Лили всегда чувствовала, что она другая. Когда проснулась её магия, она подумала: «Вот оно! То, что делает меня такой другой». Но оказалась неправа.

Магия объяснила многое, но не всё. Даже среди волшебников она порой чувствовала себя чужой. 

В детстве Петуния говорила, что её подменили, когда она была младенцем. Говорила насмешливо, чтобы задеть, но мама всегда одёргивала её. Лили смеялась, пока не заметила, как мама иногда смотрит на неё — чуть настороженно, чуть виновато, как на что-то чужое в её вылизанном до блеска доме. Лили тогда не придала этому значения. Но с каждым годом ей становилось всё труднее быть «Лили Эванс».

Она любила ходить босиком по мокрой траве, чувствовать движение земли под ступнями. Любила, когда дождь хлестал по стеклу, и слышала в ветре музыку, которую никто другой не различал. Оставшись одна, она шла к озеру и долго смотрела на своё отражение. Иногда ей чудилось, что в глубине виднеется другое лицо — с теми же глазами, но чуть более древними.

Погружение в магический мир, учёба в Хогвартсе и война ненадолго заставили её забыть о своей инаковости, но беременность напомнила. Иногда ночью, лежа рядом с Джеймсом, она чувствовала, как внутри неё шевелится не только её ребёнок, но и что-то древнее. Воздух в комнате густел, а где-то за окном, прикрытым занавеской, слышался тихий перезвон колокольчиков, словно смех крошек-фей. 

В ночь перед рождением своего сына, во сне, она увидела себя уходящую в холмы. 

Под ногами колыхалась трава, звёзды зажигались и гасли одна за другой, и лунный свет серебрил всё вокруг. Маленькие крошки-феи, совсем такие, как представлялись ей, порхали с цветка на цветок, звеня тонкими голосами и приветствуя её. Рядом паслась пара единорогов: грозный самец и беременная самка со вздувшимся животом — казалось, она вот-вот родит. 

Лили остановилась, чувствуя, как ветер ласково касается её лица, как в груди разливается странное спокойствие. В воздухе звучала тихая, почти неразличимая мелодия. Ей казалось, что она вернулась домой. 

Лили шагала всё дальше, к подножию холмов. Туман стлался над землёй, серебрился и клубился, как дыхание живого существа. В нём слышались голоса — зов, от которого сердце сжималось и успокаивалось одновременно.

На склоне стояла женщина. Плащ её был соткан из росы и лунного света, а волосы отливали медью, как у самой Лили. Вокруг кружились болотные огоньки — низшие фэйри.

— Ты долго отсутствовала, дитя моё, — сказала женщина, и голос её напоминал журчание ручья. Что-то внутри шептало «мама!»  — Мы думали, ты забыла тропу.

— Я не помнила, — ответила Лили, но её слова утонули в шелесте трав. — Здесь… так спокойно. 

Женщина улыбнулась мягкой, материнской улыбкой.

— Потому что здесь — твой дом. Твой ребёнок — наполовину наш, наполовину их. Через него ты оставишь след и там, и здесь.

Ветер поднялся, разметал её волосы, и звёзды дрогнули над головой. Вдали протянулась дорога, уводящая под землю, под холм — в покой.

— Ещё не сейчас, — прошептала ласково женщина, протягивая к Лили руки. — Когда двери между мирами откроются, ты вернёшься. Я буду ждать тебя, дитя.

Лили кивнула. Её губы шевельнулись, будто она хотела поблагодарить, но звуки уже заглушали всё вокруг: звонкий смех, перезвон крыльев, шорох трав и пение звёзд. 

Она проснулась на рассвете, зная, что сегодня родится её Гарри. Зная, что её человеческий миг подходит к концу. 

Лили погладила большой живот, который не давал ей спать на спине. Рядом тихо, знакомо дышал Джеймс. На мгновение ей захотелось продлить этот момент, растянуть его навечно, но понимала, что это не в её силах. Через открытое окно всё ещё доносился едва слышный перезвон — тот же, что звучал во сне. 

Лили лежала, глядя в сереющее небо, и почему-то знала: скоро она снова услышит эту мелодию. Её звали Холмы. 

|«Те, кого подменили, всегда слышат зов холмов, и однажды отвечают на него»

— из ирландских поверий о фэйри