ОПИСАНИЕ:

На Рождество 1997 года, как раз после неудачного визита в Годрикову лощину, Гарри получает подарок от неизвестного получателя во время ночного дежурства. И, позабыв про все наставления о безопасности от Гермионы, он открывает его, не проверив на чары.

Метки: мини, джен, ангст, пропущенная сцена

История написана в подарок на день рождения Юлии Энко. С днём рождения! 🎂

***

Погода становилась всё холоднее. Они боялись оставаться на одном месте слишком долго, вынужденные постоянно менять местоположение. Поэтому вскоре, вместо того, чтобы остаться на юге Англии, где заморозки были наименьшим из зол, они продолжили скитаться по стране. 

Палатку то заносило снегом, то затапливало ледяной водой, когда они рискнули заночевать на широком, плоском болоте. Ледяной ветер пронизывал насквозь, делая ночи тяжёлыми и тревожными. Они привыкли засыпать под завывание ветра, просыпаться от холода, привыкли к постоянной усталости и ощущению, что надежда ускользает сквозь пальцы, как растаявший снег.

Дни сливались в тревожную петлю повторений, и Гарри начал в них путаться, когда они стали замечать рождественские ёлки, мигающие огнями в окнах гостинных. Только тогда Гарри решился предложить путь, казавшийся ему единственным неиспробованным из всех возможных. Они только что необычно хорошо поужинали: Гермиона сходила в супермаркет под плащом невидимкой (на выходе она, скрупулезно сосчитав цену, бросила деньги в открытую кассу), и Гарри подумал, что желудок, полный спагетти под соусом болоньез и консервированных груш, может сделать ее более сговорчивой. 

Снег падал крупными хлопьями, медленно оседая за стенами палатки. Гермиона, закутавшись в потрёпанный гриффиндорский шарф (в палатке было холодно: они боялись разводить костёр за пределами палатки, а согревающие чары долго не держались), свернулась клубком в одном из провисших кресел с «Историями барда Бидла», беззвучно шевеля губами, а Гарри в очередной раз всматривался в карту Мародеров при свете палочки. Он уже несколько дней не ждал, когда точка с именем Рона появится в коридорах Хогвартса — тот всё не появлялся. И Гарри поймал себя на том, что просто смотрит на имя Джинни в спальне девочек.

Днем они посвящали время тому, чтобы определить возможное местоположение меча Гриффиндора, но чем больше они обсуждали, где Дамблдор мог его спрятать, тем более отчаянными и надуманными становились их предположения. И всё чаще Гарри хотелось сдаться, когда слова Рона раз за разом возникали в его разуме: «Мы думали, ты знаешь, что делаешь… Мы думали, Дамблдор сказал тебе, что делать… Мы думали, у тебя есть план!»

Гарри никогда не имел привычки врать самому себе и сейчас он был честен перед собой (как бы больно это ни было признать): Рон был прав. Дамблдор фактически отставил его ни с чем. Да, они смогли найти один крестраж, но не смогли уничтожить его; а остальные были также недостижимы, как и прежде. И он готов был потерять всякую надежду. Теперь он сомневался, не слишком ли самонадеян он был, когда принял предложение друзей сопровождать его в этом бесцельном и бессмысленном путешествии. Он ничего не знал, у него не было даже никаких догадок, и он постоянно с болью искал признаки того, что Гермиона тоже собирается сказать ему, что с нее хватит. Что она уходит.

Иногда он также думал о том, что где-то далеко, за пределами их укрытия, был другой мир — мир, где люди беззаботно готовились к Рождеству, зажигали гирлянды, развешивали венки на дверях и игрушки на ёлках и грели руки у каминов. Но всегда с болью заключал, что этот мир не для него — они только и могут, что прятаться, продолжая свои бесплодные поиски.

