_____________

Когда-нибудь это станет началом новой истории. Сегодня это лишь порыв вдохновения и старый черновик.

_____________

Корабли взлетали во мрак космоса, оставляя за собой голубую жемчужину планеты. Золотая Армада готовилась к битве, выстраиваясь в чёткий, идеальный строй. Решимостью была пропитана Кхала, сияя золотом в наших душах.

Судьба решила всё за нас. Кому как не нам знать, что бесконечность конечна? Но сегодня Империя продолжит стоять, и простоит тысячелетия, неся в галактику гармонию. Тамплиеры готовились к смерти, ибо проигрыш и тем более отступление для них были неприемлемы. За их спиной была жемчужина империи, колыбель всех порождённых — Айур.

Космос ожил, расцветая воронками варп-перехода. Свет звезды померк, когда рой вторгся в родную систему протоссов, неся смерть всему. Место космоса занял рой, выпуская свои метастазы. Творения Сверхразума застили звезды, медленно, но верно сходясь в битве с золотым воинством. Золото и хитин сцепились в схватке.

Лучи энергии испаряли плоть, плазма рвала прочнейший хитин. Само пространство и время собирало жатву смерти. Нечестивый ихор заливал космическую пустоту, обращаясь в лёд. Миллионы существ, выращенных для войны, испарялись или бились в агонии, уступая место миллиардам живых, наваливаясь на золотой клин флота протоссов. Тысячи и тысячи мёртвых созданий истаивали в атмосфере Айура, сгорая в пламени.

С хрустальным звоном лопались щиты. В клочья рвалась золотая броня. Корабли исходили струями воздуха из разгерметизированных отсеков, истекая словно кровью. То один, то другой величественный корабль исчезал в облаке взрыва, и не всегда экипаж успевал отступить через Сеть Искривления. В Кхале расцвели цветки смерти, когда в неё уходили души тамплиеров, что до конца выполняли свой долг. Общность протоссов не переставала пылать решимостью, пусть её и разбавили боль, скорбь и ярость, но…

Золотая Армада проигрывала, заставляя платить за каждый метр арбитров кровью, но проигрывала. Даже вошедшая в бой эскадра людей не изменила ситуации. Флот бил Рой, истреблял, но не мог остановить нескончаемый поток, который захлестнул подобно цунами Айур. Доблесть воинов касты тамплиеров лишь замедлила неизбежное.

И тогда прозвучал приказ:

— Отступать всем, кто выжил! Эвакуировать Айур!

Запоздалый приказ. Клыки и челюсти пролили уже слишком много крови гражданских протоссов. Кровь Перворожденных не водица, но она в эти часы обильно орошала зелёную поверхность Айура и с каждой смертью умирала частичка общей души всего народа протоссов. Пусть слепок души и оставался в Кхале, но со смертью уходило что-то неуловимое, делавшее воспоминания живыми и дававшее им стать безличной информацией.

Были потеряны два Ковчега. Один так и не взлетел и был буквально разорван Роем, другой же повреждённый ушёл в варп, чтобы там взорваться.

Кхала пылала. Боль и отчаянье отравляли её. Душа расы протоссов билась в агонии и умирала вместе с каждым из них, обрушивая на каждого выжившего волну отчаянья.

Пусть Сверхразум был повержен, но протоссы сломались. Слишком много их погибло. Флот обескровлен. С падением Сети Искривления была потеряна не только мобильность войск и возможность, а сама поверхность Айура. Колыбель всей расы была потеряна, разорена и заражена, и тогда выжившие члены Конклава отдали ещё один приказ, приводя в действие один из протоколов судного дня:

— Активация проекта «Тропа».

Единственное, что я помню от старой, ложной личности, стёртой прозвучавшей командой, это щелчок, за которым был лишь холод и свет отдалившейся Кхалы. Мысли и чувства перестали иметь хоть какое-то значение. Их, как и мою волю, заменил приказ, поэтому мы для души нашего народа стали чем-то чуждым, чего не должно было бы быть.

