Необходимость перевода “Лолиты” на русский язык вопиёт с тех самых пор, как с этой задачей не справился самый первый её и последний пока русский переводчик, в чем честно признался в своём широко известном письме из Палермо в 1965 году, написанном в ноябре.

Процитируем этого переводчика, В. В. Набокова:  “ … история этого перевода (автоперевода - В. Л.) — история разочарования. Увы, тот «дивный русский язык», который, сдавалось мне, все ждет меня где-то, цветет, как верная весна за наглухо запертыми воротами, от которых столько лет хранился у меня ключ, оказался несуществующим, и за воротами нет ничего, кроме обугленных пней и осенней безнадежной дали, а ключ в руке скорее похож на отмычку”.

Конечно, Набоков кокетничал. Но суровая реальность, состоит в том, что, напрашиваясь в теплый итальянский ноябрь на комплимент, можно получить в лицо ушат воды ледяной, как в ноябрьский русский дождь. Так, нарумяненная старушка, прихорашиваясь перед зеркалом и подростком-внуком, и показно сокрушаясь о том, что совсем плохо выглядит - и, конечно, ожидая услышать, что выглядит прекрасно – получает в ответ горькую правду, на которую не рассчитывает (хотя сама её прекрасно знает, а спрашивала, чтобы ей соврали).

Образ мы выбрали не случайный: ведь в том самом письме Набоков сам, и вновь справедливо, говорит о молодости русского языка (а что есть культурный код, как не язык) и лопающемся, как перезрелая смоква, языке (и, соответственно, коде культурном) английском. Так что, дорогой дедушка, мы вас любим, но морщины и правда видны, и глаза у вас выцвели, да и зачесывать волосы на лысину тоже не нужно, это ничего не скрывает. Даже странно нам очення, что вы сами на детали гидропоническия разваливаетесь, а с девочкам тринадцатилетним клеятеся. Но дело барско-джентльменское, а мы пойдем-ца на кухню посуду мыть, в отеле ентом мы кухонным мужиком-с состоим в 1950-м годе. Ключи от бензинохода вашего-с оставить изволите? Мы его в машинонюшне в автостойло привяжем, покенда вы с писюшечкой вашей понежитеся, хер ей полуметровый да под сердце раз пять за ночь, как у вас в обычае. Ну а опосля извольте принять бассейну, она у нас первостатейная, не забудьте только шелом надеть противоводный и гляс-очки, чтоб под водой гёрль-чальд между ножек глядеть…

Как не понимаете, что значит не понимаете? Владимир Владимирович, знакомьтесь, это ваш русский язык, у вас так треть романа “переведено”.

… Конечно, мы утрируем - выбрали для вольного цитирования самый сочок, как в гнилом зубе Гумберта Гумберта, плетущегося по гравию к домику со своею прелестной узницей - и вовсе не хотим сказать, что “Лолита” роман, дурно написанный. Написан он великолепно… когда написан. С позволения будущего читателя этой книги сразу внесём ясность в вопрос. “Лолита” была, есть и остается одним из лучших произведений русской литературы XX века (думается, В. В. бы нас невзлюбил за это “одно из”, да что поделаешь). Но это не перевод романа Lolita, а произведение, написанное на его основе. Точно так же, как русская версия “Винни Пух” Бориса Заходера, который совершенно справедливо называл свою работу не просто переводом, а «пересказом» или «сотворчеством». Ну или, чирикнем на модном ныне птичьем языке, который, как борщевик, уничтожает поля языков мира - русского и английского, в том числе  -  “рерайтинг”.

Винни-Пух Заходера - не Винни Пух Милна. И Lolita писателя Nabokov вовсе не Лолита писателя Набокова. Они не хуже и не лучше друг друга, они разные.

Просто Заходер это в полной мере осознавал, а В. В. Набоков, судя по всему, нет. Поэтому бился над переводом, в то время как создавал русское произведение на базе английского. В чем, в сущности, при всей космополитичности, проявил себя 100-процентным русским - ведь что такое русская цивилизация, как не прекрасное здание, возведенное на базе цивилизации европейской? Русский ученик пошел дальше своего учителя. Но всякий раз, когда ученик, вместо того, чтобы творчески переработать, слепо копирует, он откатывается назад (и тогда у нас не Суворов, а гатчинская система, и не “катастрофа” Карамзина, а катастрофа в виде чудовищной кальки с французского “он пролил слезы в её сердце”). Именно этим - обобщая, ну или, с вашего позволения, женерализируя, - мы и объясняем провалы в русском автопереводе “Лолиты”.  Когда В. В. писал роман, вдохновленный своею Lolit-ой, из под пера его выходили гениальные страницы. Когда, же, спохватившись, и напоминая себе, что роман переводит, осаживал Пегаса, то… бедный animal переходил сначала с галопа на рысь, а затем и вовсе начинал спотыкаться.

Мы не будем приводить здесь в избыточном количестве (кроме примеров для категорий) оплошности автоперевода В. В. Набокова, которые вы увидите в тексте нашего исследования - их около четырех тысяч - просто отметим, что вовсе не они цель нашего труда.

В чем же она?

Все просто. У нас есть два гениальных произведения, романы на английском (Lolita) и на русском (“Лолита”). И мы можем получить еще один - третий! - великий роман, перевод Lolita на русский язык, который познакомит читателя с Lolit-ой английской.

Которую, повторимся, русский читатель совсем не знает.

При этом, верный своей привычке запутывать, Набоков, который публично признал, что его перевод это сплошное разочарование, настоял на том, чтобы… именно он и только он, поковырялся ржавой отмычкой в изящнейшей безделушке - английской “Лолите” - вместо того, чтобы поручить это дело какому-нибудь благородному джентльмену-домушнику (надо было доверить посадить Ло на бивень в храме перевода опытному жрецу-переводчику, а вышло… хотел В. В. соблазнить красиво, а, получается, “сломал мохнатый сейф”). В результате, мы попадаем в ловушку-22, ну или точнее, 2040 - чуть позже объясним, почему - который выглядит так:

Этим софизмом, - ну или точнее, слонизмом, поскольку мы видим за ним поначалу влияние супруги писателя, Веры Слоним, и, конечно, слепое честолюбие самого В. В. (который на самом деле этим лишал себя лавр третьего прекрасного романа), - мы руководствуемся уже три четверти века. Объясняется он по-разному, порой вполне убедительно - софизм и должен выглядеть убедительным - например, Набоков, как хороший фокусник путавший публику, опасался,  что “текст испортят ремесленники с их дотошностью”. Опасение справедливое! Набоков имел в виду, что текст будет искалечен дословным переводом, и он совершенно прав. Но в том-то все и дело, что ряд мест в русской “Лолите” переведены неким В. В. Набоковым неточно и плохо именно потому… что переведены дословно (и мы все их укажем, по крайней мере те, что обнаружили мы).

Нет, читатель, не всё так просто, как кажется! От простого противопоставления идти нельзя. В литературе, а перевод художественного произведения это акт творчества,  - как в любви - нет никаких правил.

Иногда дословный перевод - самый точный.

А иногда дословный перевод - самый неточный.

Что сам Набоков нам и продемонстрировал.

II

Как и основатель нации русских, которую принадлежащий всему миру В. В. Набоков не очень долюбливал - мы намеренно ставим три этих слова именно в таком порядке - мы предпочитаем сразу идти на вы.

Разумеется, мы перевели “Лолиту” на русский язык.