Крестраж висел у изголовья койки, и Гарри казалось, что он пульсирует, отравляя воздух. С ним всё становилось во много раз тяжелее — мысли вязли, раздражение поднималось внутри от любой мелочи, а усталость давила на плечи, но стоило снять его, и он чувствовал себя странно уязвимым, будто что-то вырвали из него самого. После ухода Рона Гарри старался чаще носить его сам, давая так нужную Гермионе передышку, которая не переставала плакать по ночам, когда думала, что он не слышит.

— Гермиона?

— М-м-м?

— Я тут подумал, я… я хочу пойти в Годрикову лощину.

Итак, он наконец сказал это, и, на удивление, Гермиона не стала возражать и согласилась с ним, указав, что Годрикова лощина — место рождения Годрика Гриффиндора. И где ещё может быть меч Гриффиндора, как не там, верно? А ещё Дамблдор наверняка знал, что он, Гарри, захочет вернуться туда. 

— Годрикова лощина, Годрик Гриффиндор, меч Гриффиндора, — сказала Гермиона, закрывая «Историю магии» Батильды Бэгшот. — Наверное, Дамблдор ожидал, что ты догадаешься?

— О, да…

Гарри не хотел признаваться, что, предлагая пойти в Годрикову лощину, совсем не думал о мече. Его привлекали могилы родителей, дом, где он чудом избежал смерти и Батильда Бэгшот.

Гермиона предположила, что меч Гриффиндора может быть у Батильды Бэгшот, и тут же принялась строить планы. Она расправила плечи. Было видно, что перспектива снова действовать по плану воодушевила её не меньше, чем Гарри. 

Гарри не перебивал её, кивая и соглашаясь, когда она останавливалась, но сам думал совсем о другом. Он был так взволнован впервые с тех пор, как он понял, что меч в Гринготтсе — подделка.

Он собирался домой, вернуться туда, где у него когда-то была семья. Не будь Волан-де-Морта, он бы вырос там, в Годриковой лощине, там он проводил бы каникулы. Он мог бы приглашать домой друзей… У него даже могли бы быть братья и сестры. И этот торт на семнадцатилетие могла бы испечь его мама. Жизнь, которую он потерял, никогда не казалась ему такой реальной, как сейчас, когда он знал, что скоро увидит место, где ее отняли. Тем же вечером, когда Гермиона уснула, Гарри тихонько вынул свой рюкзак из ее сумки, а из него фотоальбом, который получил от Хагрида уже так давно. Первый раз за несколько месяцев он рассматривал старые портреты родителей, улыбавшихся и махавших ему с фотографий. Больше у Гарри ничего от них не осталось.

Они решили аппарировать в деревню под покровом тьмы, так что ближе к вечеру выпили оборотное зелье: Гарри превратился в лысеющего мужчину — маггла средних лет, а Гермиона — в его маленькую, довольно робкую жену. Бисерную сумочку со всеми их пожитками (кроме крестража, висевшего у Гарри на шее) Гермиона засунула во внутренний карман пальто, застёгнутого на все пуговицы. Гарри накинул на них обоих мантию-невидимку, и они провалились в знакомую удушливую тьму.

Чувствуя бешеное биение сердца, Гарри открыл глаза. Они стояли, держась за руки, на снежной улочке, под темно-синим небом, в котором уже зажглись первые, еще неяркие звезды. Дома стояли по обе стороны узкой дороги, в окнах мигали рождественские украшения. Недалеко от них находился центр деревеньки, судя по золотому свету уличных фонарей.

Гарри уговорил Гермиону снять плащ-невидимку, и они направились к сердцу деревни, маленькой площади, где Гермиона заметила церковь.

— Гарри, по-моему, сейчас Сочельник! — сказала она.

— Правда?

Он потерял счет времени, они уже несколько недель не видели ни одной газеты.

— Я уверена, — сказала Гермиона, не отрывая глаз от церкви. — Они… Они там внутри, да? Твои мама и папа? Я вижу кладбище за церковью.

