Преодолевая Бурю. Глава 4. Первый удар.
Ночь озарилась ярким пламенем.
Оказывается, корабли горят удивительно хорошо — стоит лишь полыхнуть снастям, парусам да пропитанным смолой канатам. Глядя, как мои рыбаки торопливо грузят свой нехитрый скарб на три уцелевших судна, я вдруг осознал одну простую вещь: я совершенно не подумал о том, как сам буду возвращаться в Штормовой Предел.
Дым от горящих кораблей перебивал смрад убитых и умирающих. О таком в книгах не пишут. Ни в романах, ни в воспоминаниях старых солдат не рассказывают, что перед смертью люди нередко пачкают штаны. Эта невыносимая вонь смешивается с запахом крови и дыма.
Впрочем, поддаваться тошноте было некогда. Нас отделяли считаные минуты от того мига, когда на берег хлынет огромное войско южан. Захват трёх кораблей обошёлся нам в двенадцать человек — мы вырезали экипажи прямо во сне и подожгли оставшуюся дюжину судов. Рыбаки уже помогали моим рыцарям подняться на палубы, пока старые морские волки, когда-то служившие в королевском флоте, срывали голоса, готовя корабли к отплытию.
Ломас Эстермонт стоял рядом и молча наблюдал за этой суматохой.
— Ты справишься, племянник?
Ломас Эстермонт отдал морю пол жизни. Сначала мальчишкой учился ходить под парусом, а после стал одним из лучших капитанов дедушки Эстермонта. Теперь именно ему предстояло вести корабли. Мне же следовало остаться. Станнису — следовало остаться.
В минуты сильнейшего напряжения разум цепляется за самые нелепые мысли. Мне вдруг захотелось спросить, сможет ли он писать мне из Браавоса. И лишь мгновение спустя я поймал себя на том, что Ломас вовсе не собирался в Браавос.
Ломас заберёт захваченные корабли и возьмёт курс на Дождливый Лес. Там замки знаменосцев, сохранивших верность Штормовому Пределу, пока ещё не были стянуты в кольцо осады. Лес укрывал своих хозяев лучше любой крепости: настолько густой и непроглядный, что ни один полководец в здравом уме не рискнёт вести туда большое войско. Слишком легко потерять людей, когда из-за любого дерева может прилететь стрела, выпущенная крестьянином с охотничьим луком.
Дяде Ломасу предстояло собрать остатки сил местных лордов и восстановить снабжение Штормового Предела. Тонкая, почти призрачная ниточка надежды, но другой у нас не было. Я должен был верить, что он справится. Если ему удастся поднять Дождливый Лес, вернуть Эстермонт, а затем и Тарт, чаша весов склонится в нашу сторону. В конце концов всё сводилось к одному: мне оставалось довериться ему. Довериться человеку и поверить, что он исполнит свой долг.
От одной лишь мысли, что он предаст нас становилось плохо.
— Да, — ответил Станнис моим ртом.
Меня не покидало ощущение, будто собственное тело больше мне не принадлежит. Словно кто-то невидимый вселился в него и теперь двигал мной, как куклой, а мои губы лишь повторяли чужую волю. Язык будто потяжелел и едва ворочался.
— Я не могу оставить Штормовой Предел, — произнёс Станнис. — Значит, дядя, ты должен поднять на войну все Штормовые Земли. Каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребёнка. Выбивайте захватчиков из каждого замка, шаг за шагом. Забирайте их хитростью, предательством, подкупом. Не важно. Эта война должна закончиться лишь тогда, когда на нашей земле не останется ни одного захватчика. A я буду удерживать Штормовой Предел.
— Жестоко, племянник, — отозвался Ломас. В темноте его глаза едва различались. Станнис не знал, о чём думает дядя в данный момент.
— Чтобы победить, я обязан быть жестоким.
Это сказал не я. Не я резал людей в темноте. Не я...
Я. Это я всадил кинжал в человека. Я вырезал остальных, пока они спали.
Нет. Это сделал Станнис.
Но я и есть Станнис.
К горлу подкатила тошнота. Желудок болезненно свело, будто внутренности скрутили в тугой узел. Только времени на слабость не осталось.
