Комнату Эймонда наполнял звук царапанья угля по пергаменту. Юный принц склонился над своим столом, сосредоточенно нахмурив брови и едва касаясь языком верхней губы — привычка, выдававшая его полное погружение в работу. Перед ним в беспорядке лежали полдюжины листов пергамента: наброски странного приспособления, которое на первый взгляд напоминало седло, но предназначенного явно не для лошади. Каждая линия была вычерчена с тщательностью, очерчивая сложную упряжь, опоры и крепления, а угловатые отметины похожие на когти, наводили на мысль о чем-то массивном и грозном — возможно, о драконе, хотя Эймонд пока не решался озвучить эту идею даже вслух. Сторонний наблюдатель мог бы счесть эти рисунки плодом одержимости: безумным бредом юноши, чьи интересы выходили далеко за рамки обычных забав принцев.

Эймонд едва замечал хаос вокруг себя: комнату, словно опустошённую штормом. Обрывки пергамента валялись на полу, обвиваясь вокруг ножек стула, как опавшие осенние листья в саду. У кровати слабо тлела маленькая жаровня, распространяя скудное тепло в воздухе, всё ещё пропитанном запахом расплавленного воска от свечей и жжёного дерева. За окном узкая полоска солнечного света с трудом пробивалась сквозь плотную пелену облаков, окрашивая пол в бледные оттенки серого и отбрасывая длинные тени от мебели. Эймонд провёл угольной палочкой по бумаге, описывая плотную дугу, и на миг представил, как его изобретение оживает: хитроумная конструкция, способная укротить небо. Его разум был полностью поглощён этим тонким балансом между дерзкой мечтой и практическим дизайном, где каждая деталь — от ремней до креплений — должна была выдержать немыслимую силу.

Резкий стук в дверь вырвал его из размышлений. Уголь выскользнул из пальцев, оставив чёрное пятно на краю пергамента. Эймонд моргнул, его неестественно яркие, фиолетовые глаза  привыкали к внезапному возвращению в реальность. Он пробормотал тихое проклятие, окидывая взглядом комнату, и только собрался встать, как дверь со скрипом отворилась. В проёме появилась молодая женщина с платком, туго обмотанным вокруг головы, скрывавшим её каштановые волосы. Это была Эллин, служанка, которая давно привыкла к причудам принца и относилась к нему с непринуждённой фамильярностью, граничащей с сестринской заботой. Её лицо, с мягкими чертами и тёплыми карими глазами, расплылось в улыбке, когда она встретилась с ним взглядом.

— Принц Эймонд, — сказала она тёплым, мелодичным голосом, в котором сквозила нотка лукавства, — ваша мать послала меня за вами. Вы же не забыли какой сегодня день?

Эймонд откинулся на спинку стула, и напряжение в плечах постепенно спало. Он потянулся, поморщившись от лёгкой боли в спине — результат долгих часов проведённых в одной позе, — и вздохнул, окидывая взглядом беспорядок.

— Заседание Малого совета, — ответил он с покорным вздохом.

— Конечно. Неужели я мог забыть?

Эллин кивнула и сделала шаг в комнату, её взгляд скользнул по разбросанным бумагам и инструментам. Губы изогнулись в полуулыбке — она видела это не раз и знала, что за хаосом скрывается острый ум принца.

— Похоже, вы были очень заняты, мой принц.

Эймонд нахмурился, но в его тоне не было раздражения — скорее, привычная ирония.

— Видимо, недостаточно, раз меня всё равно беспокоят. Поможешь прибраться?

Эллин рассмеялась тихим, звонким смехом, похожим на перезвон хрусталя. Она подошла к столу и, не задавая лишних вопросов, начала собирать обрывки пергамента и инструменты. В её движениях сквозила лёгкость и отработанный ритм: ловкие пальцы перебирали пару кронциркулей, несколько кусочков кожи для моделей, тонкую стеклянную линзу для точных измерений, аккуратно откладывая их в сторону. Она что-то напевала себе под нос. Принц взглянул на неё, и тень улыбки промелькнула на губах, смягчая обычно суровое выражение лица. Он ничего не сказал, вместо этого сосредоточившись на себе: зачесал назад распущенные серебристые волосы, типичные для валирийца, и разгладил складки на тунике, где ткань сбилась от долгого сидения.