Гарри почувствовал трепет, нечто большее, чем просто волнение, больше похожее на страх. Теперь, когда он был так близко, он сомневался, хочет ли попасть туда. Казалось, Гермиона понимала его чувства, потому что взяла его за руку, и потянула вперед. Но на полпути через площадь она остановилась, как вкопанная, и указала на военный памятник.

— Гарри, посмотри!

Когда они прошли мимо, памятник изменился (видимо, на него были наложены чары). Вместо обелиска, покрытого именами, там были скульптуры трех человек: лохматый мужчина в очках, длинноволосая женщина с добрым и красивым лицом и маленький мальчик, сидящий у нее на руках. Пушистые белые шапки снега покрывали их головы.

Гарри подошел ближе, молча вглядываясь в лица родителей. Он и представить не мог, что здесь может быть памятник… Так странно было видеть самого себя в виде каменного изваяния. Счастливый, весёлый малыш без шрама на лбу…

Насмотревшись, Гарри снова направился к церкви. Гермиона, стараясь не шуметь, открыла узкую калитку, ведущую на кладбище, и они проскользнули в неё. По обе стороны скользкой тропинки, ведущей к дверям церкви, лежал глубокий нетронутый снег. Они пошли по снегу, оставляя за собой глубокие борозды, и обошли здание, придерживаясь теней под ярко светящимися окнами. 

Крепко стиснув в кармане палочку, Гарри медленно двигался от могилы к могиле. Вскоре Гермиона указала на тёмный камень, где с трудом можно было разобратьслова. Оказывается, они наткнулись на могилы Кендры Дамблдор и её дочери Арианы. Затем Гермиона заметила на одной из могил знакомые знак из «Историй барда Бидла», но Гарри это было совсем неинтересно — он хотел найти могилы родителей. 

И вот он стоял напротив надгробия, чувствуя, какую-то тяжесть, давящую на грудь, похожее чувство он испытывал после смерти Дамблдора — печаль камнем висела на его сердце.

Надгробие находилось в двух рядах от надгробий Кендры и Арианы. Оно было вырезано из белого мрамора, как и у Дамблдора, поэтому надпись можно было легко прочесть, она словно сияла в темноте. Гарри даже не пришлось вставать на колени или даже приближаться к камню, чтобы разобрать слова, высеченные на нем.

Джеймс Поттер, родился 27 марта 1960, умер 31 октября 1981.

Лили Поттер, родилась 30 января 1960, умерла 31 октября 1981.

Гарри прочел слова, как будто у него была одна единственная возможность, понять их смысл. Последнюю фразу он медленно произнес вслух. Пустые слова не могли изменить того, что останки его родителей покоятся под снегом и камнями, безразличные, незнающие о настоящем. Он не смог сдержать горячих слез, они текли по лицу и тут же замерзали, и он не видел смысла вытирать их. Он плакал, крепко сжав губы, глядя вниз. Снег скрывал место, где лежали останки Лили и Джеймса, теперь это наверняка лишь кости или пыль, которым все равно, что совсем рядом стоит их сын, что его сердце бьется, что он жив благодаря их жертве и любви и в этот момент почти готов уснуть под снегом рядом с ними.

Гермиона снова взяла его за руку и крепко сжала ее. Он не мог смотреть на нее, но пожал ей руку в ответ, глубоко вдыхая ночной воздух, пытаясь собраться, взять себя в руки.

Через какое-то время Гермиона осторожно коснулась его локтя, словно боялась спугнуть его мысли.

— Нам пора, Гарри, — тихо напомнила она.

Он знал, что нужно идти. Знал, что нельзя оставаться здесь слишком надолго, что любая минута могла стать фатальной ошибкой. Но уйти было так же трудно, как и прийти сюда. Постепенно слёзы остановились, щёки стянуло, и Гарри понял, что готов уйти. 

Нужно было принести им что-нибудь, но он не подумал об этом. Однако Гермиона подняла палочку, нарисовала ей круг в воздухе, и перед ними расцвел венок из морозника — рождественской розы. Гарри поймал его и возложил на могилу родителей.