— Смотри сам не захлебнись от своей жестокости, племянник, — бросил дядя Ломас.
Вдоль всего берега пылали корабли. От объятых пламенем корпусов катились волны жара, поднимаясь всё выше, к самому небу. Сквозь треск огня уже пробивался другой звук — тяжёлый, нарастающий гул. Враг собирался хлынуть вниз с утёса, прижать нас к морю и перебить.
Но эта ночь ничего не решала. Война вновь придёт за нами, и будет возвращаться снова и снова, пока Станнис Баратеон не падёт, а его народ не окажется разбит и рассеян по всем Семи Королевствам. Поля останутся пустыми — некому будет взяться за плуг. Их станут засевать вдовы, если прежде не погибнут в дороге или не окажутся в борделях, продавая себя за ломоть хлеба.
Если только я этого не остановлю. Если сумею победить.
Корабли со скрипом опустились на воду, рассекая солёные брызги и тяжело постанывая под натиском волн после долгого трения о песок. С самого дальнего судна — того, что оказалось ближе всех к пылающему аду, — за борт вышвырнули тело бывшего матроса.
— Тебе пора уходить, пока на кораблях или на берегу не подняли тревогу, — отрезал я.
Это тоже сыграло нам на руку. Держать плотную морскую блокаду парусникам невероятно трудно. Выстроить корабли в ровный строй — целое искусство, зависящее от чутья капитанов и слаженности гребцов, которым приходится чувствовать соседние суда практически инстинктивно. Поднять же паруса они не решались: ветер мгновенно сорвал бы строй и унёс корабли на многие лиги от нужной позиции.
Неужели боги — или сам Господь — действительно замышляют нечто? Раз за разом удача становилась на мою сторону, словно кто-то невидимый подкладывал мне выигрышные карты и незаметно склонял чашу весов. Или всё объяснялось куда проще? Может быть, эта ночь и впрямь оказалась темнее, чем бывает в это время года.
В моей голове роился миллион вопросов, но ни на один из них не находилось ответа. Зато я твердо знал одно: от решений Станниса зависят люди. Его любят. Для кого-то он брат, для кого-то внук, племянник или двоюродный брат. И потому я не имел права оступиться.
Дело было даже не в страхе. Моё поражение означало бы не только мою смерть и не только гибель Станниса. Оно растоптало бы всё, что было ему дорого. Всех, кого он любил.
Можно ли назвать убийство преступлением, если оно совершается ради высшей цели? Когда корабли запылали ещё ярче, а Ломас Эстермонт хлопнул меня по плечу, ответ вдруг стал очевиден. Я обязан был это сделать. Ради своего народа, ради людей Станниса.
— Да даруют тебе боги силу и мудрость, племянник. Силу, мудрость, мужество и хитрость. Я буду молиться за тебя в септе.
— И тебе того же, дядя, — ответил я. — Я тоже буду молиться за тебя.
Больше Ломас ничего не сказал. Он развернулся и бросился к последнему кораблю, где уже опускали мачту, чтобы её силуэт не выдал нас на горизонте. А я остался один посреди пылающего берега.
До меня доносились крики людей — и с уходивших в море кораблей, и сверху, с утёса. Несколько мгновений я стоял там, прислушиваясь в приближающийся шум, но вскоре бросился в море.
Пловец из меня всегда был посредственный. Зато Станнис плавал превосходно — море закаляло тело, без которого рыцарю не выстоять ни в бою, ни в жизни. Я упрямо грёб против разбушевавшихся волн, держа курс к пещере под замком, и молился лишь об одном — не пропустить её в непроглядной темноте.
Каждая волна била так, будто пыталась содрать с меня кожу. Я до хруста стискивал челюсти — иначе давно бы откусил себе язык. Море не просто обжигало холодом. Оно медленно, методично проникало внутрь, вытесняя из тела последние остатки тепла. Я греб. Греб. Греб. Но впереди по-прежнему вздымались лишь зубцы скал, и среди них никак не удавалось найти узкий проход, обещавший спасение. Когда пальцы на руках и ногах окончательно перестали слушаться, вместе с теплом начала угасать и надежда.