— Вы действительно идёте сегодня на Совет? — спросила Эллин, продолжая уборку. В её тоне слышалась нотка любопытства, смешанного с лёгким поддразниванием — она знала, как Эймонд относится к придворным обязанностям. — Виночерпий — неплохая должность для начала, не так ли?

— Вполне, — сухо отозвался Эймонд, закатывая глаза. Увидев её насмешливый взгляд, он смягчился. — Моя мать считает, что это необходимо. «Наконец-то найти применение твоему уму», как она говорит. Я должен учиться и наблюдать. Это шанс понять, как работает двор: интриги, союзы, всё, что происходит за закрытыми дверями.

— Вы тоже так думаете? — Эллин собрала последние разбросанные страницы, сложила их в аккуратную стопку и посмотрела на него. Её выражение лица было открытым, как летнее небо над Королевской Гаванью, без тени осуждения — она всегда умела слушать, не навязывая своего мнения.

Эймонд помолчал, обдумывая вопрос. На мгновение его взгляд вернулся к наброскам на столе: к смутному видению будущего. Он покачал головой, но решимость в глазах не угасла.

— Будет так, как я решу, Эллин, — твёрдо произнёс он. Затем добавил более мягко, смягчая тон: — Но лучше не заставлять Совет ждать. Мать и так будет недовольна, если я опоздаю.

Эллин улыбнулась, кивнув в знак согласия, и они вместе быстро завершили уборку: Эймонд убрал инструменты в ящик стола, а она стряхнула пыль с пергаментов. Когда комната приобрела более приличный вид, Эллин подошла ближе и поправила воротник его камзола, пальцами коснувшись серебряной вышивки с драконьими мотивами.

— Ну вот, — сказала она, и её глаза потеплели от искренней заботы. — Теперь вы выглядите как настоящий принц.

Эймонд бросил на неё оценивающий взгляд, но почти сразу смягчился — в их отношениях не было места для формальностей, она была одной из немногих, кто видел его не только как принца, но и как человека. Он кивнул в знак благодарности — жест был лёгким, но искренним. Шагнув к двери, он на мгновение задержался, оглянувшись на стол с незаконченными эскизами. Они сулили столько возможностей — свободу, силу, контроль над судьбой. Затем он тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Позже у него будет время вернуться к ним, когда придворные обязанности не будут висеть над ним.

А сейчас его ждали другие дела: Малый совет, мать и первые шаги в политике.

***

Эймонд прошёл через массивные резные двери в зал Малого совета, сапоги из мягкой кожи едва слышно ступали по холодному полу, отполированному бесчисленными шагами придворных. Комната была просторной и гулкой, с высокими сводчатыми потолками, где эхо могло усилить даже шёпот. Стены укрывали тяжёлые гобелены, но они едва согревали воздух, пропитанный холодом древнего камня.

Слабый свет от очага в дальнем конце зала мерцал, отбрасывая танцующие тени, а на дальней стене гордо реял чёрно-красный стяг с трёхглавым драконом. Эймонд на миг замер у порога, оглядывая собравшихся. Воздух был тяжёлым, застоявшимся, с примесью запаха свежих чернил, пожелтевшего пергамента, старого дерева.

Он осторожно подошёл к своему месту в конце стола, держа в руках медную бутыль с вином — тяжелую, украшенную гравировкой в виде переплетающихся драконьих хвостов. Взгляды присутствующих на мгновение обратились к нему, пронизывая как иглы. В первую очередь — взгляд Рейниры: её острые фиолетовые глаза впились в него с нескрываемым презрением. Её губы искривились, а брови сдвинулись; она откинулась в кресле с королевской осанкой, но с едва сдерживаемой яростью.

— Почему он здесь? — спросила она спокойным тоном, в котором сквозили нотки презрения, словно она говорила о нежеланном слуге. — Малый совет не место для детей, особенно для тех, кто ещё не доказал свою ценность.