— С Рождеством, мама. С Рождеством, папа, — прошептал он, касаясь надгробия пальцами.

Мгновение — и Гермиона потянула его за руку. Они развернулись и направились прочь, оставляя за собой лишь следы на снежном покрывале.

На какое-то мгновение казалось, что им повезло — Батильда Бэгшот сама нашла их и привела в свой дом, однако Гарри должен был догадаться, что ему просто не могло так повезти.

Батильда практически не разговаривала, а ещё от неё скверно пахло, а может, это от дома. Гарри поморщился. Они боком протиснулись мимо неё и сняли плащ-невидимку. Теперь, когда старуха была близко, он увидел, какая она маленькая: согнувшаяся под тяжестью лет, она едва доставала ему до груди. Она затворила за ними дверь — её пальцы, посиневшие, в крапинках, выделялись на фоне облупившейся краски — потом повернулась и уставилась Гарри в лицо. Её глаза были мутные от катаракты и тонули в складках прозрачной кожи, всё лицо испещрено лопнувшими сосудами и старческими коричневыми пятнами. Он засомневался, видит ли она его вообще; впрочем, если и видит, то в облике лысоватого маггла, чью внешность он присвоил обманом.

Запах старости, пыли, грязной одежды и несвежей еды стал сильнее, когда она размотала побитую молью чёрную шаль, открыв голову с редкими белыми волосами, сквозь которые просвечивал череп.

Они помогли старухе зажечь свечи, а затем она заставила Гарри подняться с ней наверх. Дальше всё произошло быстро: Батильда внезапно обернулась змеёй, которая кинулась на него, выбила из рук палочку и придавила к полу своим сильным, мускулистым телом, а крестраж ожил. Гарри боролся изо всех сил, но змея обвилась вокруг него, вдавливая крестраж в грудь и не давая дышать. В какой-то момент в его мозг хлынул белый холодный свет, все мысли исчезли, дыхание замерло, где-то слышны шаги, больше ничего…

Внезапно он пришёл в себя, кругом была всё та же темнота и кислый запах: Нагини отпустила его. Гарри услышал крик Гермионы и поспешил на помощь. Они боролись со змеёй, когда его шрам разорвался от боли, и он был Волан-де-Мортом. И Гарри кричал его криком, мучился его болью, погружаясь в его воспоминания. Он увидел смерть своих родителей, глазами их убийцы, чувствуя, как он забавляется. А затем Гарри открыл глаза и оказался в палатке, лежа на одной из нижний коек под горой одеял. 

Гермиона снова спасла его, а он снова был виноват — чуть не привёл их прямо в руки Того-Кого-Нельзя-Называть. Его палочка было сломана, и Гермиона не смогла её починить. 

— Ну что ж, — сказал он Гермионе притворно будничным тоном, — тогда я пока просто возьму на время твою. На время, пока я дежурю.

Гермиона с блестящим от слёз лицом отдала ему свою палочку, и он вышел из палатки, оставив её сидеть возле его кровати. Ему ничего так не хотелось, как уйти от неё подальше.

Солнце всходило. Над ним простиралась ясная бесцветная ширь небосвода, безразличная к нему и его страданиям. Гарри уселся под пологом палатки и глубоко вдохнул чистый воздух. Просто быть живым, видеть восход солнца над искрящимся заснеженным склоном должно было быть драгоценнейшим в мире благом, но он не мог радоваться ему: чувства его были отравлены катастрофой утраты волшебной палочки. Он оглядывал простиравшуюся перед ним долину, покрытую снегом, и отдаленный звон церковных колоколов раздавался в величественном безмолвии.

Гарри был зол на Дамблдора. Злость вдруг нахлынула на Гарри потоком раскалённой лавы, обжигая всё внутри, сметая все прочие чувства. Они с отчаяния уговорили самих себя, будто в Годриковой лощине найдутся ответы на все вопросы, вообразили, будто обязаны явиться туда по некоему тайному плану Дамблдора, но не было на самом деле ни карты, ни плана. Дамблдор предоставил им тыкаться вслепую в темноте, в одиночку сражаться с неведомыми и небывалыми ужасами, ничего не объяснил, никогда ничего не давал бескорыстно. Меча как не было, так и нет, а теперь ещё нет и его волшебной палочки.

