Этот пёс, помесь сеттера и гончей, который день стоит у меня перед глазами. Кобель, не слишком крупный, рыже-пегий: на белом фоне большие темно-рыжие пятна на спине и на боку и одно на морде, переходящее на левое ухо. Правая половина морды светлая. Хвост купирован с маленькой кисточкой, подвижный, как у овечки, уши висячие. И такая открытая собачья улыбка, белые зубы, розовый язык. Глаза карие, глубокие, добрые и весёлые. Лапы крепкие. Стать он имел хорошую, настоящую охотничью и затылок у него был с такой большой "шишкой мудрости", какая бывает у умных собак. Как звали пегого пса, я не знаю и уже не узнаю.

Мы встретились в очереди на ветеринарной станции, куда я водил Максимилиана делать уколы. Станция – это, конечно, громко сказано, скорее дачный домик, вытянутый в длину, с "парадным и черным крыльцом". Вероятно, несколько раз перестроенный. Часть окон заложена. Из действующих комнат осталось только две, а что в глубине дома — кто его знает, может, в летнее время дача ветврачей, а может, склад. Прием шел всегда в одной и той же комнате, смежной с помещением, где большой холодильник стоит. И зачем он там? Наверно для лекарств.

Перед дверью в приемную — прихожая, а перед ней — темный предбанник. Крыльца перед входом нет, дом словно из земли вырастает. 

Вокруг больничная территория соток двадцать. От ворот асфальтированный участок, остальное — трава-мурава, дубовая рощица. 

Если бы прибрать и привести в порядок, было бы славно тут. Место сухое. Но при взгляде на чахлые клумбы под окнами, становилось понятно — хозяина рачительного здесь давно уже нет. Крыша дома обросла мохом, козырёк крыльца прогнулся под тяжестью снега, да так и оставлен с весны, сам дом не крашен, стоит обшарпанный и то ли он зелёный, то ли синий, белесоватый, выцветший и убогий. 

У черного крыльца с левой стороны от дома помойные баки. Вот такой невесёлый ландшафт. 

Но поскольку конкуренции в этих краях нет, а до ближайшей ветпомощи больше двух часов езды на авто, то народа всегда уйма, вечные очереди. К тому же доктор молодая миловидная и вежливая, но страшная копуша. Пациентов отпускать не торопится, любит поговорить с хозяевами кошек и собак. 

Но уколы делает хорошо, а нам другого от неё ничего и не надо – лечимся мы у своего доктора в городе, а тут только числимся, как по месту жительства. И уколы ставим, когда есть такая необходимость.

Зная про очередь, мы приехали на станцию к началу приёма, но за воротами уже стояли три машины, а на лавочке под дубами ждал мужчина с собакой — тем самым Пегим. На мой вопрос он ли крайний, мужчина коротко ответил "да". Мы пристроились за ним.

Мужчина всё время курил и мельтешил. Он то сидел, то вставал и ходил мимо машин. А машина его стояла перед нашей. Обшарпанная лохматка. Сначала я подумал, что он беспокоится, не слишком ли близко мы подъехали — так придирчиво мужчина измерял глазами дистанцию между авто. Потом отошел. Это повторилось еще два раза, и мне стало понятно — он нервничает и так проявляет тревожность.

Был ли он старый, или не очень? Мне показался стариком. Невысокий, худой. Лица его я не запомнил, обычное, каких сотни встречаешь, ничем не примечательное. А вот облик в память врезался. И первое, что бросалось в глаза, так это как говорят “человек не в своей тарелке”. Он всё ходил и ходил с собакой по прилегающему к домику ветстанции участку, садился на скамейку, но через минуту снова вставал и был весь какой-то всклоченный, волосы седые в разные стороны. И всё щупал нагрудный карман, из которого торчал паспорт, а потом нагибался и поправлял ботинок. 

Ботинок его просил каши — подошва совсем отваливалась, была прихвачена серым шнурком и старика очень беспокоила. Странно — лица человека не запомнил, а шнурок этот зачем-то в памяти засел.

Пегий тоже вёл себя неспокойно, дергался вперед, порывался бежать. Старик его несильно шлепал поводком по спине или между ушей, но не злобно, а так, можно сказать, любя. 

Мы с Максом сидели в машине и невольно наблюдали за ним. Пегий всё нервничал, скулил и подвывал «ау-ау-ау…» Залаял на других собак. Старик более ощутимо ударил его поводком по хвосту.

— Замолчи! Успокойся!

Пегий внимания на старика не обратил, взгляд собаки неотрывно был устремлен на дверь ветстанции. Оказалось пёс потому рвался к двери, что там в очереди сидела его хозяйка.