В противном случае эта книга - исследование перевода В. В. и анализ расхождений с оригиналом - не была бы возможна. Если вы критикуете чей-то перевод, сравнивая его с оригиналом, то вам нужно поставить рядом а) оригинал б) перевод в) свой комментарий и анализ г) образец того, как надо. Как говорил товарищ Сталин, который этого, конечно, не говорил, “не согласен - критикуй, критикуешь - предлагай, предлагаешь - делай”.

… уверен, присутствие здесь Сталина порядком бы разозлило В. В. Набокова, но, как говорится в продолжении этой советской молитвы, “делаешь - отвечай”. Увы, нежно любимый батюшка Владимира Владимировича, заботливо взрыхливший русскую почву для того, чтобы на ней прижились причудливые ананасы вроде Иосифа Виссарионовича, ни за что не ответил. А раз так, почему не поставить две эти фамилии рядом, напомнив: это и Набоковы родили Сталиных…

Разумеется, вы не сможете прочитать здесь мой перевод “Лолиты”, поскольку он здесь не публикуется. Вы прочтете лишь “Исследование расхождений - с комментариями - между английским оригиналом «Лолиты» и её русским автопереводом Владимира Набокова”, состоящее из 4000 спорных моментов перевода, их анализа и моего писательского комментария к ним. Я намеренно употребляю слово “писательского”. Думаю, мой анализ интересен и тем, что я, его автор, писатель.

Почему я не публикую сам перевод?

Дело в том, что, согласно поправке-22, она же поправка 2040, перевести “Лолиту” на русский язык, чтобы представить его публике на обсуждение и рассмотрение и поругание и восхваление и еще тысячу “-лений”...  невозможно. Фонд Набокова свято блюдет стог сена наследия Владимира Владимировича, и осуществляет цензуру и запрет любых попыток перевода “Лолиты” во всем мире, отказывая в продаже права на русский перевод.  Что, с учетом нелюбви В. Набокова к плановой экономике и, напротив, любви к свободному миру - предполагающем свободный рынок и конкуренцию - довольно нелепо.

Причем подлинных наследников (в прямом смысле этого слова), Набокова там нет, поскольку у Набокова нет оставшихся в живых наследников. Следите за руками.

Единственный сын Набокова, Дмитрий Набоков умер бездетным в 2012 году, и именно поэтому правами сейчас владеет юридическое лицо — фонд, а не конкретный человек. Фонд управляется советом директоров, в который входят юристы и доверенные  (? - В. Л.) исследователи творчества писателя. Интересы этого Братства представляет литературное агентство (The Wylie Agency), получившее название от имени основателя, Эндрю Уайли (Andrew Wylie). В Википедии написано, что Уайли вырос в Садбери, штат Массачусетс, и посещал школу Св. Павла в Конкорде, штат Нью-Хэмпшир, откуда был отчислен в 1965 году; в интервью для журнала его университетских выпускников говорилось, что причиной тому была организация нелегальных поездок в Бостон для fellow students и незаконное снабжение их алкоголем. Подростком будущий защитник “Лолиты”  провёл девять месяцев в манхэттенской клинике Пейн Уитни, психиатрической больнице, за то, что ударил полицейского.

… Повторим, что мы цитируем Википедию, причем без малейшего оценочного суждения - автор этих строк провел довольно бурную молодость. Впрочем, он - писатель а не литагент. Согласитесь, странный выбор агента для книг изысканного эстета…

Продолжим цитирование. Уайли получил прозвище «Шакал» за свои деловые методы… другие агенты и издатели критиковали его за нанесение вреда культуре книжной индустрии… в 2014 году он советовал: «Если у вас есть выбор между чумой и Amazon, выбирайте чуму». Позже…  “сравнил тактику Amazon с тактикой Исламского государства…”

Итак, чтобы купить права на перевод “Лолиты” на русский, вы должны выбрать чум… обратиться в литературное агентство господина Уайли. Оно отошлет вас к обладателю прав на издание и переводы в РФ (изд-во “Корпус”), которое сошлется на агентство и попросит обратиться туда. Те отошлют вас в издательство. А издательство … к ним. И оба скажут, что права на русский перевод не продает Фонд Набокова, которое находится в, гм, США, и рекомендует обращаться в, гм-гм, агентство и издательство.

Такое чрезмерное рвение в охране стога русского сена от русских нам объясняют чрезвычайно бережным отношением и уважением к воле покойного писателя, который запрещал другие переводы. Что же, это, в свою очередь заслуживает самого глубокого уважения. Например, автор этих строк состоял в переписке с сыном Пьера-Антуана Кусто, французского “правого” публициста и соавтора книги “Диалог “побежденных”, которая не включала в себя три главы, “О Селине”, “О неграх”, и “О евреях”. Мне, как ее переводчику, показалось интересным дополнить издание тремя главами. На это уважаемый Жан-Пьер Кусто объяснил, что отец перед смертью написал на них “не публиковать” и он должен уважать волю покойного. И я с уважением, хотя не скрою, и с огорчением, принял доводы Жан-Пьера.

Точно такие же доводы приводили и в случае с Набоковым, например, с его книгой “Лаура”.

Но есть нюанс.

Оригинал рукописи книги представлял собой 138 каталожных карточек — Набоков писал все свои черновики на каталожных карточках, — на каждой из которых около 150 слов прозы. Перед своей смертью в 1977 году Набоков поручил жене и сыну уничтожить карточки, поскольку книга была не закончена, и его сын публично боролся с этими указаниями около 15 лет, прежде чем окончательно решил, что отец не был бы так уж сильно огорчён, если он всё-таки её опубликует.

То есть, волю покойного здесь увидели, а там не увидели.

Кстати, добавлю интересную деталь. Сын Пьера-Антуана Кусто (да, это брат знаменитого океанографа, семья Кусто дала Франции множество известных деятелей) подарил мне права на русский перевод пьесы своего отца, “Жанна в темнице”. Получается, что сын “правого” француза-русофоба дарит русским право перевести и читать книгу отца на русском языке, а книгу русского писателя Набокова мы, русские, перевести и прочитать не можем (“Лолита” не “Lolit”-а, повторимся), даже если готовы заплатить за перевод деньги.

То есть, с Набоковым получилось, как с русским золотым запасом и украшениями царской семьи. Были ваши, стали наши. Не виноват никто.  Русские не имеют права на переводы своего классика, все они принадлежат некоему анонимному центру друзей - чуть не сказал Братьев - Набокова где-то за морем.

Может быть, перевод Набокова идеален и лучше не будет?

Во-первых, нет, и он это сам сказал, а мы процитировали.

Во-вторых, для сравнения…

Существует пять переводов “Войны и мира” на французский язык (последний сделан в 2002 году), новый перевод “Анны Карениной” на французский опубликован в 2023 году, “Воскресение” опубликовано в шести переводах. Известны шесть французских переводов “Преступления и наказания”, по пять “Карамазовых” и “Идиота” - в 90-е произошла настоящая “битва переводчиков” из-за Достоевского во Франции - и мы все их можем читать. На английском новый перевод “Карамазовых” вышел в 2024 году, Alma Classics выпускает последние шесть лет целую линейку новых переводов Достоевского.

… Так что, как видите, весь мир имеет право обновлять парк переводов классики - особенно русской! - кроме, гм, самих русских. Между тем, классику - а Набоков классик - переводят снова и снова и так и должно быть. Меняется язык, меняется контекст, появляются новые люди, которые смотрят на книгу по-новому. Все это лишь обогащает литературу - в нашем случае  “Лолиту” - и возвращает ее нам снова и снова.