Гермиона сменила его незадолго до обеда, они пообедали и за чаем чуть не поругались. Гермиона призналась, что успела взять книгу из гостиной Батильды, и они узнали, кем был тот человек с фотографии, укравший что-то из мастерской Грегоровича, — Геллерт Гриндевальд. Оказалось, что Дамблдор был близок с ним и разделял одни идеи и лозунг: «Ради общего блага». И Гарри почувствовал, как в нем сломалась какая-то внутренняя уверенность; ощущение было точно такое же, как после ухода Рона. Он доверял Дамблдору, верил в него как в воплощение добра и мудрости. Всё обратилось в прах: сколько еще потерь предстояло ему пережить? Рон, Дамблдор, палочка с пером феникса…

А затем Гермиона задела его за живое: напомнила Гарри, что Дамблдор ему никогда ничего не рассказывал, заставляя тыкаться в кромешной темноте. Он всегда требовал от Гарри рискнуть своей жизнь, и опять, и снова, но никогда не давал никаких объяснений, заставляя лишь слепо верить. 

Гарри взорвался, накричал на Гермиону и едва не довёл её до слёз. 

— Дамблдор любил тебя, — прошептала Гермиона, — я знаю, что он тебя любил.

Гарри бессильно опустил руки.

— Не знаю, кого он любил, Гермиона, но уж точно не меня. Какая же это любовь — оставить меня в таком отчаянном положении? Своими подлинными мыслями он черт знает во сколько раз больше делился с Геллертом Гриндевальдом, чем когда-либо со мной.

Вздохнув, Гарри поднял палочку Гермионы, которую он обронил в снег, и снова уселся под пологом палатки.

— Спасибо за чай. Я отдежурю до конца. А ты возвращайся в тепло.

Она поколебалась, но почувствовала, что её прогоняют. Она подняла книгу и прошла в палатку мимо него, но на ходу легонько провела рукой по волосам Гарри. Он прикрыл глаза при ее прикосновении, ненавидя себя за то, что ему так хотелось, чтобы она оказалась права, что Дамблдор в самом деле любил его.

В полночь пошёл снег. Гарри сидел, уставившись на едва видневшиеся вдалеке огни. Ему казалось, что если он затаит дыхание и прислушается, то сможет услышать, как люди весело распевают рождественские песни. Он замёрз и устал. Ему хотелось попасть в тепло, погреть руки у камина, съесть кусочек рождественской индейки и просто почувствовать себя в безопасности.

Он моргнул, чувствуя, как тяжелеют веки, но упрямо встряхнул головой. А в следующее мгновение заметил рядом появившуюся из ниоткуда небольшую подарочную коробку, обвязанную золотым бантом. Возможно из-за усталости, а может быть из-за нереальности происходящего (откуда здесь взяться подарку), но Гарри взял подарок в руки и принялся аккуратно распаковывать, совершенно позабыв проверить его чарами. 

Внутри оказалась старая ёлочная игрушка. И Гарри застыл, увидев её. На игрушке в форме сердца был он с родителями, совсем как на одной из фотографий в его альбоме. Словно зачарованный, он протянул руку и коснулся игрушки. Внезапно перед глазами вспыхнул белый свет, и он успел испугаться, что каким-то образом снова проваливается в воспоминания Волан-де-Морта, но, когда он открыл глаза, то оказался перед коттеджем в Годриковой лощине. Однако сейчас дом не был разрушен: правая часть верхнего этажа была на месте, через окна лился тёплый жёлтый свет, мигала гирлянда, а на двери висел рождественский венок.