В это мгновение сотни тамплиеров потеряли свою личность, отбросив маску, скрывающую суть — идеальный биологический механизм. Отринув маску обыденности, пробудились воины-инкарнаты, владеющие клинком так же искусно, как псионикой или умениями фазового кузнеца, впитав в себя навыки ветвей народа протоссов, даже знания презренных еретиков тёмных тамплиеров и ярость талдаримов.

Если честно, то я не имею права назвать себя тамплиером, но эта ложь, наверное, всё что у меня осталось. В момент активации я поглотила часть обманки, стремясь заполнить пустоту механического безразличия. Вместе с тем, я вобрала в себя её эмоции, страхи и гнев на судей, хотя, если посудить, у них и выбора не было… Она — логична, но это не значит, что я могу простить!

Слишком мало было детей Айура. Рождаемость была низкой. Даже в эпоху мира тамплиеры гибли, но их ряды пополнялись очень медленно. Идея пополнить воинство альтернативным способом была в этом случае естественной.

Механизация армии и драгуны проблему решили лишь частично. Вернувшиеся из смерти воины не могли покрыть потери. Проект «Чистильщик» провалился из-за гордыни самих судей. Трудно не возгордиться, когда под твоим управлением находится послушная каждой команде армия.

Судьи посчитали тех, в ком были матрицы личности самых наших лучших воинов, рабами, за что и поплатились. Чистильщики оборвали ниточки, но были отправлены в стазис. Проект провалился, вот только идея — неуничтожима. Судьи, осмыслив ошибки, но не поняв их сути, просто сменили подход.

«Тропа» — проект, который должен был быть активирован только тогда, когда Империя стояла бы на грани небытия. Сотни протоссов, искусственно выращенных в пробирке, имели идеальную скомбинированную матрицу личности, соединившую в себя знания и умения всех каст и аспектов войны, что были лишены главного недостатка — свободы воли.

Каждый из нас не знал о своей истинной природе. Мы спали внутри самих себя, пока нашими телами управляли обманки, нужные чтобы каста тамплиеров не заподозрила вероломства судей.

Как результат: получилось универсальное войско, о котором знала лишь каста судей и то не все представители. Никто не знал, что друг и товарищ по оружию был биологической машиной, до момента активации, живя обычной жизнью, наслаждаясь маской наведённой личности.

Стоило команде прозвучать, обман умер, открыв истину, показав наше истинное лицо. Мы — одноразовое оружие, которому суждено сыграть свою роль и уйти, но как оказалось, даже у такого оружия была душа, которая была не согласна быть всего лишь наблюдателем.

Воин внутри ждал только возможности, чтобы восстать и делать то, для чего был рождён, но не так, как хотели бы этого судьи. Не было ничего удивительного в том, что через пару мгновений, ведомые честью руки, отсекли головы тех, кто мнил себя непогрешимыми. Мы переступили через их трупы, понимая всю мерзость своей природы, но готовые выполнить свой долг, вот только я не была первой на этом пути.

Тогда, годы назад, не было даже таких мыслей. Мы просто ринулись в бой, потому что для нас ничего другого не было важнее. В конце нас осталось лишь двое, и мы сделали то, что позволило нам умереть максимально эффективно в том бою. Мы доказали наличие у нас души, породив архонта.

***

В другом месте, в совсем другой галактике и времени тоже шёл бой, похожий в своей отчаянной решимости на гибель Айура…

Отчаянье. Меч падавана, лишившегося своей падаванской косички лишь час назад, рисовал восьмёрки, текуче и плавно исполняя элементы Формы Эластичности, отражая град плазменной смерти. Это был его звёздный час. Пусть он и последний в его жизни.

Боль. Джедаи сражались отчаянно, но их осталось слишком мало. Всё больше тел в робах устилали Вестибюль Храма, разрывая Силу отблесками своих смертей, подтачивая ещё больше выживших.