Через какое-то время из предбанника ветстанции показалась и она, немолодая женщина. Именно, что ещё не старуха. Ее коротко стриженные, каштановые с проседью крашеные волосы, уложенные в прическу, растрепались. Женщина была одета в темное платье, коричневое в мелкий цветочек. Я и её лица не запомнил, только прическу, платье и фигуру. И худобу. Проваленную немощную грудь. Платье болталось на ней, как на вешалке. 

Женщина как-то неуверенно, нехотя пошла от двери ветстанции к скамейке, ветер раздувал цветастый подол. 

Пегий рванулся навстречу, радостно завизжал, разразился лаем и завилял хвостом, он с удвоенной силой тянул поводок у старика из рук. Но женщина не подошла близко, не погладила Пегого, остановилась на расстоянии, сказала что-то и вернулась в дом. 

Я подумал, может, она сидит в очереди с кошкой, а Пегий со стариком просто ждут её, когда освободится. 

Тогда я оставил Макса в машине и пошел в предбанник, чтобы не проворонить очередь.

Женщина сидела там одна, никакой кошки с ней не было.

— Вы собаку заводить к врачу будете? — уточнил я.

Она кивнула

— Да…усыпляю. Хотите — берите, даром отдам. — Она видела, как я смотрел на Пегого и что он мне нравится.

Я растерялся и стал, как будто, оправдываться.

— Да куда мне, щенок у меня, а дома ещё собака…

Женщина ничего не ответила. Только плечом дернула и отвернулась.

Я пошел к машине. 

Пегий всё так же сидел у скамейки, у ног старика, весь подобранный, нервный, каждую секунду готовый кинуться к хозяйке. В голове не укладывалось, что этот здоровый, весёлый пёс сейчас войдёт в кабинет к врачу и больше не выйдет оттуда. Жизнь его измерялась теперь даже не часами, а минутами. Не было никакой надежды, что появится кто-то и спасёт его, возьмёт к себе, станет ему хозяином, но верить, что это произойдёт, очень хотелось. Разве не могла вмешаться добрая сила, способная остановить старика, женщину, ветеринара?

Но собачий Бог, наверно, спал…

Или всё дело было в том, что для собак Бог – это человек, хозяин и «верность» для него понятие растяжимое. И правда жизни для человека и собаки разная.

Собака верна навсегда, она не знает, что такое предать. Человек, даже самый благородный, добрый, любящий — способен на предательство. Он предаст, а потом найдёт себе оправдание, или будет плакать, каяться, но сначала предаст.

И правда жизни в человеческом понятии сейчас была такова, что перед входом в ветстанцию сидел молодой, жизнерадостный, здоровый пёс и ждал очереди на усыпление.

Женщина снова показалась из предбанника и на этот раз подошла совсем близко к старику и Пегому. Пес встал на задние лапы, повис на поводке напрягая шею, всем видом показывая, что он ждет от хозяйки ласки. Но женщина его как будто не заметила. А старику сказала:

— Как махну рукой, тогда заводи. Сейчас там мужчина с кошкой на приёме, потом мы. — И снова ушла.

Еще до того, когда я в первый раз ходил проверять очередь, то приметил у помойных баков двух мужиков: высокого и маленького, видом похожих на бомжей. Они стояли там, но не рылись в помойке, а чего-то ждали. Потом один из них, тот, что высокий, пошел к главному входу, к машинам, покрутился около, дошагал до ворот, к воротам, вернулся и сел на скамейку рядом со стариком. 

Я подумал, может, это и не бомж вовсе, а сторож или дворник, потому он и стоял у помойки с другим своим приятелем.

Было жарко, я опустил боковое стекло, чтобы Макс мог вольнее дышать и потому хорошо слышал о чём говорили эти двое — старик и дворник или бомж, но безусловно алкаш, вид у него был самый типичный. И почему из всех незнакомых лиц того дня я запомнил именно его? Запомнил так хорошо, что мог бы на улице узнать. Одет он был в синюю клетчатую рубашку, расстегнутую почти до пояса. В распахнутый ворот проглядывало бледное тело. Одутловатое с синими губами и покрытым малиновыми прожилками носом лицо выглядело отталкивающе. Крупные, грубо изваянные природой черты примитивной особи рода человеческого. Лоб низкий, глаза светлые, немного навыкате, как у всех алкоголиков, даже не скажешь, что голубые, а водянистые, такие же, как выцветшая от мороза и дождей краска на доме ветстанции. Веки красные, конъюктивитные, без ресниц. Руки страшные: узловатые вены, толстые пальцы, грязь под ногтями черными полосками. Тремор сильный — это было заметно, когда бомж достал измятую пачку сигарет и закурил.

— Купаться-то любит? — кивнув на пса начал он разговор со стариком.

— Да, купается, — неохотно поддержал беседу тот.