Гарри боялся моргать, потому что ему казалось, что чудесное видение пропадёт в тот же миг. Подумалось, что он спит, заснул на ночном дежурстве, наплевав на опасность. Но сейчас эта оплошность не вызвала в нём злости. 

За его спиной раздался тихий хлопок аппарации, затем заскрипел снег. Гарри напрягся и сунул руку в карман мантии, но нащупал пустоту — палочки там не было. Его сердце забилось быстрее, в ушах зашумела кровь, а в голове вспыхнуло множество мыслей. 

Гарри резко обернулся. Перед ним стоял Сириус Блэк, но что-то было не так. Через мгновение он осознал, что это не был тот Сириус, которого он знал. Этот Сириус не имел острого взгляда и тяжёлого груза на плечах, не провёл двенадцать лет в Азкабане. Это был Сириус, каким Гарри никогда не видел его — живой, полный сил, с беззаботной улыбкой на лице.

— Сохатик, ты чего не заходишь, а стоишь тут? — улыбнулся этот Сириус, беззаботно закидывая руку ему на плечо. — Ну-ка пошли внутрь, ты уже совсем замёрз!

Это было похоже на удар бладжера в грудь. Гарри ощутил, как его сердце пропустило удар, а разум замедлился, пытаясь осмыслить эту невозможную реальность. Он стоял, не в силах сдвинуться с места, дыхание перехватило, а в ушах звенела тишина. Это был не Сириус, которого он знал, а Сириус, каким он должен был быть. Сириус, не изломанный жизнью, не потерявший всего. Сириус, который был жив.

— Что, Роуз уже надоела своими вопросами о Хогвартсе? Ничего, в следующем года она сама поедет туда, — усмехнулся Сириус, продолжая улыбаться. В его голосе Гарри слышал ту же мягкость и теплоту, которые всегда чувствовал от своего Сириуса, когда тот неумело проявлял заботу.  

Сириус слегка подтолкнул Гарри в спину, направляя его к дому. Гарри, пытаясь собраться с мыслями, пошёл за ним, едва не спотыкаясь на снежной дорожке, покрытой слоем инея. Его пальцы сжались в кулаки. Это было слишком неестественно, чтобы быть правдой.

— Ты что, не рад меня видеть? Всё же обиделся на ту шутку? Да, наверное, не стоило посылать тебе вопиллер с матерными анекдотами, — Сириус обернулся и обеспокоенно посмотрел на него. Его лицо не потеряло улыбки, но в то же время выражало раскаяние. 

Гарри медленно открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Вместо этого его взгляд скользнул по дому. Дом, который в его реальности был разрушен, — сейчас выглядел не просто жилым, а полным жизни и тепла. 

Они зашли в дом, и Гарри почти не заметил, как его руки начали дрожать. 

Перед ними была просторная гостиная, на стенах висели фотографии, огонь весело трещал дровами в камине. В доме вкусно пахло едой (корицей и чем-то сладким, он не смог разобрать), звенел радостный смех. Хозяева готовились к Рождеству. Гарри почувствовал укол чистой зависти, а затем в самом центре гостиной, он увидел их.

Джеймс Поттер (он узнал его моментально, несмотря на то, что Джеймс немного постарел, а Гарри до этого видел его лишь на фотографиях) вместе с темноволосым мальчиком лет четырнадцати и рыжеволосой девочкой лет десяти наряжали ёлку. 

— Джеймс, смотри, кого я нашёл на пороге, — весело воскликнул Сириус, привлекая к ним внимание. Дети обернулись, и Гарри замер. Он не мог поверить своим глазам: мальчик был сильно похож на него, а девочка была копией его матери, только глаза были коричневыми. — Ещё бы немного и он превратился бы в сосульку!

— Мама, смотри, Гарри пришёл! — крикнул мальчик, подбежав к нему. Его лицо светилось радостью, а глаза были полны искреннего восхищения.