Эймонд проигнорировал её, опустив глаза и сосредоточившись на кубках перед собой. Он чувствовал её жгучий взгляд, но не дал себе отреагировать, вместо этого аккуратно наливая вино в ближайший кубок. С другой стороны стола королева Алисента подняла голову от свитка, который она просматривала, и изумрудные глаза слегка сузились, когда она взглянула на принцессу.

— Должность виночерпия была свободна, — парировала она, её голос был медовым от вежливости, но твёрдым, каждое слово обдуманным, как будто она разговаривала с упрямым ребёнком. — И разве найдётся кандидат лучше Эймонда? Он всегда был самым прилежным и рассудительным из принцев. Пусть понаблюдает за делами королевства — это ему только на пользу.

Ноздри Рейниры расширились, а глаза сузились до щёлочек. Слова готовы были сорваться с её языка — Эймонд видел это по тому, как она сжала кулак под столом, — но прежде чем она успела продолжить, король Визерис устало поднял руку. Его пальцы, покрытые пятнами возраста и болезни, слегка дрожали, а голос скрипел.

 — Это было моё решение, Рейнира, — промолвил он, встретившись с ней взглядом, хотя в его выцветших фиолетовых глазах не было былого огня, только усталость и тень былой воли. — Эймонд здесь с моего позволения. Дальнейших споров не будет. Мы собрались ради дел королевства, а не для семейных склок.

На мгновение в покоях повисла напряжённая тишина, тяжёлая, как воздух перед грозой. Затем Рейнира склонила голову в формальном поклоне, не отрывая взгляда от Алисенты, и Эймонд почувствовал, как тяжесть её недовольства легла ему на плечи. Он понимал: это ещё не конец, лишь передышка в их вечной войне.

Заседание совета продолжилось. Голоса лордов слились в приглушённый гул, который нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц. Первым подал голос лорд Лиман Бисбери, мастер над монетой; старик говорил, и его голос прерывался от волнения, пока он докладывал о последних стычках на Речных землях — о том, как Бракены и Блэквуды продолжают резать друг друга, как обезумевшие псы, из-за клочка земли и давних обид.

 — Кровь льётся рекой, ваше величество, — воскликнул он, разводя рука. — Если не вмешаться, противостояние разгорится в пожар, что перекинется на весь Трезубец.

Лорд Лионель Стронг, Десница короля, кивнул с невозмутимой серьёзностью.

 — Предлагаю направить королевского посланника для заключения мира, — заявил он. — Сир Гаррольд, вы могли бы взять это на себя?

Краем глаза Эймонд заметил, как сир Гаррольд Вестерлинг, лорд-командующий Королевской гвардией, покорно кивнул, устало принимая очередную неблагодарную обязанность.

Рука Эймонда не дрогнула, когда он наливал вино лорду Джасперу Уайлду, мастеру над законами. Взгляд принца скользнул по жёсткому лицу мужчины — сжатый рот, грозно сдвинутые брови. Тот слушал не двигаясь, в то время как сир Тиланд Ланнистер, мастер над кораблями, с язвительной усмешкой в голосе обрисовывал ситуацию на Ступенях.

— Триархия опять за своё, — произнёс Тиланд, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. — Пираты плодятся как крысы и угрожают нашим торговым путям. Пора выслать флот и напомнить им, каково это — гореть в драконьем огне.

Эймонд продолжал молча слушать, подливая вина Великому мейстеру Орвилю, который наклонился вперёд озабоченно хмурясь.

— Дорнийский союз может стать для нас серьёзной проблемой, — размышлял вслух Орвиль, его тихий голос был полон проницательности. — Нам следует действовать осмотрительно. Дорнийцы злопамятны, как скорпионы.

Эймонд, оставаясь почти невидимым в своей роли, наблюдал, как совет обсуждает каждую деталь. Его ум впитывал всё — жесты, интонации, скрытые мотивы. Алисента говорила мало, но тщательно подбирала слова, её реплики были точны и всегда к месту. Рейнира же говорила ещё меньше, и те немногие слова, что она произносила, неизменно противоречили доводам королевы. Эймонд видел, сколь тяжко давалось это матери: её плечи напрягались, а пальцы сжимали край свитка.

