно я только что пробежала несколько миль.

Дракон с тремя головами. Лютоволки. Солнце. Морские коньки.

Трёхглавый дракон... Это герб дома Таргариенов. Но во сне он выглядел совсем иначе – инвертированным. Чёрный дракон на оранжевом, почти алом фоне, а не красный на чёрном.

Лютоволки. Это герб Старков. Но при чём здесь Старки? Они далеко на Севере, в Винтерфелле, и до Долгой Ночи, о которой я предупреждала мать, ещё больше ста пятидесяти лет. Почему они появились во сне сейчас? И почему они выли торжествующе, победно, а не угрожающе, не предупреждающе?

Солнце. Оранжевое, яркое, застывшее в зените. Символ дома Мартелл? Или что-то иное? Что-то, связанное с Дорном, чей статус мы только что выторговали для себя? Что-то такое они имели, когда всё же согласились войти в состав семи королевств официально.

И морские коньки – герб Веларионов. Они плясали у подножия скалы, на которой восседал трёхглавый дракон, и их танец был полон триумфа. Значит ли это, что дом Веларионов в итоге примет нашу сторону? Что лорд Корлис, не смотря на все свои амбиции и чаяния в отношении трона, поймёт, где настоящая сила?

Ответа не было, только всё ещё клокочущее в груди чувство триумфальной эйфории. Всё внутри уверенно говорило – это был не просто сон. Это знамение. И оно, мне, по крайней мере, казалось именно так, говорило о том, что наш путь – каким бы безумным и тернистым он ни казался прямо сейчас – ведёт к чему-то великому. К чему-то, что выходит за пределы моих собственных планов и расчётов. К чему-то, что, возможно, изменит судьбу не только нашей семьи, но и всего Вестероса.

Я подошла к окну. Грязный, шумный, перенаселённый город, который нам скоро предстоит покинуть, простирался далеко до залива. Вялые, ещё слабые лучи солнца едва освещали его крыши сейчас, но с высоты Красного Замка уже виден был рассвет.

Скоро. Ещё немного, и мы будем на Драконьем Камне. Свободные. Независимые. Вооружённые не только драконами, но и знанием, которое может изменить всё. Или разрушить всё, но размышлять в таком ключе не хотелось.

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

– У нас получится, – прошептала я самой себе. – У нас всё обязательно получится. Мы победим.