— Братик, ты вернулся! — девочка, видимо Роуз, с восхищением подтянулась к нему и обняла его за талию. Гарри машинально приобнял её в ответ. Из кухни показалась Лили Поттер — такая же рыжая, солнечная и жизнерадостная, как и на фотографиях, хранящихся в его альбоме. 

— Гарри, милый, я уже хотела послать тебе Патронуса!

Гарри стоял, не в силах поверить происходящему. Он ощущал, как его дыхание замедляется, а в груди всё сжимается. Перед ним были они. Его семья. Все живы. Все здоровы. Джеймс, Лили, его брат и сестра, которых он никогда не знал. Мир, в котором не было войны, не было потерь и разрушений. Он не мог выдавить ни слова. Он не знал, что делать, как реагировать.

Джеймс подошёл к нему с широкой улыбкой и хлопнул по плечу, как будто они не разлучались все эти годы.

— Ну что ты замер? Если хотел остаться с Джинни, то мы бы с Бродягой тебя не осудили, — подмигнул он Сириусу, и тот весело ухмыльнулся, подвигав бровями. 

— Джеймс! — покраснела Лили, заставив Джеймса с Сириусом громко засмеяться. — Ты не сказал, что опоздаешь, — продолжила Лили с шутливым упрёком в голосе, подходя к Гарри и крепко обнимая его. — Мы тут с Джеймсом уже начали переживать, что ты совсем нас забыл.

Его горло сдавило, а в груди зажглась смесь тёплого и горького ощущения, как будто он наконец-то нашёл то, что всегда искал. Всё было так правильно, так идеально. Он мог бы остаться здесь навсегда. Здесь не было боли, не было утрат. Это был мир, в котором не было войны, не было тирании, не было одиночества. Мелькнула мысль, что он мог бы быть счастлив здесь, но Гарри тут же отбросил её. Он не мог быть эгоистом — он помнил об ответственности, возложенной на него Дамблдором и волшебным миром с самого его детства.

Гарри закрыл глаза, чувствуя, как его грудь сжимает тяжёлый груз — простое осознание того, что он может быть частью этой жизни. Но в голове тут же всплыли воспоминания: Пожиратели Смерти, уход Рона, молчаливые вечера в палатке. Он чувствовал, как голос его разума кричит, что это не его мир. Он был здесь сейчас, но его место было там, в мире, где его друзья, его ответственность, его судьба. Все его лишения, все его испытания не могли просто исчезнуть.

— Но раз уж ты пришёл, — прокричал с кухни Джеймс, — то помоги Чарльзу с Роуз нарядить ёлку, они тебя очень ждали. А Роуз отказывалась вешать без тебя звезду!

— Ну па-ап! — протянула Роза, покраснев, и потянула Гарри к ёлке.

Гарри почувствовал, как его внутренний мир рушится и собирается заново. Он видел Джеймса, таким, каким никогда не мог его знать. Он видел Лили, живую и улыбающуюся, рядом с ним. Его брат и сестра, Чарльз и Роуз, были такими настоящими, такими реальными. Он почувствовал, как сдавило грудь: ему отчаянно хотелось раствориться в этом моменте, забыть обо всех кошмарах и войне, вернуть всё, что было утеряно, оставить за спиной крестражи и ответственность. В этом мире он был просто Гарри Поттером, сыном своих родителей, братом Чарльза и Роуз, крестником Сириуса. Наверное, в этом мире не было войны, не было Волан-де-Морта.

Сириус, стоящий рядом, снова лёгким жестом подтолкнул его к ёлке. Его глаза были полны тепла, и в них не было и тени войны. Это было настолько неправдоподобно, что, казалось, он просто застыл в каком-то сне, где не было ни боли, ни страха, ни потерь. 

Гарри молча взглянул на Сириуса, его сердце тянулось к этой мечте, но в то же время что-то внутри него говорило, что это место не могло быть его домом. Его дом был там, в том мире, где каждый день для него был битвой, но в то же время — и жизнью.