По мере продолжения обсуждения графин с вином становился всё легче, а темы разговора плавно перетекали от угроз Триархии к финансированию важной стройки к северу от Королевской Гавани. Лорд Бисбери монотонно бубнил, а Тиланд откинулся на спинку кресла с насмешливой улыбкой. Эймонд знал эту улыбку — знал, что это лишь маска, представление для совета, за которым скрывался расчётливый ум Ланнистера, вечно ищущего выгоду для Утёса Кастерли.

Собрание подошло к концу. Лорды поднялись, их голоса понизились до приглушённых шепотов, пока они обменивались приватными репликами. Эймонд встретился взглядом с матерью. Она подошла к нему и мягко положила руку на плечо — это тёплое, успокаивающее прикосновение вернуло его в настоящий момент.

— Ты хорошо справился, — прошептала она, почти не шевеля губами. Её улыбка была слабой, но в зелёных глазах светилась гордость, смешанная с заботой. — Ты был незаметен, но внимателен. А теперь иди к брату во двор. Твой отец слаб — я должна быть с ним.

Эймонд кивнул, хотя по его лицу промелькнула тень раздражения, которую он тут же скрыл. Ему не хотелось скрещивать мечи с Эйгоном сегодня, особенно когда его разум был переполнен услышанным, а в мыслях уже зрели планы связанные с набросками. Однако взгляд матери не допускал возражений, и он склонил голову в знак согласия, зная, что спорить бесполезно.

Он покинул зал совета размеренным шагом, а разум уже анализировал услышанное и увиденное: неодобрение Рейниры, словно яд в вине; насмешливый тон Тиланда, прикрывающий его амбиции; осторожную мудрость лорда Лионеля, балансирующую на грани лояльности. Он запомнил всё — каждое пренебрежительное слово, каждую интригу, каждое решение, принятое ради личной выгоды, а не блага королевства. Эти уроки были ценнее любого клинка.

Снаружи перед ним простирались коридоры Красного Замка, а где-то за ними слабо отдавался лязг стали о сталь — эхо с тренировочного двора. Эйгон должен был быть там, и Эймонд уже представлял себе ленивую ухмылку своего старшего брата, то, как небрежно он размахивает мечом, предпочитая вино и женщин настоящим вызовам. При этой мысли у него вырвался усталый вздох — ещё одна обязанность, но, возможно, шанс выпустить пар перед возвращением к своим чертежам.

***

Ранним утром во внутреннем дворе Красного Замка царила привычная суета тренировок, наполненная лязгом стали, отрывистыми приказами рыцарей и случайным смехом конюхов, разгоняющим утренний туман. Солнце только-только пробивалось сквозь зубчатые стены, отбрасывая длинные тени на мощёный камень, где слуги сновали с вёдрами воды и свежей соломой для манекенов. Эймонд стоял в стороне, прищурившись от ярких бликов, и наблюдал за своим братом Эйгоном, который неуклюже сражался с сиром Арриком Каргиллом — одним из близнецов Королевской гвардии. Эйгон, с растрёпанными серебристыми волосами и румянцем на щеках, парировал удары лениво, словно это была забава, а не подготовка к будущим битвам. Раздался его смех — беззаботный и безразличный, эхом отразившийся от стен, как будто он не чувствовал тяжести, давящей на их семью: хрупкого здоровья отца, интриг при дворе и надвигающейся тени гражданской войны.

Эймонд почувствовал, как на лице появляется мрачная гримаса, а губы в раздражении поджимаются. Выходки Эйгона не были чем-то новым — они повторялись изо дня в день. Старший брат всегда был любимым сыном, рождённым для короны, но неспособным понять даже основные принципы долга и ответственности. Его улыбка была пустой, лишённой глубины, и Эймонд презирал её всей душой. Как можно было принимать этого дурака за принца, не говоря уж о будущем короле? Эймонд знал: в ином мире, в иной жизни, такие как Эйгон не выжили бы. Они бы погибли в песках, раздавленные собственной слабостью.