Неужели ради этого я лишал людей жизни? Чтобы умереть здесь — в одиночестве, захлёбываясь ледяной водой, пока море будет разбивать мои кости о скалы родного дома Станниса Баратеона?
Я перестал грести и сопротивляться. Волны тотчас подхватили меня и понесли прочь. Холод словно отступил, уступая место вязкому оцепенению. Ещё немного — и море примет меня окончательно. Как же я устал...
«Плыви, Станнис. Плыви, родной мой.»
Я поднял голову и увидел Её.
Прямо на волнах стояла женщина — бледная, тонкая, гибкая, словно молодая ива. Мокрые волосы тяжёлыми прядями облепили лицо и плечи. Простое льняное платье, насквозь пропитанное водой, спадало почти до самых ступней.
Мне захотелось рассмеяться и заплакать одновременно. Вот и всё. Значит, я умер, и меня ведут на суд, который мне уготован.
Что ж... по крайней мере, смерть оказалась прекрасна. Странное утешение, но даже сейчас я ещё способен был любоваться женской красотой, пока волны мотали меня из стороны в сторону.
«Плыви, чужеземец из далёких краев. Плыви. Станнис должен жить».
Её слова звучали спокойно, но в этой спокойной властности было невозможно усомниться. Они стали той последней надеждой, за которую я сумел ухватиться. Станнис умел плавать, значит и я смогу.
Я выплюнул горько-солёную воду и со всхлипом втянул воздух. Морозный ночной ветер полоснул по лёгким, заставляя дышать чаще и глубже. Откуда-то из самых потаённых уголков тела пришли последние силы. Их хватило лишь на то, чтобы удержаться на поверхности, отчаянно молотя руками и не позволяя волнам снова накрыть меня с головой.
«Я устал», — хотел я прошептать женщине, но она шагнула по воде, опустилась рядом на колени и кончиками пальцев коснулась моей щеки.
«Знаю, но тебе не суждено сгинуть в холодном море. Плыви, милый. Плыви ради жизни».
И я поплыл. Она поднялась и неторопливо двинулась вперед. Кем бы ни была эта женщина, чем бы ни являлась, она указывала мне путь. Манила за собой. Наверное, ей ничего не стоило завести меня прямо на острые рифы или увлечь в морскую бездну, где ждали акулы. Но почему-то я не сомневался, что она ведёт меня домой.
Я не знаю сколько продолжалась эта борьба с морем и ветром. Желание перестать сопротивляться, позволить воде утащить себя на дно никуда не исчезло. Оно лишь перестало быть главным.
Если Станнис умрёт здесь, Мейс Тирелл сполна возьмёт за сожжённый флот. Свой счёт он предъявит двум Баратеонам, оставшимся в Штормовом Пределе.
Я не мог этого запустить.
И я грёб, захлёбываясь солёной водой и выплёвывая её обратно. К слову, если вы вдруг не знали, рыбы гадят прямо в море. Искренне не советую глотать эту дрянь в сколько-нибудь заметных количествах.
В какой-то момент руки налились свинцом, а в душе окончательно поселилась уверенность, что Господь отвернулся от меня и я остался один во всём мире.
И вдруг чьи-то сильные руки выдернули меня из воды и потащили вверх.
На короткое мгновение я повис в воздухе, а затем меня осторожно уложили на деревянный настил — единственный пирс Штормового Предела. Меня перевернули на бок, и расплывчатые силуэты над головой начали обретать чёткие контуры: двоюродный дед Харберт, мейстер Крессен, слуги и бабушка.
Я перекатился на живот и попытался подняться на четвереньки, но не получилось
Желудок будто взбунтовался. Меня вывернуло так, что на глазах выступили слёзы. Казалось, это продолжалось целую вечность, хотя на деле прошло всего несколько минут. Наконец силы окончательно оставили меня, и я безвольно рухнул набок, позволяя перевернуть себя на спину.