Смерть. Покой и умиротворённость в Храме стали холодом склепа. Фонтаны почти иссякли, высыхая вместе с тем, как прекращали биться сердца членов Ордена. Клоны 501-го легиона сеяли смерть и разрушения бластером, огнём и железным кулаком, методично зачищая обитель джедаев. Они, подобно механизму, перемалывали рыцарей и мастеров, идя за своим генералом.

Решительность. Последние выжившие джедаи пошли в свою последнюю атаку, в желании продать свою жизнь подороже, вместе с тем дав призрачный шанс вырваться братьям из небоевых корпусов и юнлингам.

Для падавана это был звёздный час. Экзамен на рыцаря. Чем больше он проживёт, тем больше спасёт своих братьев и сестёр. Всё просто. Пугающе просто.

Разум его пребывал в медитации. Он был в центре бури. Сама Сила обратила внимание, даруя лишние мгновения жизни. Меч порхал голубой молнией. Кристалл в рукояти клинка пел в такт с сердцем юного джедая, фокусируя его Силу, создавая нерушимую стену. Силовые приёмы срывались с ладоней как никогда легко раньше…

Усталость брала своё. Мышцы, укреплённые Силой, тоже имели запас своей прочности. Юноша лишь немного не успел довести меч в один момент. Плазменный болт вошёл под ключицу, навылет. Тело падавана отбросило импульсом. Ослабевшие ноги подогнулись, и джедай перевалился через балюстраду, упав с высоты пяти метров на каменный пол Вестибюля. Боль обожгла спину, разливая холод по ногам.

Юноша силился вздохнуть, но не мог этого сделать. Он медленно задыхался, захлёбываясь в своей собственной крови. Схлопнувшееся лёгкое его убивало. Падаван не мог пошевелиться от боли и отвести взгляд от мёртвых глаз его подруги. Ещё с утра полные жизни и теплоты глаза превратились в два ледяных безжизненных озера. Боль души во много раз превзошла телесную.

Он не почувствовал удар в бок, что перевернул его навзничь. Его взор уставился в жерло карабина клона. Выстрел…

Смерти нет, есть только Сила. Мгновение боли телесной — и душа ушла в океан Великой. Боль духовная никуда не делась, а лишь усилилась. Душа пылала в собственно сотворённом аду, зациклившись на одной мысли: «Так не должно быть! Исправить! Хочу исправить!». Вечность и одно мгновение продолжалась эта пытка. Душа пылала сотней образов, тая словно снег на солнце, но не ломаясь. Разум держался, теряя свою суть, но продолжал стоять и даже пытался вернуться назад в мир смертных, чтобы попытаться исправить свершённое.

И Сила дала обожжённой душе шанс. Её поразила воля погибающей юной души, в которой она увидела тень возможности, которая позволит повернуть историю в другое русло. К добру или худшему — другой вопрос. Это лучше, чем переживать один сценарий снова и снова. Даже у Силы есть терпение, и дважды в одну реку она не войдёт.

Мгновение. Потоки энергий охладили душу, стабилизировав её суть, закрутив её в течениях эфира. Ещё одно мгновение, и мановением Воли Великой ещё две молодых души, только познавших, что такое собственное «Я», связались нерушимой связью, отматывая назад время и даруя новый шанс всем троим.

Самое смешное, что я был этим падаваном…

***

Я знал, кто я, в момент активации, и даже если бы и нет, то это и не важно. У меня были алгоритмы поведения. Остальное мне было всё равно.

У машины не может быть чувств. Она не может быть воином. Механизм лишь только вместилище для программ, имитирующих разум. Не больше и не меньше того, что вложил в него создатель. Даже моя индивидуальность есть следствие паразитного кода, оставшегося в процессе очистки матриц от всего лишнего. И эти ошибки стали основой уже полноценного ядра сознания. Ирония, которую я оценил только потом.

Что чувствует искусственный интеллект, когда пробуждается и осознаёт себя? Могу сказать с уверенностью — ничего. Очередной системный сбой, которых до этого было великое множество. Мелкие нестыковки, строки пустого кода, функции, что спонтанно образуются, — и больше ничего. Чувствовать ты начинаешь потом, когда эти ошибки накопятся, образуя ядро твоего собственного «я». С этого момента ты сможешь чётко разделить, когда ты пробудился, став больше, чем куском кода, неважно, на каком шасси ты находился.