— Принц Эймонд. — голос сира Кристона Коля вернул его внимание ко двору, прорвавшись сквозь туман мыслей. Белый плащ лорда-командующего Королевской гвардии развевался на утреннем ветру, а суровое лицо несло на себе отпечаток человека, уставшего наблюдать, как мальчишки играют в воинов. Кристон стоял прямо, его доспехи поблескивали в лучах солнца, и в глазах сквозила смесь строгости и одобрения — он всегда благоволил Эймонду.

— Вы должны сосредоточиться. Возьмите меч так, будто он — ваше продолжение. Не оружие, а часть тела.

Эймонд взял тренировочный меч, ощутив в ладонях грубую текстуру дерева, обмотанного кожей для лучшего хвата. Он был тяжёлым, громоздким — неуклюжая копия того изящества, к которому он стремился в своих воспоминаниях. Принц поправил рукоять, крепче сжав её пальцами, и на миг его разум унёсся в другое время, другое место, другую жизнь. Жизнь, где власть не давалась по праву рождения, а завоёвывалась потом и кровью, где пески Арракиса колебались под ногами, а дыхание смерти витало над каждым лезвием. Он вспомнил тяжесть крис-ножа — священного оружия фременов, выточенного из зуба песчаного червя, — в своих руках.

— Хорошо, — кивнул сир Кристон, наблюдая за движениями юного принца с одобрением. Он скрестил руки на груди, а взгляд оценивающе скользнул по стойке Эймонда. — Похоже, сир Аррик не преувеличивал, когда говорил, что вы рождены быть воином. Вы учитесь быстрее, чем ваш брат, мой принц. Ваши удары точны, а движения — экономны. Это редкий дар.

Эймонд не ответил, лишь коротко кивнул, не отрывая глаз от манекена перед собой. Он замахнулся снова, сильнее, его тело двигалось инстинктивно, как в танце, отточенном годами воспоминаний. Он знал: немногие в этом мире могли сравниться в мастерстве даже с самыми слабыми пехотинцами Харконненов — жестокими, но предсказуемыми. Ещё меньше, таких как сир Кристон, могли надеяться превзойти в бою обычного солдата Атрейдесов, дисциплинированных и верных. Никто из них не мог даже представить себе смертоносность фременов — воинов пустыни, сливающихся с песком, — не говоря уже о грозных федайкинах, элите, способной переломить ход войны одной волей.

Эти мысли вызывали у Эймонда смутное беспокойство: он был всего лишь десятилетним мальчишкой, хрупким и неокрепшим, не способным пока сравниться силой со взрослым мужчиной. Но в глубине души он знал — даже сир Кристон пал бы от его меча, если бы они сражались по-настоящему, без правил и милосердия. Неужели это лучшее, что может предложить Вестерос? Королевство, полное интриг, но лишённое истинной мощи?

Внезапный хохот Эйгона заставил его опомниться. Старший брат бросил спарринг, отмахнувшись от сира Аррика, и, покачиваясь от натуги или простой лени, направился к слуге с подносом — там красовался кувшин с вином, неизменная прихоть принца даже среди бела дня. Эйгон схватил кувшин, налил себе полный кубок тёмного дорнийского вина и с ухмылкой протянул его в сторону Эймонда.

— Не хочешь присоединиться ко мне, брат? — позвал он достаточно громко, чтобы привлечь внимание окружающих: конюхов, слуг и даже нескольких рыцарей, замерших в ожидании. В его голосе сквозила насмешка, а глаза сверкали — то ли от хмеля, то ли от жажды насмешить.

Эймонд проигнорировал брата, целиком сосредоточившись на манекене. Он нанёс удар, и деревянная основа манекена с треском поддалась — не от грубой силы, а от точности, попавшей в уязвимое место.

— Подобные «приглашения» брата лишь отнимают силы, — тихо, но внятно произнёс сир Кристон, стоявший рядом. Его взгляд на мгновение остановился на Эйгоне, и в нём читалось то же неодобрение, что и у королевы Алисенты, — оба видели в старшем принце угрозу их семье.

Эймонд коротко кивнул.

— Не тревожьтесь, сир. До полудня я не пью вино. — он уже собирался сделать следующий выпад, но замер, почувствовав на спине что-то холодное и липкое, просочившееся сквозь ткань туники. Красное, сладковато пахнущее. Вино.