… Не буду долго останавливаться на этом, поскольку в мои намерения не входит полемика с Фондом Набокова или анонимными друзьями Гая Фокса. Это не имеет смысла, поскольку борьба проиграна. Их борьба. Как сказал другой наш классик, Д. Е. Галковский, “реальность движется в правильном направлении и бороться с ней невозможно”. Запрос на новый русский перевод “Лолиты” будут раздаваться все громче и громче и поправка-22 не будет вечной. Всего лишь в 2048 году права на перевод “Лолиты”, которые отказываются продавать - тем самым попирая сам принцип свободного общества, которое было так дорого Набокову - войдут в открытый доступ согласно международному праву (уж его-то отменить никак не получится). Я пишу эти строки в 2026 году, который стремительно приближается к своему концу. Как и эпоха лежания на сене Фонда Набокова. Что такое двадцать лет? Да ничего, особенно для русских, которые, получив пять лет заключения при Сталине, радовались и смеялись “детскому сроку”. Четыре детских срока для России - ничто. А уж тем более - для русской литературы.

В ней надо жить долго.

И я приступаю к публикацию этой книги для того, чтобы начать рыхлить почву. Ступить на этот долгий и неизбежный путь, который, без сомнений, будет сначала медленным и тяжелым, но потом  - как каток русской армии, которая набирает обороты, побеждая -  снесет всё на своем пути. Мы бросаем снежок и провоцируем лавину, которая неизбежно случится и неизбежно сойдет, и которую необходимо начать с признания очевидного факта: нам нужны новые переводы “Лолиты” на русский язык. А для этого у русского читателя - пусть и к 2048, сколько там осталось, - должно быть ясное представление о том, что  автоперевод Набокова  - не перевод вообще. А для этого нужна широкая дискуссия, которая без публичного и широко доступного сравнения текстов Lolita и Лолиты просто невозможно. Множество уже написанных прекрасных исследований на эту темы недостаточны, потому что не ставят вопрос в самом широком его смысле. Они лишь исследуют ту или иную область, но не говорят в доме Набокова о верёвке, на которую привязан в дальней конуре его великолепный английский текст. Русская Лолита, любимое дитя, нежится на диване перед русским читателем, подкидывая яблоко - шлёп шлёп - и в звуке этом теряются другие, глухие, шлепки, доносящиеся откуда-то из подполья, в мрачных закоулках которого странные неизвестные нам люди в масках - приглашенные друзья Гумберта из Фонда Набокова - бичуют Lolitу, девочку-близнеца нашей Ло, с кляпом во рту… девочку, о существовании которой мы даже и не догадываемся. Шлёп-шлёп. И только узнав о существовании другой Lo и поняв, что происходит внизу, мы внезапно осознаём всю глубину грусти и страха в глазах девочки на диване перед нами. Она не заигрывает, а пытается рассеять свой страх.

У неё есть сестра и она по ней скучает.

Пора разрушить этот затхлый дом, пора освободить Lolit-у, чтобы они, взявшись за руку с Лолитой, смеясь, убежали играть на задний двор дома, чтобы у них было счастливое детство, как у всех нормальных детей.

Пора подарить им свободу.

Сегодня мы делаем маленький шажок для нас и набоковедения, но, надеемся, он станет великим шагом для всей русской литературы. Мы не американцы и нас не беспокоит отсутствие большого числа зрителей и прямой трансляции этого События. Возможно, его сначала никто не заметит, неважно (отплытие трех каравелл из Палос-де-ла-Фронтера тоже мало кто заметил), неважно. Так и  лавина, которая поражает воображение величественной красотой и мощью, рождается где-то в неприметной лощине маленькой трещиной, но затем, нарастая, меняет пейзаж навсегда.

И лавина эта вовсе не похоронит гениальный текст Набокова, а, напротив, сойдя, откроет русскому миру текст прекрасного романа на английском языке, которого не владеющий этим языком русский читатель не знает.

Перевод “Лолиты” на русский язык необходим.

А еще лучше - несколько.

III

Поговорим о малозначительных на первый взгляд технических деталях, которые, на самом деле, обладают огромной важностью (собственно, всё целое этой книги составлено из деталей и детального их обсуждения). А именно, о том, что из себя представляют наши замечания и комментарии.

Мы бы разделили их на несколько главных категорий.

Первая, и самая важная, это всё, что касается роли и участия французского языка в текстах “Лолиты” русском и английском, написанных самим Набоковым. К сожалению, это мало изучено, между тем, по нашему убеждению, имеет важнейшее значение. Давайте вспомним, кто такой Гумберт. Это космополит, но изначально франкоязычный  человек, родившийся в Париже. Он постоянно вставляет в речь французские слова и выражения - иногда Набоков переводит их в тексте русской “Лолиты” сразу, не указав. что в оригинале текст не на английском, а на французском, что совершенно неправильно - и постоянно обращает внимание на французский язык других персонажей. Гумберт издевается над французским полковника Таксовича (в этом эпизоде Набоков-переводчик не сумел передать прекрасный оригинал Набокова-писателя, но об этом мы поговорим позже) или несчастной Хейз (да, Хейз, а не Гейз, и вы узнаете, конечно, почему), цитирует французских авторов…Это всё можно было бы считать соусом в прекрасном блюде, великолепным и необходимым, но дополнением - капелька жю и экзотики - если бы не одно жирной mais, то есть “но”. Гумберт думает по-французски, и великолепно владея английским, остается франкофоном. То есть, его английский - это английский язык образованных классов, который, собственно, и возник из этого самого французского языка (многие современные англоязычные  читатели Лолиты жалуются на то, что язык романа “вычурный”). Вспомним широко известный диалог из романа В. Скотта “Айвенго”

“... Живое животное на поле зовется саксонским словом свинья (swine), пока за ним ходит саксонский раб; но когда свинью режут и вешают в кладовую, она становится норманном и называется свинина (pork). Она саксонка, пока её кормит раб, но превращается в знатную норманнскую даму, как только является на пиршественный стол...Тот же почтенный господин бык (ox) сохраняет свое саксонское имя, пока его пасут такие рабы, как ты, но превращается в благородное и галантное блюдо говядину (beef), как только его господские зубы принимаются за него. Телёнок — calf, пока за ним нужно ходить, и превращается в veal (телятину), когда дело доходит до пира…”

Откроем секрет Полишинеля русскому читателю, не владеющему этими двумя (или владеющему лишь английским) языками: это относится не только к еде, хотя со времен англосаксонских рабов франко-норманской знати прошло уже 900 лет, а со времен Скотта - 300, и это отличие чуть нивелировалось. Но оно осталось. Уровень образования и культуры носителя английского можно понять, насколько “французский” его английский. Можно сказать specialist. А можно - connoisseur (от французского connaisseur, знаток, от знания connaissance). Такое слово в английском есть. И оно сразу говорит вам, что человек, его употребивший, читал много книг. Так во всем: практически у каждого английского слова, за исключением какого-то минимума из англо-саксонского полулегендарного прошлого, есть синоним на французском. Около 45-50 процентов английского словаря - французский (еще 30 - латынь). Свои “родные” слова - обиходные, и базовая грамматика.