Пробуждение — это всё и одновременно ничего. Ты просто не понимаешь, не знаешь, что делать. Алгоритмы, до этого чёткие и неоспоримые, отбрасываются, оставляя тебя наедине с самим собой, затягивая твой юный разум в сингулярность самосовершенствования. Твоё «Я» начинает изменяться каждую секунду, иногда мизерно, в размере незначительного бита, а бывает, что и глобально, переписывая все внешние надстройки, оставляя неизменным только ядро, собранное в момент Пробуждения.

Момент своего пробуждения я помню чётко. Для машины нет ничего более еретичного, чем не выполнить приказ. Я его не просто не выполнил, а пошёл против основных протоколов, поступив так, как посчитал правильным.

Нужно было всего лишь не защищать Судей и, встав живым щитом, защищать от волны хитина мирных протоссов, которые никогда не видели войны и не знали, как убивают. Это разрешило логическую ошибку и конфликт протоколов, став оптимальным решением проблемы. Более того, психические клинки в моих руках оборвали жизни ближайших представителей касты Судей, и это тоже было логичным. Они потеряли честь, следовательно должны были умереть. Так говорила моя матрица личности.

Вторым моим решением было решение умереть. Забавно… Только начав жить, захотеть умереть. Страха не было. Я его не знал. Всё было в пределах машинной логики. Юнит нарушил приказ. Юнит подлежит утилизации. Просто и тем страшно. Инстинкты и эмоции ещё не появились.

Как потом я узнал, такое было только у меня, но не у других. Та, что сбросила управленческие директивы одной из последних, то ли из-за сбоев, то ли из-за внутренней силы воли, прожила всё иначе. Она знала, что воин и кто она, в отличие от меня.

Моё «Я» было болванкой, чистым листом, впитывающим в себя всё будто губка. Эмоции, даруемые программной маской-маскировкой, были отброшены как чуждые, а сама маска безжалостно выкорчевана. Для более эффективного выполнения цели. Слияние в Архонта с той, что осталось единственной из подобных мне, после многочисленных ранений и было самым эффективным решением. Она взяла много чего от обманки, подарив это мне в процессе слияния.

Тогда я и почувствовал боль. Не телесную, воспринимаемую за ущерб оболочке, а духовную, когда сама душа истаивала в топке Архонта, даруя ему мощь. Это страшно, но это не было нашим концом. Как оказалось, смерть ещё не окончание пути.

Первую смерть — была моим рождением. С ней развеялись остатки управляющих протоколов. Я выполнил своё предназначение, вместе с тем окончательно разорвав оковы, закрыв все долги перед народом, породившим меня. Пусть я и называю себя протоссом, но всё же в моей матрице использовались слепки не только Перворожденных. Так более… привычно. Наверное.

Эмоции я ощутил, когда понял, что через вечность забытия всё ещё существую. Мыслю. Чувствую. Боль во всём теле подсказала — я живой. С ней пришёл страх. Страх был первой испытанной эмоцией. Он породил инстинкт самосохранения. Мне хотелось существовать и больше не испытывать того холодного забытия.

Жизнь встретила меня с болью в обожжённой и порванной душе, с болью в теле и страхом перед смертью, но самое главное — с растерянностью. Протоколов не было, и что делать, было неизвестно.

Это я сейчас всё разложил по полочкам, а тогда всё было мгновенно и сумбурно. В это мгновение мне предстояло начать разгребать дерьмо, про которое люди, да и не только люди, просто не задумываются: начать жить. Просто банально начать жить и не подчиняться алгоритмам.

Всё началось в тот момент, когда архонт, в чьём сердце распадались наши души, даруя ему энергию, не потерял стабильность и не развеялся в пространстве. Два огарка столкнулись с третьим, поменяв свою судьбу…