— Ты что, оглох? Или не расслышал, что я говорю? — язвительный голос Эйгона прозвучал у него за спиной.

Медленно обернувшись, Эймонд увидел брата, стоявшего с насмешливой ухмылкой и державшего в руках пустой кувшин. Вино стекало по его одежде, оставляя тёмные пятна на ткани, и капало на плиты двора. Тихо вздохнув, Эймонд повернулся, чтобы уйти, — он не намерен был тратить время на детские выходки, — но замер, услышав, как Эйгон прошипел достаточно громко, чтобы слышали все:

— ...Бесхребетный.

Повисла тишина, прерываемая лишь отдаленным лязгом мечей. Ещё один тихий вздох вырвался из груди Эймонда. Сир Кристон перевёл свой непроницаемый взгляд на Эйгона, но не сделал ни шага, чтобы вмешаться, — казалось, он был доволен тем, что конфликт разгорается сам собой, преподнося урок обоим принцам. Без тени эмоций на лице Эймонд вновь повернулся к брату.

— Бери свой меч, Эйгон, — произнёс он спокойно, снимая испачканную тунику и оставаясь в одной лёгкой рубахе, чтобы ничто не сковывало движений.

— ...А если я этого не сделаю? — Эйгон усмехнулся шире, но в его позе сквозила неуверенность — он привык, что младший брат отступает.

В ответ Эймонд просто пожал плечами, его голос остался ровным, но в нём зазвенела сталь воспоминаний о песках и битвах.

 — По крайней мере, на этот раз никто не сможет обвинить меня в избиении беззащитного ребёнка, — сказал он, медленно сокращая дистанцию, каждый шаг — как шаг фремена по дюнам, полный уверенности и угрозы. Двор замер в ожидании, воздух сгустился, предвещая неминуемую схватку.

***

Огонь в жаровне почти догорел, оставляя в покоях королевы лишь тусклый, мерцающий свет. Воздух казался спёртым, насыщенным остатками долгого, утомительного дня — запахом воска от угасших свечей и слабым ароматом вина, которое Алисента едва пригубила за ужином. Королева стояла у камина, слегка касаясь пальцами каминной доски из полированного дерева, её зелёное платье с серебряной вышивкой драконьих чешуек отливало в полумраке. Она слушала речь Лариса Стронга.

— ...Строители и плотники, которым было поручено поддерживать внешнюю стену Красного Замка, нерационально распределяли ресурсы, — говорил Ларис, не сводя с неё глаз и наблюдая за реакцией с той хитрой проницательностью, которая делала его незаменимым союзником. Он сидел в кресле напротив, опираясь на свою трость. — Пропали материалы предназначенные для ремонта: камень из карьеров Королевской Гавани, дерево из Королевского леса. Ходят слухи, что эти материалы продаются в городе с целью получения прибыли. Некоторые шепчут о связях с торговцами из Черноводного залива, которые платят золотом за такие "излишки".

Алисента нахмурилась, оторвав взгляд от тлеющих углей, где последние искры угасали, словно надежды на мир при дворе. Коррупция? Эта мысль заставила её сжать челюсти — ещё один гнилой плод в саду, где Рейнира и её приспешники сеяли хаос.

 — Я хочу, чтобы виновные были найдены и тихо устранены, — произнесла она холодным тоном, в котором, однако, чувствовалась усталость, выдававшая её равнодушие к подобным мелочам; она знала, что это лишь симптомы куда более глубокой болезни. — Никакого спектакля: ни публичных казней, ни допросов, которые привлекут внимание. Просто замените их верными людьми.

Ларис кивнул, и в полумраке комнаты блеснули его глаза.

— Слушаюсь, Ваше Величество. Всё будет сделано тайно, через моих… людей в гильдиях. Никто и не узнает о вмешательстве короны.