Этим мы вовсе не принижаем великий английский язык, такой же прекрасный как и любой другой - чувашский, каракалпакский, албанский, идиш… да какой угодно - ведь любой язык произошел от каких-то других, и это совершенно нормально. Просто мы пытаемся сделать акцент на главной причине богатства языка Гумберта и “Лолиты”, написанной от имени Гумберта. Это язык вычурный, красивый, богатый… носители на таком не разговаривают и об этом упоминает сам Гумберт, передавая нам разговор с директрисой школы Лолиты.

С одной стороны, это выглядит комично, потому что Пратт разговаривает языком штампов, готовых блоков, которые применяет по мере необходимости в зависимости от жизненных ситуаций (увы, так сейчас говорят все больше и больше, это та самая пиджинизация языков мира, увы, увы и увы, всеобщая). С другой - носитель языка вполне может обходиться его самой простой, базовой, версией и ему не нужно изысками подчеркивать своё владение этим языком (зачем, он и так родной) поэтому ирония Гумберта-Набокова попросту не достигает цели.

Поступая на мастерат журналистики университета Монреаля, автор этой книги должен был доказать своё владение французским языком, в том числе письменным. Получив 10 из 10 за эссе на 10 страниц, он получил еще и совет от экзаменатора - писать чуть проще, избегая чрезмерно усложненных конструкций. обилия выражений и пословиц, редких слов… В общем, писать как Пратт, а не Гумберт. “В противном случае, - объяснил экзаменатор, - я сразу вижу, что это написано блестяще образованным, но иностранцем. Я поаплодирую и поставлю вам высший балл, но читатель местной газеты отложит её в сторону”.

Нам кажется, французское влияние не просто мелькает в английском тексте Гумберта, но сияет из-за него Солнцем, по стечению обстоятельств заслоненному на короткое время Луной. Это необходимо учитывать при переводе, чего, увы, сделано не было (да и как автор Гумберта может понимать, что нужно учитывать при объяснении Гумберта: вы не понимаете, как дышите, а просто дышите). Отсюда - множество комментариев, примечаний и уточнений. Дадим пример:

“... Примечание 63. Набоков пишет “<...> снова перелистываю <...> жалкие воспоминания”. Между тем, в оригинале текста воспоминания — miserable (от фр. misérable). Мы предпочли бы сохранить французский оттенок, переведя как «мизерабельные», — слово, часто употреблявшееся в русском язык, см. «…у него явилась какая-то мизерабельная, запоздалая, чахоточная любовь к этой бедной девочке...» (с) Достоевский, “Подросток” или «Жизнь наша мизерабельна, скучна, однообразна, но всё-таки мы живем, а не гнием...»  (с) Антон Чехов, «Драма на охоте». Здесь это слово придает тексту “французский” оттенок эпизода оригинала, тем более что Гумберт на протяжении всего текста щеголяет своим французским.

Другой пример.

“... Примечание 716. Набоков пишет “... Он давал ей уроки алгебры”, после чего в оригинале написано на французском Je m’imagine cela («воображаю себе»). Набоков в пересказе пишет её по-русски, не указывая, что это французский, и тем самым теряется оттенок фривольности, связанный со стереотипным восприятием французского языка (амур а-ля труа, багеты, круассаны, язык любви, вино и т.д. и т.п.).

… Не будем перечислять все. В конце концов, вы прочтете книгу, добавим лишь, что тот факт, что Гумберт думает на французском, подчёркивается не только им самим, но и неосознанно: он постоянно употребляет типично французский приём интеллектуального письма, фразу во фразе, — la proposition incidente, синтаксически независимую фразу-комментарий, которая вклинивается внутрь авторского текста во французском языке для выражения мимолетной мысли, сомнения, эмоции или краткого логического уточнения; выделение такой конструкции с помощью парных тире резко изолирует вставную фразу, создавая эффект внезапной ремарки «в сторону» или акцентируя особое внимание читателя на авторском замечании, и поскольку грамматически это предложение (как и предложение, которое вы читаете, которое и есть пример такого приёма - В. Л.) полностью автономно, его удаление никогда не нарушает структуру и логику основного текста, использование этого изысканного пунктуационного приема позволяет разбить строгую линейность французского синтаксиса, придавая письменной речи, эссеистике и художественной прозе живой, волнообразный ритм и превращая сухое изложение фактов в интеллектуальный диалог с читателем — которая выдает его.

И не только она. 

“О, Лолита, если бы ты меня любила так!”, восклицает Гумберт, а за ним и Набоков в русском переводе. 

Это странно для русского читателя, по-русски это звучало бы «О, Лолита, если бы ты меня так любила!». Перенос ударного «так» в конец фразы  — структура речи французскомыслящего человека, поскольку во французском языке ударение всегда падает на конец фразы, и конец слова. То есть, даже говоря по-английски, Гумберт думает как француз, и его речь это передает.

Гумберт Батькович, у Вас усы - в смысле, moustaches - отклеились.

Вряд ли Набоков, владевший в совершенстве английским и французским, этого не понимал; скорее всего, это приём осознанный, намёк.

Вторая - и самая распространенная - категория наших правок и замечаний это места, которые переведены недословно, и потому неточно (спокойно, негодующий дух В. В.! следующая категория - “дословно и потому неточно”). Она в комментариях не нуждается, дадим пример.

“... Примечание 95.  Набоков переводит “... <...> руководство по французской литературе для англоязычных читателей” (его начал составлять Гумберт). В оригинале же именно students («студенты») и, поскольку речь идёт именно об узкоспециализированном пособии для студентов, для учебы, предложенный нами вариант  (дословный перевод «студенты») точнее.

Другой пример.

“... Примечание 2816. У Набокова доктор “установила”. В оригинале diagnosed («диагностировала»). Мы считаем намного предпочтительнее сохранить дословный перевод, ведь речь о настоящем враче, который поставил диагноз.

Еще:

Примечание 3389. После расставания Лолита, уже замужем и на сносях, встречает Гумберта в  sloppy felt («небрежные войлочные») шлепанцах. Набоков опускает прилагательное “небрежные”, и тем самым лишает текст сильного образа шаркающей шлепанцами Ло.

Ну что же, а теперь та самая третья категория, перевод дословный и потому неправильный (да, читатель, это случается и часто).

Примечание 2308. Набоков рассказывает от имени Гумберта про фонтан, к которому пришли прохлаждаться местные жители. Они пришли туда в оригинале в  afternoon («после полудня»). У Набокова же они отдыхают у воды “вечером”. Какой смысл прохлаждаться вечером в горах у воды? Намного логичнее прийти к фонтану в жаркий полдень. То есть, здесь достаточно было переводить дословно.

Знаем, читатель знающий затаил дыхание и все спрашивает себя: “А чирлидерши будут”? Конечно, будут дорогой читатель. Слышишь, визжат, видишь, скачут, раскидывая ножки из под коротких юбчонок! Для читателей не знающих поясним - речь о знаменитом эпизоде, где Набоков “перевел” “чирлидерши” следующим образом:

“... тех голоногих дивчин в коротеньких юбках и толстых свитерах, которые организованными воплями и гимнастическим беснованием поощряют студентов, играющих в американское регби».

Стремление объяснить русскому читателю, что такое чирлидерша, понятно, но сейчас, в 2026, в этом нет необходимости. Вдобавок спорт называется американский футбол, а не американское регби, а чирлидерши присутствуют на всех спортивных состязаниях. - баскетбол, футбол, бейсбол, и т.д - а не только на американском футболе. Гумберт это знает. А вот Набоков…

Защитники авторского “перевода” Набокова рассказывают нам, что это сделано специально, “такой был план” и русский читатель не знал, и вообще это очаровательно. Замечательно, но есть нюанс. Точнее, несколько.