— Всё из себя выблевал? — спросил Харберт грубовато, но без злобы. — И правильно. Дерьму лучше быть снаружи, чем внутри. Я всегда так говорю. Ха! Ты показал этим надушенным рыцарям, почему люди до сих пор боятся Штормовых лордов. Молодец, парень, отлично сработано.
Бабушка опустилась рядом со мной на колени и протянула глиняную кружку с вином. Поддерживая меня за плечи, она помогла приподняться и сделать первый глоток.
Горячее, пряное вино обожгло горло. На языке распустились корица, мускатный орех и ещё какие-то знакомые с детства пряности. Тепло начало медленно растекаться по груди.
Мне хотелось сгореть от стыда — со мной возились, словно с ребёнком, — но усталость была настолько сильной, что я не мог даже возразить. Руки и ноги не просто отяжелели — они практически перестали меня слушаться.
— Это был отважный поступок, Станнис, — тихо произнесла бабушка. — Сегодня ты поступил как истинный рыцарь. Я так горжусь тобой, милый.
Несмотря на пронизывающий холод, общую усталость и неловкость, я почувствовал, как лицо предательски вспыхнуло. Не зная куда девать глаза, я опустил голову, едва не уткнувшись носом в грудь.
— Помогите... помогите мне подняться... и надеть доспехи, — с трудом выговорил я между глотками.
С каждым глотком горячего вина и каждой секундой, проведённой на твёрдой земле, тепло понемногу возвращалось в онемевшее тело.
Мне не хотелось подниматься наверх. Не хотелось снова облачаться в тяжёлые доспехи и становиться на стену, отбивая натиск сотен уроженцев Простора. От одной этой мысли внутри всё сжималось. Я был избит, выжат досуха и почти не чувствовал собственных пальцев.
— Мы уже отбили их атаки, — ответил Харберт, также присаживаясь рядом. — Ты сделал своё дело этой ночью. Теперь пришёл наш черёд.
Я лишь невнятно промычал что-то в ответ. На слова не осталось ни сил, ни желания.
Рейль ласково погладила меня по щеке, а затем принялась медленно растирать затёкшую спину.
— Посиди ещё немного. Мы уже подумали, что море забрало тебя.
Я снова ограничился невразумительным бурчанием. Не хотелось рассказывать, насколько близко оказался к смерти. Ни о женщине, возникшей посреди бушующего моря и указавшей путь к пещере. Ни о том, что это существо каким-то образом знало правду — я не Станнис.
Но вместе с тем я ощутил дикую радость оттого, что не придётся сразу бросаться в новый бой, и что важнее всего, я вообще остался жив.
Харберт вместе со слугами, Джеком и Джоффом, стащили с меня промокшую насквозь одежду. Сапоги я потерял где-то в море, и теперь шевелил побелевшими от холода пальцами ног, подставляя их теплу жаровен. Потом меня закутали сразу в два толстых шерстяных одеяла. В полумраке пещеры глаза бабушки казались глубокими тёмными провалами.
— Пойдём наверх, — мягко произнесла принцесса Рейль Таргариен. — Тебе нужно отдохнуть.
Я и сам уже не понимал, что мне нужно. Но мысль о кровати Станниса манила сильнее любого соблазна. Набитая гусиным пухом, она обещала неземной комфорт. Наверняка меня посадят у самого камина, согреют, накормят, укроют. Странно, но именно этого мне сейчас хотелось меньше всего. Мир вокруг словно стал холоднее.
Я убивал людей. Люди умирали из-за меня. Во имя меня. Во имя Станниса Баратеона. Я сам не понимал чего хочу, но уж точно не того, чтобы меня жалели и обращались как с ребёнком.
Я — мужчина. И я, как бы жестоко это ни звучало, сделал работу мужчины в этом жестоком беспощадном мире.
В одном я был уверен наверняка: я хочу стать лучше.
И я стану лучше.
In bundle
преодолевая бурю
станнис
Likurg
Много слов и саморефлексии, мало показанного дела (большая часть оказалась за кадром).
Aug 01 14:11 
1
Lannister666
Likurg, В шоке гг, сами понимаете))) След глава будет по Мейгору, но она большая, но надеюсь управлюсь, ведь будет воскресенье





Aug 01 16:17 
2