— Однако есть ещё один вопрос — неожиданный визит мейстера Рунцитера в покои принцессы Рейниры, — продолжил Ларис, понизив голос до шёпота, чтобы даже стены не услышали. Он наклонился вперёд, и его трость скрипнула по каменному полу. — Я не могу допустить, чтобы это сошло им с рук. До меня дошли слухи, что принцесса обращалась к мейстеру без ведома короля. Она утверждает, что это ради здоровья её детей, но дело не только в этом. Ходят разговоры, что она пытается заручиться поддержкой Цитадели, чтобы укрепить свои позиции… или даже распространить клевету о здоровье его величества.

Алисента выпрямилась, её пальцы крепче сжали край камина. Орден мейстеров должен был оставаться нейтральным, но Рейнира вечно пыталась переманить их на свою сторону, словно паук, плетущий паутину.

— Орден мейстеров служит королю и королевству, — произнесла она всё тем же бесстрастным тоном, но с внезапной стальной ноткой, напоминающей волю её отца. — А не прихотям его дочери. Убедитесь, что мейстер Рунцитер понимает, в чём заключаются его обязанности. Он должен служить интересам короля в первую очередь — и напомните ему о клятве, данной в Староместе.

— Тогда я ненавязчиво напомню ему, моя королева, — на лице Лариса промелькнула тень улыбки. — Письмом или… личной встречей. Он человек умный, поймёт с полуслова.

Алисента коротко кивнула, постукивая пальцами по рукаву платья — привычка, выдававшая внутреннее беспокойство.

— Что насчёт инцидента на тренировочном дворе? — спросила она, переводя взгляд обратно на Лариса. — Сир Кристон сообщил мне, что Эйгон и Эймонд снова подрались. Это происходит слишком часто, и Эймонд, кажется, начинает терять свою выдержку. Я не потерплю, чтобы мои сыновья стали посмешищем для всего двора.

Ларис наклонил голову, и тень улыбки коснулась его губ, но в глазах сквозила расчётливая осторожность.

— Принц Эйгон имеет склонность поддразнивать младшего брата, — произнёс он мягко, словно обсуждал погоду. — Он позволяет себе высказывания и намеренно насмехается, выливая вино на одежду Эймонда и называя его бесхребетным на глазах у других. Похоже, его друзья среди молодых оруженосцев поощряют такое поведение, не задумываясь о том, как это вредит его репутации и благополучию. Принц Эйгон видит в этом забаву, но это подрывает единство семьи.

Алисента медленно выдохнула, явно расстроенная. Эйгон, её первенец, был рождён для трона, но его слабости — вино, женщины, праздность — угрожали разрушить всё.А Эймонд… он был её опорой, но даже он мог не выдержать такого давления.

 — Тогда поговорите с сиром Кристоном, — приказала она. — Я хочу, чтобы эти "друзья" держались подальше от Эйгона. Принцам — братьям не подобает так обращаться друг с другом. Это сеет раздор, которым Рейнира не преминет воспользоваться.

— Разумеется, моя королева, — ответил Ларис, слегка склонив голову в знак покорности. — Я рад видеть, что именно вы — истинный защитник закона и порядка в королевстве. Та, кто блюдёт приличия, пока другие… колеблются. Ваша преданность традициям поистине вдохновляет.

Губы Алисенты сжались в тонкую линию, но она кивнула, принимая лесть как должное — Ларис всегда знал, как задеть нужные струны.

— Не я одна, — тихо возразила она. — Есть и те, кто понимает. Эймонд… — она замолчала, и её лицо смягчилось при мысли о втором сыне. — Он всегда проявлял больше заботы и вдумчивости, чем Эйгон когда-либо. Я до сих пор удивляюсь, почему его брат стал таким… несобранным.

Ларис слегка пошевелился в кресле не поднимая головы, но его пальцы крепче сжали трость.

 — Принц Эймонд необычайно проницателен, Ваше Величество, — сказал он, и она услышала в его голосе странную нотку — смесь уважения и осторожности, — заставившую её резко поднять взгляд.

— Он говорил с тобой? — спросила Алисента нахмурив брови, сердце ёкнуло от внезапного беспокойства.

Ларис колебался всего мгновение, а затем кивнул.