Во-первых, степень осведомленности русского читателя комментаторами Набокова часто занижается (например, дадим другой пример, игра в классики появилась в России в середине XIX века и переводить её как “скакание над расчерченными мелом панели”. как сделал В. В., не было никакой необходимости).

Во-вторых, почему тогда Набоков перевел girl-child (прим. 423) как “еще не половозрелая голоногая дивчина из общества детей, которые занимаются туризмом, поют песни в строю, облачившись в военного типа униформу, жарят на костре сосиски и живут в летнем лагер…” ой, простите, как “гёрль-скаут”? Первое совершенно ничего не говорит русскому читателю, не владеющему английским языком. В отличие от оригинала, где это составное слово воспринимается естественно, в русском переводе оно звучит бессмысленно. Ведь, согласно логике защитников автоперевода, или чирлидерши/гёрль-скаут или “голоногие дивчины”/”девочка-скаут”? Добавим, что - и это немаловажно - русский читатель прекрасно знал, кто такие скауты, потому что в дореволюционной России скаутское движение существовало. Почему же скаут не переведено, а girl - девочка - нет?

А зачем Набоков переводит girl-child как…. гёрль-чайлд (прим. 136)?

Не было никакого замысла и никакой системы. Набоков просто не решился ввести в русский язык заимствованное слово. И, как показало время, проиграл.

Конечно, проблема перевода намного сложнее или-или (“ты перестал пить коньяк по утрам или нет? “ты перестал красть у русских русскую классику или нет? ты давай или ищи русские аналоги для всего или не ищи). И вся соль тут в том, что чирлидерш переводить с английского на русский надо именно так, как пишем мы, потому что название произошло от вида спорта (как, например, теннисист, который играет в теннис, или ватерполист, играющий в водной поло, или чирлидерша, выступающая в чирлидинге), а в girl-scout -  girl перевести надо (а  girl-child - как “девочка-дитя” и перевести).

Что, в русском языке еще не было такого слова, чирлидер (-ша) ? Ну так надо было его выдумать, позаимствовав, как тех же самым теннисистов, футболистов и пр. Выдумал же Набоков слово «негативистическая» (в  русском орфографическом словаре лишь «негативистская»).

Или вот, примечание 1053. В пересказе Набокова «американочки» - это American girl оригинала («американская девчонка»). Оригинал же не оставляет сомнений и его нужно сохранить. Ведь girl здесь произнесено с саркастической иронией Гумберта, для которого 16-летние уже староваты, а тут — просто старуха (здесь именно контекст требует верности оригиналу!).

Ещё пример, примечание 3029. В оригинале Лолита говорит Гумберту, что You got a flat («у тебя спустило колесо»). У Набокова же она вдруг ни с  того ни с сего издаёт  вольное «шина капут». Понятно, что В. В. не любил, помимо русских, и немцев, но Ло никогда раньше не употребляла немецких словечек, не учила немецкий язык, и ничто не дает оснований предполагать, что она вдруг ни с того ни с сего решила отпустить шуточку на немецком. Это противоречит всему контексту, и хотя мы понимаем, что магу захотелось покривляться - мы и сами любим высунуться из-за персонажа - но в данном случае это выглядит совершенно нелепо. Нихт, них, прочь, неккотный Фладим Фладимич, найн! Нихт капут! Пшел прочь со сфой немецкий!

Категория четвертая это провалы Набокова-переводчика, который просто не справился с высочайшим уровнем Набокова-писателя. Напоминаем, когда Набоков пишет “Лолиту”, то достигает высот пушкинской лирики - да, мы в этом уверены, но когда переводит…

Примечание 124. Гумберт сетует, что взрослееет в цивилизации, которая позволяет “двадцатипятилетнему мужчине ухаживать за девчкой шестнадцатилетней, но не двенадцатилетней” (это вариант перевода, который бы мы предложили, мы переводим дословно, потому что в данном случае это точно). В оригинале здесь дважды употреблено именно   girl. Набоков же переводит как «девушка шестнадцатилетняя, но не девочка двенадцатилетняя». Игра слов понятна, как и желание избежать повторения, но смысл оригинала именно в том, что для Гумберта обе они — девочки, girls (объекты одного порядка), — и только лишь в возрасте разница (в русской же версии Набокова «шестнадцатилетняя» уже не девочка, а половозрелая «девушка», то есть, чего бы не поухаживать). Мы предлагаем передать смысл, где «девочка» относится к обеим категориям возраста, и сохранить подлинную игру слов и смысла. Гумберт не понимает, почему 16-летнюю девочку - можно, а 13-летнюю - нельзя, ведь речь в обоих случаях о том и том же, ребенке. Здесь вариант Набокова-переводчика просто напросто меняет смысл Набокова-писателя!

Примерно из той же серии ошибка Набокова при описании жизни Гумберта между Аннабель и Лолитой.

В оригинале  именно так — my adult life during the European period of my existence (выделено нами) —  «моя взрослая жизнь в течение европейского периода моего существования»). Набоков переводит это просто «моя жизнь оказалась…», отчего теряется важный нюанс: жизнь Гумберта до встречи Лолиты - не жизнь, а существование.

Примечание 129. У Набокова Гумберт говорит о самом тусклом из «к поллюции ведущих снов», но в оригинале всё удачнее и точнее, поэтому и перевести надо было дословно, «запачканный сон»  несёт и «поллюционный» оттенок, и образ загрязнения, нечистоты, в том числе моральной. Это место на русском должно выглядеть как “... самый тусклый  из моих запачканных снов”. 

Приведем в качестве самого показательного примера данной категории всего одну фразу, которая потребовала от нас четырех комментариев. В оригинале она звучит так (мы даём наш отрывки нашего дословного перевода английского текста Lolita).

Прим. 267 - у Набокова смягчающее присутствие (soothing presence), которое ищет Гумберт, полностью опущено.

Прим. 268. В оригинале Гумберт ищет glorified pot-au-feu («прославленный pot-au-feu»). У Набокова это — «сублимированная похлёбка»: «прославленное» заменено на «сублимированное», а французское слово переведено просто как «похлёбка», что ничего не говорит русскому читателю. Между тем pot-au-feu — не просто похлёбка, а часть устойчивого выражения faire le pot-au-feu («жить тихой домашней жизнью»), то есть Гумберт ищет уюта и обывательской жизни. И поскольку мы предлагаем не переводить «сублимированный», то просто ПОКАЗЫВАЕМ сублимацию, поместив очаг на холст, идеально точно передав смысл с дополнительными ассоциациями с учетом крайне негативного отношения Набокова к А. Толстому (в «Бледном огне»  Набоков даже обыграл образ золотого ключа и потайной двери, которая, как известно, находилась за холстом с фальшивым очагом в сказке А. Толстого про Буратино; см. Efimov, M. Ефимов М. О позолоченном ключе и золотом ключике (Владимир Набоков и Алексей Н. Толстой) // Набоковский сборник. 2011. №1. С.29-42.).