Он позволил Чарльзу и Роуз увлечь себя к ёлке. Они показывали свои украшения, с восторгом рассказывая, как именно они сделали гирлянду из бумаги и какие игрушки выбрали. Они, казалось, просто не замечали его состояния, а Гарри не мог отделаться от мысли, что он должен быть не здесь. 

— Гарри, ты мне расскажешь ещё раз, как украшают Хогвартс к Рождеству? — спросила Роуз, её глаза сияли. — Мама и папа часто рассказывают о том, как это здорово!

— Ты могла спросить и у меня! — разумно возразил Чарльз, передавая Гарри коробку с оставшимися ёлочными игрушками и показывая, где бы он хотел их повесить. 

— Но мне нравится, как Гарри рассказывает! 

Гарри с трудом кивнул, ему было сложно сосредоточиться на их словах. Он пытался осмыслить происходящее, но в его голове царил хаос. Слишком многое было неправдоподобным: слишком идеально, слишком... нормально, а он уже давно уяснил, что в его жизни не может быть ничего нормального. Это не могло быть реальностью. Происходящее казалось ему слишком прекрасным, чтобы быть правдой.

В этот момент он заметил в коробке маленький стеклянный шар в форме сердца. Его взгляд зацепился за него. Он нерешительно взял игрушку, чувствуя, как стекло холодит пальцы, и поднёс ближе к лицу. На ней был он с родителями. Это была та самая игрушка, которую он держал в руках в другой реальности, в момент, когда всё началось — когда он открыл подарок, и мир изменился. 

— Мы сделали этот шар для тебя, Гарри! — воскликнул Чарльз, увидев игрушку у него в руках. — Сириус нам немного помог. С Рождеством, Гарри!

На мгновение мир снова вокруг него расплылся, и он ощутил, как комок в горле становится всё тяжелее. Это было слишком реальным. Слишком похожим на то, о чём мечтал маленький Гарри, смотря через щель, как Дурсли праздную Рождество.

Он прижал игрушку к груди, чувствуя, как воспоминания о своём настоящем мире начинают медленно расплываться, а его голова всё больше погружается в этот уютный, идеальный мир. Но в его сердце ширилась пустота — он не мог остаться.

— Я... — Гарри начал говорить, но слова застряли в горле. Словно сам мир не позволял ему сказать то, что он должен был сказать. Он не мог остаться здесь. Он не мог забыть про тех, кто ждал его в другом мире. — Мне нужно... вернуться, — едва выдохнул он. — Я не могу остаться. Простите.

— Гарри, — мягко сказал Сириус, подходя ближе.

— Но я бы так хотел остаться, — прошептал Гарри, и его голос едва не сорвался. — Этот мир... он идеален. По правде, он слишком хорош, чтобы быть правдой.

Гарри поднял голову и посмотрел на Сириуса, на Джеймса, на Лили, на своих младших братьев и сестёр. И наконец понял: он не может оставить их, но и не может остаться здесь. Он должен вернуться. Даже если это означало оставить этот мир, который он всегда хотел.

В его руках всё ещё была игрушка. Он сжал её, ощущая, как её стекло холодит пальцы. Но в его груди нарастала решимость. Это был его мир, его ответственность.

Он закрыл глаза, и, когда открыл их снова, он уже не стоял в доме. Он был снова в лесу, рядом с палаткой. Снег продолжал падать, скрывая все следы, оставленные им. Пальцы Гарри сжались на игрушке, которая теперь была в его руках. Его дыхание было прерывистым, а мысли путались. Он огляделся, но вокруг не было ни дома, ни радостных лиц. Только лес, темнота и холод.

Гарри знал, что это видение (или чем бы это ни было) слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но тогда, почему он сейчас давился слезами, держа эту ёлочную игрушку в руках? Почему это видение, этот мир был настолько реальным?

В голове было мутно, как в тумане. Но он знал одно — ему нужно было вернуться. Вернуться к своему миру, к своим друзьям, к своим обязанностям. Он не мог остаться там. Этот мир был не его. Но он знал, что никогда его не забудет.