— Принц нанёс мне визит несколько дней назад, — осторожно произнёс Ларис, понижая голос ещё больше, как будто стены имели уши. — Он говорил о... придворных делах. Он выразил желание воспользоваться некоторыми моими услугами, но тайно — собрать информацию, проследить за определёнными лицами.

Алисента моргнула. Удивление прорвалось сквозь усталое самообладание, когда Ларис упомянул Эймонда.

— Эймонд подошёл к тебе? — переспросила она, её голос дрогнул от недоверия, но в нём звучала и тень беспокойства. Она выпрямилась, оторвав пальцы от камина, и впилась взглядом в Лариса, ища в его бледном, угловатом лице признаки обмана или злого умысла.

— Он был очень внимателен в своих расспросах, — ответил Ларис, не выказывая ни малейшего признака беспокойства. — Но я счёл благоразумным обратиться к вам, прежде чем помогать, Ваше Величество. Я бы не стал переступать границы дозволенного без вашего одобрения.

Алисента перевела дыхание, пальцы судорожно сжали край платья, мысли лихорадочно метались, как птицы в клетке. Эймонд. Её второй сын, такой спокойный, такой решительный. Она доверяла ему, возможно, больше чем следовало для десятилетнего мальчика, но мысль о том, что он сам ищет Лариса — тень двора, чьи сети простирались от Королевской Гавани до Староместа, — вызывала у неё тревогу.

— Я поговорю с Эймондом, — медленно произнесла она, прищурившись и вглядываясь в лицо Лариса, словно пытаясь прочесть его мысли. — Но не об этом. Не о наших договоренностях, не о твоих... услугах. Я не поставлю сына в такое положение. Он еще слишком юн для этих игр.

— Конечно, моя королева, — сказал Ларис, слегка склонив голову в знак покорности. — Возможно, принц хочет помочь вам. Он умён и амбициозен — качества, которые редки даже среди взрослых. Он видит раздор в семье и, кажется, хочет укрепить ваше положение.

Да, Эймонд был и умён, и амбициозен — его острый ум затмевал способности братьев даже в юные годы. Но мысль о том, что он шагнёт в тёмный омут дворцовых интриг, заставляла сжиматься материнское сердце. И всё же… быть может, иного пути и не было.Она сделала глубокий вдох, и её голос приобрёл твёрдость, хотя в нём и звенела настороженность.

— Что ж, Ларис… помогай ему. Но знай меру. Пусть задаёт вопросы, собирает сплетни. Но не допускай его до опасных дел. И я должна знать всё, что происходит между вами. Его нельзя опутывать этими сетями. Пока не время.

Ларис поклонился чуть ниже, его глаза на мгновение встретились с её взглядом, и в них мелькнул знакомый загадочный блеск — смесь преданности и расчёта, которая всегда заставляла Алисенту гадать, где заканчивается его преданность.

— Как прикажете, Ваше Величество, — тихо ответил он. — Я буду осторожен, и все действия принца будут под моим контролем.

Алисента смотрела, как он отступает к двери, мягко шаркая по полу; его трость отстукивала едва слышный ритм, эхом отдававшийся в тишине покоев. У самой двери он остановился, оглянулся на неё с лёгкой, едва уловимой улыбкой.

— Спокойной ночи, Ваше Величество, — произнёс он почти шёпотом, а затем вышел, и тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим щелчком, оставив после себя лишь тишину.

Алисента осталась у очага, мысли путались, сердце сжималось от беспокойства. Эймонд, её умный мальчик, уже ступал в тени, где она сама провела годы, балансируя между долгом и интригами. Она закрыла глаза, откинула голову назад, чувствуя слабое тепло угасающего огня на своём лице.

«Почему ничего не бывает просто?» — подумала она, хотя прекрасно знала ответ: трон требовал жертв, и её дети, как и она сама, были его частью.

В этот момент раздался резкий стук в дверь, вырвавший её из размышлений. Алисента выпрямилась, и лицо мгновенно приняло привычную маску королевского самообладания.

— Кто там?

Дверь отворилась, и в покои вошёл сир Кристон Коль.

— Ворон принёс вести, моя королева, — произнёс он, слегка склонив голову. — Великий мейстер Орвиль говорит, что письмо из Дрифтмарка.