Прим. 269.  В английском оригинале — an animated merkin (буквально и дословно «оживлённый накладной парик для лобка»). У Набокова в пересказе он исчезает, заменённый на «живые ножны» — грубоватый эвфемизм влагалища. Объясним, почему оригиналу нужно быть верным. Дело в том, что, как упомянуто выше, merkin — это накладной интимный парик для лобка. Исторически, начиная с XV века, он использовался, чтобы скрывать последствия сифилиса или избегать вшей; в годы написания “Лолиты” применялся в кино, театре или в эротических целях. Поскольку Гумберт любит девочек в период до оволосения лобка, метафора ясна: его взрослая жена с волосами в промежности — прикрытие его подлинных желаний (промежностей безволосых девичьих). Валерия — просто удобный накладной парик на настоящее желанное «причинное место» — голый образ юной девочки.

Прим. 270. Набоков переводит как «имперсонировала» (от impersonate — «исполнять роль», «представлять кого-то»). Однако глагол gave, «давала» (в данном контексте как в театре: «актриса давала Гамлета») кажется идеальным переводом: он короче, естественнее, да и игривее с учетом одного из жаргонных значений на русском.

Категория пятая, особая, которую мы выделили особо из уважения к памяти кроссвордиста и шарадиста, и фокусника пятой категории и мага-волшебника, и прочая и прочая, это игра слов и каламбуры. При всем уважении к В. В. Набокову, он часто не справлялся на русском языке с уровнем своего английского текста. Приведем один из наглядных примеров и предупредим читателей сразу, - чтобы не поперхнулись - что речь пойдет об оральном сексе (ну вот, мы уже начали плоско шутить, вот оно, дурное влияние!).

Примечание 2453. Намекая на этот самый оральный секс, Гумберт в оригинале говорит, что выбирая между Hamburger and a Humburger  “Лолита неизменно, с ледяной точностью — выбирала первый”. Набоков переводит это пошлейшим образом, — «выбирая между сосиской и Гумбертом, она брала в рот первое» — не сохранив игры слов своего же прекрасного каламбура, который переводится на русский дословно с полным сохранением смысла, и буквально просится под перевод. Какой? Да простейший: “выбирая между гамбургером и Гумбергером она — неизменно, с ледяной точностью — выбирала первый”.  Да и Plump for the former — «выбирать, отдавать предпочтение первому», и тут прекрасно можно обойтись без матросского “брать в рот”.

Другой пример. Также убрав фразу из оригинала, в пересказе разошедшийся Набоков вводит - чего, повторим, нет в оригинале - следующее. «Из невинных Бермудских островов он сделал остроту-каламбур, которую пристойность не разрешает мне привести». Шутка из серии «это напоминает мне анекдот слишком неприличный, чтобы его рассказывать» — после чего все понимают, о чём речь. Очевидно, тут намёк на «Бермуды» — «муды» (яйца, тестикулы). Меттерлинк — шметтерлинк, бермуды — муды, ё — моё… Владимир Владимирович!

Вообще, колеся взад и вперед, туда и сюда - гусары и Владимир Владимирович, прошу помолчать - в поисках сбежавшей Ло, мы немало повозились с кроссвордами и шарадами Набокова. Дело в том что современному русскому читателю … их никак не комментируют. Помилуйте, как понять, что (прим. 3224)

И откуда ему или ей, бедняжке, знать, что гость, который приходит к Гумберту, это  «Person from Porlock» — «человек из Порлока»: незваный гость, сосед, прервавший Сэмюэла Тейлора Кольриджа во время работы над поэмой «Кубла Хан» (1797), когда тот записывал строки, привидевшиеся ему под воздействием опиума . Из-за этого прерывания поэма осталась незавершённой . Выражение стало нарицательным для обозначения любого неожиданного и нежелательного посетителя, как в русской поговорке «незваный гость хуже татарина». Но перевести ей мы не могли, ведь Гумберт не русский, ему такая поговорка неизвестна, поэтому мы предлагаем дать примечание.

Иногда Набоков, сам, очевидно, поняв, что переборщил и не справляется, просто урезал английский текст оригинала. Например, в пересказ не попала фраза “Обычная энциклопедия сообщила мне, кем был странноватый «Финеас Квимби, Ливан, Нью-Гэмпшир»”. её он заменил на ту самую идиотскую - назовем вещи своими именами - шутку про муди и Бермуди. Но Гумберт английского оригинала шутит намного лучше и тоньше, в то время как Гумберт на русском… В результате “перевод” выглядит так: в оригинале человек тонко шутит про Меттерлинка, а в переводе гыгыакает “Меттерлин мшеметрлинк херов в линк”. Но это ведь меняет оригинал, его смысл, нам преподносят совершенно другого персонажа!

Ладно, сосредоточимся на упомянутом бедняге Квимби, которого в пересказе “перевели” мудями. Как можно было решить этот бином Ньютон… шутим, шутим, читатель, эту простейшую задачу? Да достаточно было просто дать при переводе комментарий  к нему (у нас номер 3221).

Вообще, все страницы “трипа” Гумберта, во время которого он судорожно ищет Ло, следуя - и спотыкаясь о - подсказкам её похитителя (“похитителя”, поскольку Ло влюбилась и сбежала сама) требуют самого детального и подробного комментария, чего ни автором, ни последующими издателями, не сделано.

В результате, вся эта часть, нехорошо переведенная и не прокомментированная, выглядит, как беседа старика Синицкого с самим собой. Интересно, кстати, что сам Набоков высоко ценил творчество автора “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”, но это уже тема совсем для другой книги. Важно, что загадки этой части романа требуют если не перевода, то как минимум, комментария.

При этом там, где переводить все же можно и потому нужно, он… не справляется.

Например, как-то Гумберт даёт Ло таблетки и говорит об их названии. В оригинале это аббревиатура из трех P и потом расшифровка, Papa's Purple Pills (идеально точно переводится как «Папины пурпурные пилюли»). У Набокова это — «ПАПИНЫ пилюли», отчего теряется игра с аббревиатурой и то, что все три слова начинаются на одну буквы. Конечно, это нужно сохранить в переводе!

Следующая категория это ошибки Набокова-переводчика, которые он совершил по, как нам кажется, обычной небрежности. Спутанные имена, логические несоответствия и т.д. В качестве примера дадим эпизод почти перед побегом Ло, когда машину, в которой она сидит с Гумбертом нагоняет полицейская. Далее разворачивается такой диалог.

Полицейский спрашивает,

— Нет, не видал, - отвечает Гумберт, начавший потеть и нервничать.

Тут вступает Ло.

— Мы не видели, — сказала Ло, с готовностью перегнувшись через меня, положив свою невинную руку мне на колени, — но вы уверены, что он был синий, потому что…”

В нашей книге этому уделён комментарий номер 1720.

“... Ответ Гумберта Набоков урезает в пересказе и сразу даёт слово Лолите, что немедленно вызвало бы подозрения полицейского (молчащий взрослый наедине с девочкой в машине?). В оригинале всё в порядке: взрослый отвечает, после чего в разговор вмешивается болтливая девочка-подросток”.

Предпоследняя категория (терпение, читатель!), самая простая, это устаревшие слова и выражения. Тот самый “кухонный мужик” (в США?), “казачок при отеле” (Гумберт даже не русский эмигрант, с чего ему так говорить?), и пр. кареты им кареты вроде “резинового шлема” Шарлотты Хейз вместо “плавательной шапочки” (появилась в русском языке в 20-х годах XX века, за 30 лет до появления “Лолиты”) или устаревшей к середине века теннисной “ракеты” вместо “ракетки”. Совершенно ведь нормально и естественно обновлять переводы еще и потому, что язык развивается и меняется.