Потом они заговорили о цене, поскольку я уже знал про усыпление, то мне стал понятен и этот обрывок разговора. Старик спрашивал сколько стоит. Бомж ответил, что тысяча или полторы. У меня зазвонил мобильный, я отвлекся, а когда снова прислушался, то бомж рассказывал, как у него тоже была собака и её усыпили.

— Но она уже старая была, — пояснил он и цепко посмотрел на Пегого, даже потрепал его по ушам. Докурил сигарету, окурок кинул у скамейки, встал и ушел к помойке.

И я вдруг понял, что это не дворник и не бомж, а живодёр пришел с подручным к началу приёма, потому что знал — будет работа. И что подходил он к Пегому не просто так, а посмотреть шкуру.

Из дверей ветстанции показался мужчина с любовно завернутым в байковое одеяло котом, а за мужчиной сразу же вышла женщина, хозяйка Пегого. Она махнула старику рукой. Старик встал со скамейки и направился вместе с Пегим к парадному входу. 

Пес рванулся и чуть не выдернул поводок из рук у старика, когда тот передавал его женщине. Опять завёл своё «ау-ау-ау» теперь уже радостное и счастливое, потому, что хозяйка сама вела его. Он как мог старался показать, что доволен. 

Все трое вошли в ветстанцию. 

Старик почти сразу же вышел обратно. На обратном пути к машине он неловко запихивал в тесный карман рубашки бумажник. Сел в машину и уехал. 

Мы с Максом потихоньку тоже пошли к двери, я опасался как бы кто не протиснулся без очереди, да и хотелось поскорее покончить с уколами, оказаться дома и не думать больше про Пегого. Чувство вины не оставляло меня, как будто я не сделал чего-то важного, необходимого. Точно знал, что еще могу успеть, но не сделаю.

Я нёс Макса на руках, и так мы вошли в предбанник. Женщина с Пегим оказывается еще сидела перед дверью.

— У вас собака? — спросила она. Макса на руках не разглядела хорошо. — А то мой на кошек кидается. — Пегий, который до конца служил своей хозяйке, предупреждающе зарычал на меня.

— Да, щенок, мы подождем. — И я опять вышел на улицу. Было понятно, что женщина не хочет сейчас никого видеть. Конечно она жалела Пегого. И, возможно, осуждать её было не за что, мало ли какие бывают у людей обстоятельства. А может, этот пес принадлежал дочери, или ещё кому-то близкому, которого не стало, или ей самой надо ложиться в больницу, а пристроить беспокойного молодого кобеля некому. Отдавать в приют? Там жизнь, как в тюрьме. А на улицу выгнать, обрекая на бездомное существование — и того хуже. Гуманнее усыпить. Так бы многие рассудили. Тяжелое, но правильное решение.

Только не оставляло меня чувство вины и несогласия перед такой судьбой Пегого. И подмывало плюнуть на здравый смысл и забрать пса. Но я стоял перед входом в ветстанцию, прижимал теплого доверчивого Макса к груди и ждал. Просто ждал.

Когда женщину с Пегим пригласили в кабинет, мы прошли в приемную. За дверью были хорошо слышны голоса. Ветврач успокаивала, говорила.

— Сейчас я сделаю укольчик и он сначала уснёт, а потом…

Её голос перекрывали жалобные «ау-ау-ау»… 

Пегий подвывал всё тише. Потом умолк совсем. 

Несколько минут глухой тишины и снова голос доктора.

— Не надо вам смотреть, лучше идите.

Дверь распахнулась… 

Губы у женщины тряслись, она прикрыла их рукой, всхлипнула и, пряча от меня глаза, метнулась на улицу.

Ключ в двери повернулся, кабинет заперли изнутри. Прошло довольно много времени. Врач приоткрыла дверь, выглянула в коридор, увидала нас, но ничего не сказала и снова заперлась.

Из кабинета было слышно звяканье металлических инструментов, потом шуршание полиэтилена.

Мне стало нечем дышать в этой приемной. Невозможно представить, что посажу Макса на тот же стол, где полчаса назад свежевали Пегого. 

И совсем хреново было от сознания того, что не просто отняли у здоровой собаки жизнь, но ещё и сделали на этом отвратительный темный бизнес, позвали живодеров, продали им шкуру, а может, и мясо. 

Не хотелось думать на врача, но пожилая медсестра с тонкими губами и злыми глазами никогда не вызывала у меня симпатии. Скорее всего, это была её затея.

Не стали мы в тот день делать уколы, сели в машину и поехали домой.

Когда из ворот ветстанции свернули по шоссе налево, в зеркало заднего вида я заметил, как по обочине идут живодеры.

Тот, что повыше — с пустыми руками, а маленький нес черную хозяйственную сумку. Она оттягивала ему руку.

А это для тебя, Пегий!
Прости меня...

Прошло много лет, но я не забыл.

Будь счастлив за Мостом Радуги у Доброго Хозяина...

Хорошей тебе охоты.