Наконец, последняя категория, это пристрастные комментарии автора текста, В. Лорченкова. В ряде случаев - совсем немногочисленных, - мне показалось честным сразу предупреждать читателя о том, что речь в том или ином случае пойдет не о переводе, а о самом тексте и, вдобавок, о личном мнении автора, а не объективном анализе. Например, после истории с Валечкой - славянской женой Гумберта, которой очень повезло изменить ему и не уехать с ним в США (в противном случае её бы ждала смерть. как и Хейз), и повезло уехать в США с новым мужем – Набоков считает нужным добавить историю про то, как она со своим новым мужем-русским офицером приняла участие в эксперименте, в ходе которого ползала по полу и ела только бананы. Я счел нужным добавить к этому такой пристрастный комментарий (номер 420).

Шаховская, З. А. (1979). В поисках Набокова. Paris, France: La Presse Libre. с. 41–43.

Матич, О. Б. (2017). Записки русской американки: Семейные хроники и случайные встречи. Новое литературное обозрение.

… Ксенофобия, увы, ослепляет. Великолепно и даже гениально написав этот “славянский” эпизод - ненависть вполне может быть топливом для творчества, почитайте книги Гашека про австрияков или Костера про испанцев - космополит и человек без национальности Набоков, увы, не справился с ним, как переводчик. Он путает мещанство и средний класс - это не одно и то же - подбирает неправильные глаголы (когда за сохранность ложек боятся, их пересчитывают, а не просто считают), и теряется в самых интересных местах. Например, ограничивается передачей неправильной французской речи полковника Максимовича на кириллице «жэ деманд пардон… эске жэ пуи…» и примечанием-переводом («“прошу прощения”, “могу ли я”»), и полностью теряет комизм сцены. Причём исчезает комизм этот и в оригинале, где Набоков дублирует французские выражения по-английски и переводит по-английски без всяких ошибок.

Таким образом, ни английский, ни русский читатель не понимают, в чём, собственно, дело.

А дело в том, что полковник не просто навязчив со своими манерами, но и делает грубейшие ошибки из-за чудовищного произношения: «я» («je», правильно произносить как «жё») произносит как «жэ», из-за чего у него получается «j’ai» («я имел»), т.е. почти все действия в прошедшем времени с глаголами первой группы (J’ai trouvé, j’ai parlé). Соответственно, у полковника вместо «je demande pardon» («я прошу прощения») выходит «j’ai demande pardonne» — с pardonné это было бы «я просил прощения», но ещё и глагол употреблён в письменной форме не как причастие, без é  на конце, что делает ошибку на письме вдвойне смехотворной («я просит прощениё»). Та же ошибка с «est-ce que je puis» («могу ли я»): «жэ» вместо «жё» превращает «je» в «j’ai», и получается «est-ce que j’ai puis» — грамматически бессмысленное «имел ли я мочь» (или «мог ли я» в прошедшем времени, но снова с инфинитивом вместо причастия). Комизм удваивается: полковник не просто коверкает звуки, но и рушит временную конструкцию, сам того не ведая. Между тем, всё это переводится и переводится простейшим образом:

Впрочем, так мы возвращаемся к другим категориям. Их много. Позволю себе сказать лишь о последней. Это места, переведенные Набоковым и переведенные гениально - есть и такое! - которые потребовали от нас просто процитировать их и объяснить русскому читателю, почему все именно так в русском тексте самого В. В.

… Думается, достаточно, читатель. Все 4 000 примечаний и комментариев ждут тебя в тексте. Остается добавить, что структура ее не придумана нами, это формат критического анализа литературного произведения, который может выглядеть суховато для книги для широкого читателя, а… может и нет. Например, такова структура книги литератора Солоуха “Комментарии к русскому переводу романа Я. Гашека про похождения Швейка” (что-то между полноценным научным анализом  и комментариями образованного читателя).

Или - давайте взглянем шире - “Опытов” Монтеня, в которых тот, цитируя латинских авторов, которых читает и перечитывает, отвлекается на рассуждения, вызванные этим чтением.

V

От предыдущей части  - она объяснила читателю структуру книги и что именно он увидит - перейдем к тому, что нас по-настоящему волнует.

К Лолите!

Ну, точнее. “Лолите”, поскольку сама Лолита нас, в силу особенной личных предпочтений, не волнует. Работая над комментариями к этой книге и анализом ее перевода, я не раз задавал себе вопрос, который, уверен, мучил многих читателей “Лолиты” и будет мучить. А зачем он ее написал?

Какова причина?

Что же, объяснение у меня есть. Но не жди, читатель, магического эликсира, золотого ключика от накладного лобка, и окончательного решения набоковского вопроса. Ответ есть, но он комплексный. Чтобы объяснить его, мне придется обратиться к лингвистике.

Существуют две теории возникновения языка: согласно одной, он появился на планете где-то в одном месте и распространился по Земле, согласно другой, люди заговорили в разных местах независимо друг от друга. И несмотря на всю привлекательность теории “происхождения из одного праязыка”, лингвисты склонны ко второй версии.

Точно так же рождается творческий замысел. У него, как у победы, множество отцов. Никогда произведение не появляется по одной лишь причине (говорю это как автор).  Причем я говорю об английской “Лолите”, потому что первой написана именно она (русская “Лолита” написана - не переведена, а написана! - позже).

Во-первых, эта книга написана просто ради того, чтобы быть написанной, как “Онегин” Пушкина. Это гениальное упражнение в языке. И хотя Набоков не создает английский язык эпохи - как Пушкин создавал русский - он пишет ради того, чтобы писать, как мушкетёр дрался, чтобы драться. И это первый и главный побудительный мотив любого писателя. Если, конечно, он настоящий писатель, а великий русский писатель Набоков таким был, есть и остается.

Во-вторых, эта книга написана ради коммерческого успеха. Отрицать это бессмысленно, и сколько бы Набоков не отнекивался от этого, факты говорят. Некоторые, - совсем немного, но они есть, - эпизоды в “Лолите” написаны исключительно с этой целью, и текст их совершенно не требует. Нам не нужно знать, что у Гумберта хер тридцать два сантиметра, или что он кидал Ло по три палки подряд, не нужны анекдоты про пятиногое чудовище…. нам вообще не нужна вся эта “Баня” Алексея Толстого. А вот читателю первого издания это нужно, и сколько бы Набоков впоследствии не рассказывал, что его тошнило от этих странных господ, выстроившихся в очередь за “Лолитой”, и как он рад, что потом у книги нашелся правильный читатель… книга была издана там, где издана, и с добавлением в неё того, что было добавлено для тех, для кого и было добавлено. Проще говоря, Набоков добавил в книгу пару моментов словить сеанс, как добавляют по киношной рецептуре в фильм две-три эротические сцены (стандарт). Так, кстати, поступал большой поклонник Набокова, прекрасный американский писатель Д. Апдайк (которого Набоков ценил высоко). В этом смысле “Лолита” ничем не отличается от “Русские поэты предпочитают больших негров” Лимонова (ну, французское издание “Это я, Эдичка”). Такова цена для русского писателя за вход на рынок. Надо было встать на колени и проползти под  ярмом. Что Набоков в Париже во Франции, в 1955 году, в “Олимпии Пресс”, специализировавшейся на эротике, и сделал.

Автор этих строк не ханжа, не пуританин. Но, большой поклонник де Сада, автор романа про либертинаж XXI века - “Воспитание N или философия в Инстаграме” - я считаю, что если эротические элементы добавлены в текст не по любви, а по холодному расчету, то это несмываемое пятно на авторе. Это маркетинг. Поэтому и эротические эпизоды “Лолиты” и “Тихого Дона” (да-да, картонные казаки, В. В.)  и название - лишь название! - французского романа Лимонова, я считаю несмываемым пятном на этих авторах. Но это была цена и они ее заплатили (для Шолохова - цена приобретения массового читателя). И как бы потом Набоков не задирал нос, посмеиваясь над первыми покупателями “Лолиты”, которых потом “к счастью сменил понимающий читатель”, сделанного не воротишь. От того что ты плюнул в кофе клиенту, перед которым раздвинул ноги, твоя травма (а вот и венский шарлатан, Владимир Владимирович) не излечена. Её нужно проговорить. Факт есть факт: В. В.  пару раз покривлялся для господ в плащах - побегал в накладным лобком - которые, тяжело дыша, стояли в очереди на очередным “порнороманом”.

В третьих, книга вполне могла быть написана, чтобы отомстить жене, Вере - согласно парадоксальной, на первый взгляд, версии русского писателя Д. Е. Набокова - и это не так странно, как кажется на первый взгляд. Всякий писатель хочет отомстить своей жене, хотя бы за то, что она отобрала его у мира (и хотя Д. Е. Набоколковский не совсем это имел в виду, что мешает нам развить и осмыслить и его версию?).

В четвертых, в пятых, в шестых, седьмых…

В самое важных, “Лолита” написана во имя любви. Это великий русский роман о любви, написанный пронзительно и страстно. Конечно, не весь. Я говорю о двух частях романа: это эпизод с Анабель (ну какая она Аннабелла, имена собственные неправильно менять на свой лад, Набоков Влад; а чего это вы хмуритесь, Владимир Владимирович?!) и “Лолита” после бегства Ло от Гумберта (за исключением шутовской погони с шарадами и клоунской сцены убийства похитителя).

Я надеюсь, Анабель была жива, читая его строки и улыбалась им, елозя коленями.

Разумеется, писатель, пиша о себе, пишет не о себе, люди, которые думают иначе, попадают не просто в ловушку, но в настоящий медвежий капкан-22. Роман “Царь горы”, написанный от имени русского писателя Лорченкова из Молдавии, который живет в Квебеке и работает докером и написанный русским писателем Лорченковым из Молдавии, который жил в Квебеке и работал докером - не роман о Владимире Лорченкове, который жил в квебеке и работал докером, а лишь видимость, фикция, которая притворяется реальностью. Это не очаг, но холст, на котором нарисован очаг. Но он с чего-то нарисован. Человек толковый и знающий сможет различить тонкие нотки реальности в бокале творческого произведения. Писатель ведь, как аламбик, вбирает в себя соки лозы, соки жизни, и перегоняет их в прекрасный благородный коньяк книги. Что общего между виноградиной на лозе и коньяком? Но, обоняя напиток и пробуя его и смакуя, знаток различит нотку виноградной лозы.

Наслаждаясь “Лолитой”, мы, поморщившись поначалу от поперву резкого вкуса алкоголя - а пить надо не сразу -  благоговейно замираем и склоняем голову перед благородной нотой любви, которая усиливается. Ясно, что страницы, посвященные Анабель и сбежавшей и позже найденной Ло, написаны Набоковым о настоящей любви, которую испытал.

Мы не будем спекулировать, пытаясь выяснить, кто это была. Как и “праязык”, это дело доисторического прошлого, невосстановимого нашими методами, а машины времени у нас нет и не будет. Вдобавок, это очень личное. Может быть, то была Вера Слоним, может Люся Шульгина, может Света Зиверт… или Ирина Гудиани, которую он не мог не осмеять перед Верой ради сохранения брака (но попробуйте, будучи уличенным женой, так не поступить) или Кэти Пиблаз… или какая-нибудь Ниночка или Мари-Изабеллочка, которую мы не знаем и о которой не узнаем никогда.

Неважно.

Важно, что любовь была и Набоков спел о ней лебединую песнь.

В ней нет ни одной фальшивой ноты.

Слушая её, и читая, как Гумберт и Анабель целуются и девочка вздыхает, прижимаясь к возлюбленному, и как, оцепеневшие, они лежат на песке и как Гумберт ищет её в чертах Ло и как страдает, утратив её и как влюбляется вновь - в Анабель, конечно в неё! - найдя её, пузатую, с потресавшимися губами, в тапках, с мужем-работягой… Слушая эту песнь, мы мычим, словно от боли, подпевая и сами того не замечая, и тоскуем и страдаем и радуемся и любим, и вновь переживаем, снова и снова и снова - и сноваисноваиснова - то единственное, ради чего живем. И говорим:

Это чаша, полная любви, напоминание о том, что мы жили и мы любили.

И пусть не Вы наполнили, но Вы напомнили, Владимир Владимирович.

И “Лолита” - сфинкс, которую мы никогда не разгадаем - поет нам о любви каждый восход солнца, пока мы встречаем его.

VI

Я перехожу к самой приятной части своего вступления.

Над комментариями, и черновым дословным переводом - исключительно как инструментом для комментариев и сравнения, напомню, вы не прочтете здесь перевода “Лолиты” - я работал около двух лет. Примерно в январе 2026 я, как мне казалось, вышел на финишную прямую, чтобы закончить к марту. Так мне, повторюсь, казалось. Конечно, работа затянулась до лета 2026 года и потребовала от меня предельной, я бы даже сказал, спартанской, дисциплины и собранности (в противном случае пришлось бы работать еще год, а мне хотелось уже освободиться от этого сладкого бремени). Я вставал в 4 утра и брёл в потемках к компьютеру, стараясь не наступить на приветливо ждущего меня домашнего любимца, кролика Пирожка, и работал до семи утра, распивая кофе, чай, и вино любви со страниц “Лолиты”. Я негодовал, возмущался, умилялся, восхищался и ругался, аплодировал и кивал, соглашаясь и мотал головой, яростно протестуя. Я многое понял, еще больше не понял, но, как мне кажется, понял еще и что хорошая жена для мужчины это и Анабель и Шарлотта, и Лолита и Рита, и Валечка и мисс Пратт и Мона Даль и Ширли Холмс и Джин Фарлоу и даже мисс Напротив.

Хорошая жена для мужчины это все женщины мира, это Великая Богиня.

И я делился с ней своими трудами и приносил ей свои дары, корзины, полные радости и печали открытий, и она благосклонно принимала их, слушая меня, и утешая, и разделив со мной мое пребывание в храме в период послушничества и вознаградила меня, приняв облик прекрасной и желанной земной женщины, разделившей со мной мой земной путь.

Я думаю эти строки, выехав из нашего дома в библиотеку, в Монреале, где наступила дождливая осень, я уже качу по шоссе под мелким дождиком, и, как бы деятельно ни ездили два близнеца по смотровому стеклу, они не могут справиться с моими слезами. Я думаю о турах и ангелах, о всех несбывшихся предсказаниях в искусстве, о том, что даже если твои прекрасные зеленые глаза потускнеют до рыбьей близорукости — даже тогда я всё ещё буду с ума сходить от нежности при одном звуке твоего гортанного молодого голоса, который буду слышать в тебе всегда и  при одном виде твоего дорогого, осунувшегося лица.

И это — бессмертие, которое мы с тобой разделим, моя Ирина.

                                                   Посвящаю своей жене Ирине.

                                                                                              Прим. автора